договоры

За следующие пару суток Дима кое-что узнает, когда у него есть силы на любопытство. Против воли медсестер, он наклоняет голову, пока ему меняют повязки, и смотрит на свою грудь. Разглядывает край шрамов от операций, которые делали врачи, и шрамы, которые… остались от ножа. Аккуратно зашитые, обработанные, не очень опухшие, но все еще красные и… блестящие. Они складываются в буквы. В надпись или в какой-то причудливый узор. Дима зовет Германа и спрашивает у него, зная, что может рассчитывать на его прямолинейность. Герман ему говорит перевод надписи, но не говорит, о чем она. Для чего была сделана. Его ассистент, поджимающий губы, на английском отвечает сдержанно: «это из материалов следствия». Ясно. Но к вечеру Дима снова устает и не может спросить Августа. А ночью после кошмара они говорят о том, как Дубин с детства ходил в секции, как он драться учился и в каких олимпиадах любил участвовать, а потом говорят о том, в каких проектах участвовал юный Хольт. «Грехи отца» остаются нераскрытыми. Во второй день он сидит с Мико. Август улаживает дела с работой, хочет перед отпуском лично закрыть пару вопросов, а Вера наконец-то возвращается в приют для животных, по ней там очень соскучились. Мико о расследовании ничего не знает. Она даже не знает ничего про Нику, а когда Дима ей передает слова Чайкиной, сестра Хольта замыкается в себе ненадолго. И они еще немного пытаются вдвоем рисовать, а потом до вечера расстаются. Диму рука еще плохо слушается. Он пытается нарисовать букет, но получается плохо. Сегодня с утра его на тумбочке ждали хризантемы — тоже белые. Август даже не может позволить, чтобы запахи были одни и те же. Телефон бы в руки, чтобы хотя бы фотографировать на память — но ему пока не дают. Говорят, что это навредит режиму покоя. Но зато Августу удалось их убедить, что маленькое недолгое домашнее празднование пойдет на пользу. Дима примерно понимает, почему — в телефоне его ждет кое-какая шокирующая информация, а в кругу родных его от всех бед мира оберегают. Спать хочется все меньше и меньше, и все чаще Дима уже пытается противиться этому желанию — даже не из-за мучающих его кошмаров, а просто потому, что он устал пропускать время. К вечеру к нему снова приезжает Мико, ворчливо отгоняя от себя Бьянку. — Есть уже ужасно хочется, — говорит младшая Хольт. — Я до вашей посиделки не досижу, умру от голода! А эти олухи не понимают, где в городе купить нормальную шаверма! Дубин улыбается, снова пробуя приподняться. Больно до звезд в глазах, но ему это надо. Ему еще весь вечер в кресле сидеть, принимая гостей, и на меньшее он не согласен, а то будет похож на отца мафии на смертном одре. На Аль Пачино, как Дима считает, он смахивает меньше всего. — Но повар же… неплохо ее готовит дома, — говорит он тихо. — Не то, — Мико морщится. — Кстати, мне пришлось переделывать подарок для тебя. Я хотела подарить билеты в тир. Теперь до твоего выздоровления Август достроит тут свой домашний. Мне кажется, он задохнется, если в мире останется хоть что-то, что он может тебе подарить не сам. Дубин смеется уже громче — и даже сильнее болит в груди. Мико, слыша его, улыбается шире, понимая, что может не сдерживаться. — Мы поедем в отпуск после празднования. Он говорил? — начинает Дима. И по вскинутым бровям понимает, что не говорил. — Вдвоем, если что! — уточняет Дубин. И Мико закатывает глаза, вздыхая. Даже какие-то благословения на японском бормочет от облегчения. — Наконец-то, — слышит парень. — А он не говорил, где я останусь? Наверное, здесь, а то ему обязательно нужно, чтобы кто-то за мной присматривал, а корпоративные крысы с этим не справляются. Она права, Август предпочтет оставить Мико на попечении близких доверенных людей, а Дубины, кажется, единственные в мире люди, которым он доверяет полностью и безусловно. Вера, наверное, может вить из него веревки — при Диме она еще не пробовала. — Нет, — говорит он. — Спроси за ужином. Хольт фыркает, а потом крутит колеса коляски. Медленные передвижения ее бесят, конечно, но вслух