договоры

Августу кошмары не снятся последние пару дней. Во-первых, еще очень свежи впечатления от помолвки. Вряд ли обычное предложение дома можно сравнить с помолвкой в аристократическом понимании, но Хольту так сильно плевать, что даже гордость берет за самого себя. Пока что ему даже ничего не снится. Просыпаясь, он вспоминает изумленный уставший взгляд, который превратился в совершенно счастливый и бодрый, как только ему задали тот самый вопрос. И засыпая с ним в одной тесной постели, в условиях качки, с быстро мелькающими за окном деревьями, Август думает лишь о том, как им обоим было страшно. Хольт правда был уверен, что ему откажут, он даже заготовил ответ, что все в порядке, он будет ждать столько, сколько нужно — не пригодилось! Дима носит кольцо, не снимая, и он даже не побоялся оставить его на руке, когда прощался с родными перед поездкой. Разумеется, Веру и Мико это ничуть не удивило. Единственное, что их волновало — чтобы свадьбу не смели сыграть без них. Димина мама ничего не поняла, пока не спросила лично у Августа, и тот ей признался, что это правда. Тогда он заслужил самые теплые и самые материнские объятия в своей жизни. Может быть, впечатления от них — вторая причина, по которой он все еще спит спокойно. Игорь Гром столько раз закатывал глаза, что чуть не упал в обморок, но все равно друга крепко обнял и чуть не приподнял над собой, но тут же едва не получил по голове от Веры. Дима ни в коем случае не обиделся, даже если ему было страшно больно — они же оба будут друг по другу эти месяцы скучать. Наверное, странно было смотреть на генерала Прокопенко, который тоже пришел их проводить. Между ними с Игорем часто велся немой диалог, в который никто больше не был посвящен, и он точно касался Димы. Столько взглядов, глаза на мокром месте, какие-то неловкие отеческие объятия, и скромный выбор слов для прощания. Август поначалу думал, что старик очень сильно к Дмитрию привязан, просто до этого на людях не показывал, он же всегда был для Дмитрия фигурой отца, а отцы бывают неловкими… а потом он понял, что Прокопенко просто знает. Конечно, Гром наверняка ему, как сын, рассказал правду, а товарищ генерал теперь не может смотреть на Дубина спокойно — и Диму это тоже мучает. Хольт просыпается от очередного слабого мычания — не своего, разумеется. И когда Дима, который спокойно спал лишь вчера, приходит в себя, он признается, что ему страшно думать о возвращении домой, о возвращении к работе. — А могу я в России оставить свою фамилию? Ну, то есть… чтобы не было проблем с общественностью, — он сразу старается найти оправдание. — Ты будешь брать мою фамилию? — Август удивляется. Кажется, Дима намерен исполнить все его мечты, и, что самое интересное, у него это получается без каких-либо средств, просто так, часто сюрпризом. Дубин жутко краснеет и часто моргает — у него и так болят глаза, Хольт в курсе, но тут, видимо, опять почти плачет. — Извини, думал, ты захочешь… То есть, надо будет или позволишь… — Дмитрий, — Август немедленно над ним нависает, — а я думал, что не захочешь ты! Поразительно, сколько между ними еще может быть ситуаций, похожих на ситуацию с помолвкой! — Я не захочу? Я с января думал, как это может звучать. Хольт считал, что добить его невозможно, что ну не может он стать из-за помолвки счастливее, что вот просто достиг потолка, а потом Дубин вот так просто говорит, что пока Август обдумывал предложение, Дима, ничего об этом не зная, сам мечтал, что его позовут замуж. Приходится дальше разговаривать с маской, а то он, все-таки, сломал медицинскую аппаратуру. Когда недовольный Герман и ассистенты уходят, чтобы заказать новые посреди ночи, Дубин, видимо, решает, что можно и добить, пока еще не привезли новую технику, потому что робко говорит. — А я… я подпись уже придумал. И тренировал ее. Хольт думает, что он всерьез может расплакаться. Этого не может быть, от любви же только в кино плачут. Дмитрий ван дер Хольт. Подумаешь, и уже слезы радости наворачиваются. — Август, ты плачешь? — удивляется Дубин. — Ни за что, — говорит он с улыбкой, а потом шмыгает носом. Это, наверное, кровь, да. — Покажешь подпись? Кошмары пока не дают о себе знать, но они вернутся, как вернулись к Диме после одной спокойной ночи. А пока что Август с радостью отсыпается, держа Дубина за руку так долго, как только может себе позволить. Их будят лишь однажды — во время скорой остановки в