она не жалуется. — А этот Гром будет на празднике? — спрашивает она с задумчивым лицом. — Который огромный и бесячий. — Будет, надеюсь. А что, он тебя успел обидеть? — вроде бы, стоит удивиться, что Игорь как-то умудрился в больнице поругаться при требовании вести себя спокойно, но очевидно, что у него бы не получилось. Вот его общение с Августом — это сюрприз! — Такую хрень несет. Удивлена, что его раньше не уволили, — Мико ворует со стола у входа пепельницу. Дубин уже открывает рот, чтобы сделать ей замечание по поводу кражи — зачем это ей понадобилось?.. И тут запоздалый шок прошибает все тело. — Его уволили? — спрашивает он. Мико сначала хмурится, а потом кривит губы от стыда. — Я тебе не говорила, если что, — произносит она. — И я особо ничего не знаю! Статьи и стримы на русском были! — Статьи и стримы? – аж голова начинает раскалываться. Игоря публично уволили. Героя Петербурга публично уволили. Да весь Питер, наверное, стоит на ушах. Понятно, почему никто ему не говорит об этом — у Дубина уже мигрень! — Мико, — зовет он, щурясь от боли. — Я ничего не знаю! – быстро и тихо повторяет она. — Дай мне свой телефон. А то я расскажу, что это ты проболталась. И скажу про пепельницу, — голос некстати шепелявит и гундит, последнее от усталости. — Я тебя не боюсь. Лучше пускай мне влетит, чем тебе станет хуже, — говорит она хмуро. — Пожалуйста. Als.. blief, — повторяет на нидерландском, как помнит. — Alsjeblieft, — поправляет девчонка. — Мне не будет хуже, если я посмотрю, — говорит Дубин. — Хуже будет… если не узнаю. Она сдаётся.

***

До возвращения Августа, а случается это где-то через час, Дима спит. Ему дают лекарства, дают немного травяного чая, а после такого он не в силах сопротивляться сонливости. Появление электрического гула вызывает в теле дрожь, Дубин открывает глаза как раз тогда, когда помощники снимают с Хольта рубашку. — Kitty, — конечно, Август чувствует на себе его взгляд. — Будем собираться на ужин? — Ага, — Дима даже не пытается делать вид, что ему не больно. — Можно я кофту свою надену? Там есть такая серая, с замком на воротнике… Хольт оборачивается к нему торсом. Дима видит на теле гаснущие синяки. Желто-зеленые. Вид возвращает его к неприятным воспоминаниям об осени, а оттуда — к Отто, а от него — к недавним событиям. Мурашки его пригвождают к постели, но это не длится долго. Стоит Августу начать намурлыкивать Римского-Корсакова, ступор отходит на второй план. На Хольта набрасывают домашнюю рубашку-поло — очередная цветастая, из шелка. Он даже не заправляет ее в брюки, а застегивает сам, подходя к Диме с улыбкой на лице. — Я все еще поражаюсь, что тебе только двадцать четыре. Ты слишком взрослый для такой цифры, — признается он. — Может быть, теперь я даже старый, — бормочет Дубин. — Good Lord! — Хольт смешно закатывает глаза, а потом мягко целует его в щеку. — А кто же тогда я, почти тридцати лет со своим скелетом? Косчей? Дима не выдерживает и смеется. Вообще-то, Августу очень подходит роль Кощея. Следует запомнить и нарисовать. Среди первых гостей, конечно, приезжают Вера с мамой. Дима сам встаёт. Встать с чужой помощью — не очень-то и трудно. Медленно, аккуратно, без резких движений, с опорой. Голова, конечно, ужасно кружится, но приятно ощущать, что ноги чувствуют землю, что спина может его удерживать, и в таком положении у него даже меньше болят плотно завязанные плечи. Именно в этот момент, когда он стоит на ногах, в спальню врывается Игорь. Еще бы охрана смогла его удержать. — Наш малыш ходит! — восклицает он. — Первые шажки! Дубин краснеет, но шутки куда приятнее жалости. — Привет, — говорит Дима. — Эх, за уши не потягать, — друг подступает ближе. — Не помочь? — Давай, — Дима кивает ассистентам, давая понять, что его можно доверить в чужие руки. И Игорь, такой огромный, шумный, пропахший улицами, всегда жесткий, очень аккуратно обнимает рукой, обхватывает, цепляет подмышкой, жутко сутулясь, и твердо ведет в кресло-каталку — получше той, в которой Мико бороздит коридоры особняка. Дубин думает, что ему даже повезло, что на голове повязка — в прошлый раз Игорь ради шутки чуть не оторвал ему уши, и те были красными и опухшими еще целые сутки. Усадив его в кресло, Гром начинает напевать что-то про себя. Вроде бы веселое. И везет его — дальше, из спальни в пред-спальню, потом в маленький коридор, а затем в прихожую, где уже активно накрывают стол. И к этому моменту он распевается достаточно, чтобы начать слова: — Ах я играю! На гармошке! У прохожих! На виду! К сожалению!.. — День Рождения только раз в году! — со смехом подпевает Вера. — Пара-пара-пара-пара-пара-пара-па! — продолжает Игорь. Дима, и без того густой от стыда, находит утешение в лице мамы — она улыбается по-доброму, светло, и одета, как на парад! Лучше, чем в театр! — Это что-то вроде «Happy Birthday To You»? — спрашивает Мико, одетая в рваную готскую футболку. — Из советского мультфильма, — отвечает Дима, нервно улыбаясь. — Я смотрю только "Смешариков" , — младшая Хольт отмахивается от них, снова утыкаясь лицом в телефон. В столовую им незачем было бы ехать — компания скромная, далеко от спальни (палаты) лучше не уходить, а в их прихожей предостаточно уюта, предостаточно места для всех. Августа не хватает — Вера говорит, что он ушел поговорить по телефону. А потом он возвращается — а вместе с ним горничные с каталками. На каталках — много тарелок. Дубин даже не в силах разглядеть каждую. Он видит картофельное пюре, красную рыбу, запеченное мясо, но ему, пока, разумеется, что-то тверже картошки есть не рекомендуется. Вера ему передает немного рыбного филе. Дима одной рукой прекрасно справляется, хоть и устает немного. Рыбу ему до этого не давали, и она до того вкусная, что он даже через усталость и боль кушает с аппетитом. — …И я из него вытянула два метра провода! — Вера рассказывает про очередную операцию на очередном щеночке. — Хорошо, что для самой плойки пасть маленькая еще. Мико сидит с голосовым помощником, чтобы примерно понимать, о чем речь. И, дослушав, она вскидывает брови. — А что самое смешное ты вытаскивала из животного? Август еле проглатывает чай (у них он вместо алкоголя) и переводит вопрос. — М… Кошка проглотила компьютерную мышь, — с усмешкой говорит Вера. Дима едва смеется, опустив руки, и сразу привлекает внимание Августа, а следом за ним и все остальные, наконец, слышат эти хриплые вздохи. — А мне понравилось про собаку фокусника, — говорит он. — О! — сестра улыбается шире, а потом поясняет остальным. — У фокусников такие есть палочки, из которых цветы появляются, платочки. И собака фокусника проглотила маленькую капсулу из этой палочки, куда помещаются все эти платки. Капсула в желудке раскрылась, а я вытаскивала всю эту пеструю веревку. Три метра! Они с Мико хохочут, мама начинает рассказывать про то, как у нее на даче соседка пытается пристроить буйных котят, а Дима, пользуясь моментом, наклоняется к Игорю, который сидит рядом. — А как там Сергей и Олег? — спрашивает он. — Серега работает, — говорит Гром. — Сейчас мастерит мобильное приложение для немецких активистов. Там что-то планируется с помощью беженцам. Волче начал смотреть «Кондитера», пока что из дома никуда не выйдет, держу на поводке. — А ты? — спрашивает Дима. Между ними висит небольшая пауза, буквально слышно, как крутятся в мозге Игоря шестеренки. Дубин усмехается. — Я уже знаю… Ну, ты-то сам в порядке? — В порядке, — кивает Гром, но улыбка его становится печальной. — Я же сам решил уйти. Не ощущаю себя честным человеком, когда приходится всему миру врать. Должна же быть какая-то справедливость… Просто пока не могу догнать свои собственные принципы. Диме все больше хочется знать о том, что случилось в участке. Могло ли быть так, что это и правда Игорь убил Шрайбера? И сможет ли Дубин его за это судить? Интересный вопрос. Отто даже не видится ему больше человеком, Дима не может его представить разумным существом, когда перед глазами — сплошь образ собственной травмы. Свои принципы и ему надо догнать. — А ты еще общаешься со своим психологом? — спрашивает Дима. — Держу контакт. Психику лечить труднее, чем простуду, — Игорь подмигивает. — Хочешь взять номерок? — Хочу, — признается Дубин. — Тогда скину Вере, — Гром кивает. — Что ты там мне скинешь? — спрашивает сестра Димы. — Видео про фокусников с собачками, — отвечает Игорь. Дима чувствует, что он, кажется, наелся. Затем приносят торт. Он маленький, в синей глазури, с фигурками собачек, которые сделали с его набросков. Вот он в виде собачки, вот Игорь, вот Юля, вот собака-Прокопенко, собачка-Вера, даже собачке-Бьянке есть место. Вместо Августа фигурка желтенькой молнии сбоку, и так даже лучше — Август не хочет признавать, что из него получился бы отличный доберман. Свечки в виде числа «24» горят не очень ярко, маленькими пламечками, и задуть их смог бы даже ребенок. — Загадай научиться рисовать котов! — смеется Мико. Дима ей улыбается, а сам думает: он всегда загадывал счастье, здоровье близких, исполнение своей мечты — стать уважаемым следователем, уничтожить криминал. Любой из его близких здоров, а если заболеет — у них есть все, чтоб друг друга вылечить. Они счастливы, потому что знают, в чем их счастье. Собственная его мечта неидеальна, и для ее исполнения ему надо работать самому, а не только желать. Что ему еще загадать? Любовь? Август смотрит, не отрывая глаз, и ему искренне интересно. В его глазах предостаточно любви. Загадать, чтобы все было, как раньше? Ох, какое же это оказалось шаткое время. В прошлом было мало уверенности — в самом Диме, в окружающих людях, в мире и его безопасности. Загадать счастья? Для счастья тоже надо будет много работать самому. Да он и так счастлив. Счастлив каждый день. Дима загадывает научиться рисовать котов, а потом одним выдохом задувает обе свечки. Потом, пока все едят торт, ему дарят подарки. Мама дарит вручную связанный шарф — из кашемира! Мягкий такой, и очень теплый. Конечно, весна близко, но до теплых времен Диме очень пригодится мамин подарок. Вера дарит ему запонки и носки — и все с собачками. Дубин, хоть и сильно устал, не может не улыбаться. Блин, это лучшее, что можно надеть с парадным костюмом! Игорь дарит, что удивительно, книгу. Книга про лучшие шахматные ходы, сборник самых ярких партий первой половины двадцатого века — основы основ современных шахмат! — Это от учителя ученику, — говорит Гром. Дубин открывает форзац. На нем надпись сверху «Ф. Прокопенко, 1970 г», слегка даже подтекшая, а снизу свежая подпись «Тому, кто любую уловку разыграет с неожиданной стороны» почерком Игоря. Ах, уловка. Дима пытался ее применить, и так и не понимает еще, больше он проиграл или выиграл. Но это точно очередной опыт. Неожиданный розыгрыш, лучше слова и не подобрать. — Спасибо, мастер, — говорит Дубин с усмешкой. Потом дарит Мико. От нее Дима получает целую коллекцию игр на дисках. Игры какие-то недавние. И все для приставки. — Поиграешь через приставку Августа. Он все равно про нее забыл, — девчонка с ухмылкой смотрит на старшего Хольта исподлобья. Тот с достоинством встречает ее взгляд, терпеливо вынеся насмешку. Наверняка найдет, чем потом ответить, но пока что сделает вид, что он взрослый дядя. — Спасибо, — говорит Дима. Младшая Хольт от его благодарности светится. Вера тоже хочет посмотреть на игры — она сама не играет, но смотрит разные летсплеи. Говорит, что сама бы с радостью сыграла, и у них с девчонкой начинается диалог — Дубина же может сыграть с Мико на ее приставке! А потом его руки под столом касается рука Августа. Дима ему улыбается — насколько он добр сегодня, раз позволяет всем наговориться, прежде чем украсть все внимание на себя. — Пойдем отдыхать? — спрашивает он шепотом. — А как же твой подарок? — шепчет Дима в ответ. Хольт кивает. А потом театрально стучит по кружке чая ложечкой от торта. Мико закатывает глаза. — У меня все немного проще, — говорит Август. — Так как Диме дали отпуск, мы поедем на отдых. Первый пункт — Амстердам. — О, Август, — мама всплескивает руками. — Такого ему никто не дарил, Дима даже море видел только в детстве. Дубин опять стремительно краснеет. Хольт же и правда переберет все подарки мира, которые может подарить, и не оставит Диме ничего, чему он еще не успел бы порадоваться. Теперь наверняка задумает отвезти его на юг, к морю. — А ему уже можно путешествовать? — спрашивает Игорь. — Вроде как, режим покоя. — Если бы не было способа сделать путешествие осторожным, я бы не стал все затевать, — говорит Август. Дима видит, что Мико кусает губу, наблюдая за братом очень внимательно. А потом ее отвлекает Вера очередной болтовней на полутонах. И к ним присоединяется Лилия Андреевна. — Начнем с поезда. Это дольше, но нагрузки небольшие, — Август пожимает плечами. — К тому же, в поездах есть особый… vibe. — Атмосфера, — кивает Дима. — И правда. — Ну, поправляешься ты быстро, — говорит Игорь, не хлопая по плечу, но делая вид, что хлопает. — Через неделю уже, наверное, будете покорять Эверест. Дубин не удивится, если и правда поедут к Эвересту как-нибудь потом, когда вернутся в Россию. А пока что он смотрит на свою тарелку с едва тронутым кусочком торта, улыбается, и снова начинает медленно моргать… А потом под ним все пропадает. Пропадает твердая опора, затем появляется, и он опять к ней прикован, не может пошевелить руками и ногами, не может даже повернуть голову. И будто лежит в воде, вся спина промокла. А в лицо бьет жар. Запах крови. Вокруг темно. Он видит слабые очертания — закопченные коробки. Чувствует легкое дыхание смерти — пока еще где-то вдалеке. А потом слышит рев животного. Слышит хриплое дыхание, чувствует, как на него наступают тяжелыми лапами. Боль расползается, острые лезвия погружаются в руки, в бедра, потом впиваются в грудь поглубже, и затем его голову словно насаживают на вертел и крутят над костром. Ее печет. — Это все был сон, — рокочет неизведанный уродливый зверь, нависающий над ним. Когтистая лапа обращается в руку, закованную в перчатку. — Выспался? Теперь пора подыхать… В горле ком, а на языке привкус железа. Он захлебывается кровью? Он вот-вот умрет. Смерть дышит уже ближе, но его всхлипы даже не могут вырваться наружу. Лезвие впивается в грудь. Обручем сжимает голову, а кости трещат, дробятся. Дима поворачивает голову кое-как, и видит зеркало, а в нем — себя. И его грудь распахнута, а из нее плещет кровь, и в чьей-то руке стучит его сердце. — Дима. Просыпается Дубин от собственного подавленного крика, но его тут же заглушает замечание Августа — ровное, сделанное стальным тоном, бескомпромиссное. — Дима. Ты проснулся. Ты дома, — говорит он, держа руку на его щеке. Его быстро можно найти в темноте, позвоночник светится. Нет ни крови, нет огня — есть лишь холодный голубой маяк во мраке, есть запах разряженного воздуха и чертовых лекарств, запах сладкой глазури, оставшийся от торта каким-то образом до сих пор. Есть теплая ладонь, которая стирает испарину с его лица. А влага под телом — холодный пот. — Правда дома? Включи свет, — просит он сдавленно. Август дает команду в коммуникатор — свет включается. Дубин щурится от него, но пытается все разглядеть, насколько зрение позволяет. Да, они в спальне. И экраны все еще здесь стоят, никуда не делись. Рукой он почти путается в проводе от капельницы. — А Отто умер? — выпаливает он. — Да. Точно умер. Я видел тело в морге, — Август гладит по голове, по шее, а потом ненадолго отпускает. Дубин тяжело моргает, ощущая, как ноет и горит тело. Кажется, что еще немного и пойдет вонь горелой плоти. Если тело в морге, то он может воскреснуть, точно может воскреснуть, и он за ним вернется… Тела касаются холодные влажные салфетки. Так полегче. Гораздо легче. Август осторожно утирает с его лица и шеи пот, а потом еще трет и руки — одну без повязок и пальцы под гипсом на второй. — Вода? — предлагает он, поднося стакан. Дима охотно делает несколько жадных глотков, а потом ему и правда становится куда легче. Он потихоньку приходит в себя. Снова оглядывается, видит на тумбочке Августа маску — недавно совсем доставал. — Ты как? — спрашивает Дубин. — Я? — Август качает головой, а потом расслабленно садится, неумело разминая свое плечо. — Нормально. Сердце немного ныло, сейчас перестало. Похоже, мы оба начинаем уставать от долгих ужинов. Точно, ужин… Получается, он уснул за столом. Что ж, к этому все и шло. Он хотя бы успел послушать истории родных, посмотреть на них, чтобы в очередной раз успокоиться. — Хотел признаться, — говорит Август. — У меня через пару недель будет операция. — Тогда, может, лучше никуда не ехать? — сразу хмурится Дима. — Наоборот — если она застанет меня в Амстердаме, там будет проще, — Хольт берет его за ладонь, переплетает их пальцы. Дубин охотно сжимает его руку, а потом старается подползти поближе, но получается только ворочаться — ноющим телом управлять сложно. Август сам придвигается, прячет его лицо на своей груди. И в очередном контакте Диме становится… почти хорошо. Кажется, у него были спазмы в ногах — теперь их нет. В голове немного светлеет. — А что за операция? — спрашивает он. — На сердце, — говорит Хольт. Дубин едва отстраняется, стараясь посмотреть вверх, разглядеть лицо, убедиться, что ему не послышалось. Операция на сердце — а он задумал отпуск! — Это уже очень давно распланировано, — спешит успокоить Август. — Больше того, детали операции разработаны еще несколько лет назад. Мне в течение жизни прогнозировали несколько таких, и пока что, к счастью, нужна лишь одна. И, если гарантий недостаточно, я готов рассказать, как к этому готовился Герман. Я не шучу, там многолетний проект. Разве могут Хольты делать что-то без запасного плана? У них каждый шаг распланирован разными ходами, а уж тем более такой шаг, от которого зависит здоровье Августа. И все равно, снова становится страшно, уже не за себя. — Если бы там было что-то, чего стоит бояться, я бы не стал рассказывать, — Август знает толк в аргументах. — Так что в Амстердаме нас ждет настоящий отдых, потому что работать я там не собираюсь. Ну, хотя бы недельку. Он все еще очень забавно выговаривает уменьшительно-ласкательные формы. Дубин цепляется за это щекочущее чувство умиления, старается задержать его в себе, пока снова утыкается носом в чужую грудь. Прямо в хлопковую футболку, сухую и теплую, пахнущую его телом. Сомнения, конечно, остаются и никуда не пропадут. Но глупо было бы никогда не сомневаться, особенно после всего случившегося. — Куда бы хотел поехать потом? — спрашивает Август, играя с торчащими из-под бинтов пучками волос. — Я к морю хочу. Чего и требовалось ожидать. — Давай к морю, — бормочет Дима. Чем дальше от сырой прохлады, снега и… огня, тем лучше. Может быть, к тому моменту уже гипс с ноги снимут, можно будет ходить. Он зайдет в воду по колено. Потрогает морскую пену. — Я всегда думаю о море, — слышит он. — Когда-то в детстве, как ты, был там последний раз, а потом уже больше не смог, и не смогу его потрогать. На яхтах плавал, водил катер, смотрел на него, даже сам ловил рыбу. — Сам? На удочку? — спрашивает Дубин с улыбкой. — Ну, не так. Я управлял процессом, — признается Август. Дима едва вздрагивает, усмехаясь. Зуд от боли снова становится привычнее. — Отец водил меня на море, все время, но только до инцидента, а потом старался со мной не пересекаться, — вздыхает Хольт. — Ты говорил, — Дима помнит. — И у тебя в спальне есть панорамное окно с аквариумом. Или это стена, вернее сказать? — Стена, — соглашается Август. — Частичка океана. Да, им обоим точно надо на море. Надо сомневаться, но верить, что все будет хорошо. Надо думать об этом. Надо мечтать — а мечтать теперь тоже страшно. Вот бы Игорь поскорее номер психолога сбросил. Надо думать о чем-то другом. Вот, как Август. — А что ты думаешь о море сейчас? — спрашивает Дима. — Представляю коралловые рифы. И тебя рядом, — отвечает он. — Представляю, как дарю тебе… как это? Pearl. — Жемчужина. Дубин тоже представляет. Ему кажется, что она не белая, она серая, блестящая, и всегда приятно холодная, и что легко ощутить свежесть, когда на нее смотришь, прямо как с Августом. — А можно и я тебе подарю что-нибудь? — спрашивает Дима. — Я приму все, — соглашается Хольт. — И даже если я предложу тебе сердце? Свое сердце, — говорит Дубин, как только это приходит на ум. — Тогда исключительно с рукой в комплекте, — азартно улыбается Август. Дима перекидывает через него руку, улыбаясь. — А ты правда возьмешь? — спрашивает он. — Такие сердце и руку? Я готов об этом умолять, — со всей серьёзностью заявляет Хольт. — Никаких шуток. Дима трется о его грудь носом, а потом слегка отстраняется, чтобы посмотреть на Августа — и правда, не кокетничает. Получается, он бы правда… позвал его замуж? Лицо горит теперь не только от боли, но еще и от румянца, наверняка странно покрывающего синяки и ссадины. Он бы его позвал после всего этого? Позвал бы вот таким? Побитым, обыкновенным полицейским из неполной семьи со скандальным другом? Дима понимает, что и сам теперь не улыбается. — А ты бы за меня вышел? — спрашивает Хольт. Дима снова смотрит на него. А потом запоздало понимает — Август боится, что это он не достоин! Боится, что это за него замуж не пойдут! Конечно, у него есть… нюансы. У него есть прошлое. А у кого нет своих тяжелых моментов? К тому же, главное — желание меняться, шаги навстречу. Август это умеет, он все доказал. — Да, — говорит Дима. — Конечно. Просто не думал, что ты хотел бы выйти за меня. Это же серьёзно. Хольт вскидывает брови, а потом прикрывает глаза, делая терпеливый вздох. И сам краснеет. — Я сейчас приду. Don't… Не смей засыпать, — деловито поручает он, выползая из его рук и вставая с постели. Дубин ложится обратно, но потом старается приподняться. В голове шум небольшой, и боль пробуждается с новой силой, стоит двинуться, но и в этот раз привыкнуть можно. Дима осторожно садится в изголовье, потом трогает себя за грудь. Так жжет, будто бы швы разошлись, но все в порядке. Конечно, будет жечь, у него круглые сутки все активно заживает. Когда Герман останется доволен результатами томографии черепа, начнут колоть еще одно лекарство, и вот там уже будет нереально больно. Мико докажет. Хольт не просто возвращается, он прибегает. К этому времени Дима уже успевает узнать, сколько сейчас времени — где-то три часа ночи. Проспал долго, но и за день неслабо утомился. И, кажется, потрясения еще не закончились. Август садится на край кровати, с его стороны, одну руку кладет ему на бедро. Дубин кладет ладонь сверху. — Я ждал более подходящего момента, — у Хольта… дрожит голос? Ой. Дима крепче сжимает его руку, а потом во второй руке видит коробочку, синий бархат. Красиво переливается. — Ты это планировал? — удивляется он. Глупый вопрос. Конечно, он планирует все. Просто… как давно? Как давно он уже решил, что хочет связать с ним жизнь? — Ja, — очень просто кивает Август. — Может быть, месяц. А впервые подумал об этом на рождественском рауте. Покрутив коробочку в руке, он открывает ее. Кольцо блестит, но не из-за алмазов, золота или чего-то еще несметно дорогого. Металл белый, сплошной, не слишком тонкий, как для девушек, и не похожий на грузный перстень. — Так ты за меня точно выйдешь? — спрашивает Август. Дима смотрит на него, едва хмурясь. Это из-за миопии ему тяжело все разглядеть? Или из-за усталости? Или из-за слез? Он улыбается, робко, скромно, и тянет Хольта к себе за руку, упрашивает обнять. А затем кивает. — Лучше скажи, иначе я засомневаюсь, — аккуратно говорит Август. Дима тихо смеется. — Да. Yes. J-ja. Как еще сказать? Август не просто его обнимает, а немедленно начинает целовать, и особенно требовательно и радостно — в губы. И он дрожит. Дрожит и не прячется. Лезет под руки, трется носом и щекой, а Дима поворачивает к нему голову, прикрыв глаза, и ему до того радостно, что даже не описать. Это даже не осмыслить. Вот этот солидный мужчина, самый молодой магнат Европы, самый пугающий, страшный, самый хитрый, самый требовательный, пожизненно больной и всегда энергичный — это его мужчина. На самом деле его. В самом серьезном смысле. Кольцо приятно холодит палец, отражая свет от сильно гудящего позвоночника. Аппаратура работает с помехами, но недолго. На следующее утро цветами уставлена уже вся спальня.