Москве, — но оба такие сонные, что не хотят даже подняться, а потому уже утром просыпаются в Беларуси, пропустив еще две долгие остановки. Август встает первым по привычке, в семь утра, как штык, а Дима в этот раз, похоже, чутко спал, так что сразу же следом открывает глаза. Ему точно больно, пора снова принимать лекарства, и в такое время он обычно молчаливый, хмурый, а иногда даже по-настоящему ворчливый, но сейчас его kitty стоически переносит боль и до последнего не хочет отпускать руку Хольта. Аж сердце рвется сильнее, так не хочется его оставлять. Для него-прекрасного Август выбирает белые розы, а на завтрак — омлет скрэмбл. Банальные вещи, но для переизбытка эмоций нет ничего полезнее успокаивающей банальности. До обеда он собирается свериться со всеми отчетами, это ведь даже не работа. Работа — это ездить в Башню и проводить десять собраний в день с разными отделами, успевая разобраться и с восстановлением филиала и с его нынешними делами, так еще и загадывая на грядущее. К лету они с Димой вернутся в город, так как фестиваль технологий никуда уже не перенесешь и не отменишь. А до лета ведь осталось так мало. Почему в году всего двенадцать месяцев? Почему удобный сезон в году лишь один? Детские вопросы, просто чтобы побеситься. Для начала — отчеты медиков. Отчет на Диму, как самый важный, отчет на Августа, как требующий постоянного внимания, и отчет на Мико, который дается теперь раз в две недели. В Амстердаме, при продолжающихся хороших обстоятельствах, Дубин начнёт прием препарата IX, и к концу месяца сможет уверенно ходить, а к середине следующего, зная его, начнет и бегать, а то и вообще затеет хорошие тренировки. Они его застанут на теплом море. Отлично. Одновременно с Димой Август начнёт свое лечение, но сам бегать сможет совсем не так скоро, а уж про тренировки и говорить нечего — запрет Германа он бы с легкостью обошел, но тот наверняка применит тяжелую артиллерию и посвятит Диму в курс лечения, а там обойти, обмануть или перехитрить нельзя, а убедить будет невозможно. Отчеты на Мико радуют — наконец-то, наступает ее активный период приема препаратов. Последняя стадия испытания ее лекарства закончится через три дня, отчеты пришлют внепланово, доктор сразу напишет о своем решении. Может быть, к лету и его сестра станет бегать. (Может быть, на собственной свадьбе он с ней сможет станцевать). После медицинских отчетов идут технические. Аж читать больно. На это уходит битый час. Потом идут организационные, там дела уже получше. В Берлине к их прибытию все готово, Амстердам и вовсе в любой момент будет готов, даже если они прямо сейчас примчатся на вертолёте. Там у Хольтов все схвачено всегда. Потом Николь рассказывает, куда перенесена часть встреч; уточняет, что Ярвик решил лично поприветствовать их на вокзале. Видимо, сильно не терпится увидеться. Августу даже приятно, что его настолько не хватает, раз готовы на перроне перехватывать. И к Диме он возвращается, чувствуя из купе запах завтрака, роз и кучи этих мазей, таблеток и напитков. Самому даже становится немного дурно. Зато у него есть очередной маленький подарок. — Закрой глаза, — говорит он. Дима, утомленный утренними процедурами, делает это охотно. А потом чуть морщится, когда переносицы касается тонкий мостик. Новые очки, точь-в-точь как старые, ему идут, а еще подчеркивают то, как он едва похудел. Солнце за окном отлично освещает тесную по меркам Хольта комнату. Становится в хорошем свете заметна щетина на любимых щеках. Август, для полного счастья, целует в них. Дима смущается, но улыбается — наверное, впервые за последний час. И, когда он внимательно на него смотрит, Хольт ощущает себя почти голым. Ну вот, вернул ищейке острый глаз. — У тебя щетина, — замечает он. Август усмехается. — И у тебя. Как-то так получилось, что они оба забыли вчера побриться. Хольт обычно не дает себе таких послаблений. Наверное, мысль об отпуске его разбаловала сильнее, чем он думал. — Можно, поцелую? — спрашивает Дубин. Хольт цокает языком — он еще спрашивает! Наклонившись, он охотно подставляет щеки и губы. Даже пробует осторожно углубить поцелуй. Никаких намеков, человек болен! Дима смущенно дергает за волосы и отстраняется. Он знает, что Хольту плевать на его внешний вид, плевать на зубы — или их отсутствие, просто самому некомфортно в таком виде. Ничего, сразу после хороших результатов томографии у Димы по плану стоматолог, психолог, невролог, куча -логов еще даже до принятия японской сыворотки. Лишь бы он скорее вернул себе собственный комфорт. Дома в спальне к их приезду будет ковер из цветов — разумеется, тюльпаны, как нечто национальное, и Хольт попросил еще взять лилии. У Дубина не будет ни шанса ощутить себя каким-то не таким. — Я знаю, что ты не завтракал, — говорит Дима. — Mein Sherlock, — смеётся Хольт. — Я перекусил, пока слушал отчеты. Если буду много есть, потеряю форму. Мне до операции нельзя заниматься тяжёлыми тренировками, и после нельзя будет пару недель. Хочу оставаться стройным кипарисом для своего старшего лейтенанта. — Август! — тянет Дима, крепко схватив его за бок. — Ты и так ласкаешь мой взор. О, какие слова красивые. Надо запомнить. Хольт одними губами проговаривает: ласкаешь взор, ласка, взор. Как вкусно. Кровоизлияние в глазу у sunshine почти прошло, а синяки окончательно сошли с лица. Как Димин вид ласкает его взор, даже не выразить словами. Такого хочется всего миру показать — и особенно с кольцом на пальце. Эх, жаль, что нельзя заявить обо всем публично, а то в России будет куча проблем. Не хотелось бы терять Россию, это же уже второй дом, а у Димы — пока что единственный. — В Амстердаме нас встретит глава моего совета директоров, Ярвик. Хоть увидишь, кто на нас работает. — На нас? — Дима вскидывает брови, крепче сжимая рубашку на боку Хольта. — Ты скоро станешь ван дер Хольтом, так что да. На лице Дубина читается целая гамма эмоций. Картина под названием «Во что я вписался». Август хищно улыбается, снова наклонившись так, чтобы их лица были на одном уровне, при этом опираясь на свои колени. Рука Димы с бока ложится ему на плечо, приятно мнет. — Уже передумал? — спрашивает Хольт. И тут Дима, при всей своей слабости, хватает его у основания шеи, большим пальцем давя туда, где больнее всего, а Дубин знает много точек в теле — приятных и болевых. Хольт ахает, скорчившись, но при этом не перестает ухмыляться. — Извини? — говорит он. Дима отпускает точку и сам трет ее рукой, разгоняя боль. Там, где он касается, у ключицы, сразу становится теплее и оттуда приятной волной бежит по телу. Как же не хватает его массажа! И в принципе — он скучает по тому, что эти руки могут делать с его телом… Дубин, секунду назад хмурый, теперь улыбается снова. Да, ему определенно пойдет быть Хольтом.

___

Он находится в Аквариуме вместо частички океана. Стоит на дне, утопая ботинками в песке — все, как в мечтах оказаться под весом толщи. Но тут не светло, нет воды, и нет выхода — вокруг огромные толстые стены из стекла, воздух спертый, собственная комната за стеклом темна, шторы запахнуты, все покрыто слоем пыли. Хольт кладет ладонь на поверхность, а та лишь гудит, поглощая ток, как ни ударь. Стены не пробить. Наверх не подняться. Он заперт в клетке из кварца, заперт в «мертвом» море. Тут же должны быть акулы… Над головой проносится тень. Вскинув лицо ей навстречу, Август видит как раз акулу. Полуразложившуюся, с дырой на половину головы, с грубыми шрамами и рваными ранами по всему телу, землисто-серую, пахнущую гнилью. Акула медленно рассекает воздух над ним и безумно улыбается. «Я ван дер Хольт», — думает Август. — «Мне не место в банке, и не место на выставке, как зверушке». — Что ж, — шипит голос сверху. — Раз не место — выплывай. И из песка начинает подниматься клокочущая влага, быстро утяжеляя песчаные дюны. Вода? Август опускает взгляд и замирает — кровь. Густая и темная, горячая, свежая, заполняет собой все пространство, стремительно пропитывает его брюки, прячет дно. Если есть свежая кровь, то где-то рядом есть свежий труп. — Ты его убил, — разочарованно тянет ослабевший мужской тон. — Ты не умеешь ценить то, что тебе дано. — Я умею! — кричит он в ответ, злясь на отца, как и всегда. — Ты мне ничего не дал, кроме медленной смерти! — Благодаря мне ты прожил целую жизнь. Мог бы уберечь мальчика, а в итоге… — ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА! ВСЕМ ПРОЙТИ К ЗАПАСНЫМ ВЫХОДАМ ДЛЯ ЭВАКУАЦИИ! — вежливо рекомендует тревожная сирена. И пространство заливает красным светом. В нем кровь кажется чёрным болотом — и Август уже стоит в ней по пояс, боясь касаться руками. Оглядываясь, он видит, что и его комната темнеет сильнее — он не может ничего разобрать за стеклом. Не может ничего рассмотреть. У него есть два Мертвых моря, и в одном он тонет, а второе иссыхает за стеклом, навек пропадая в красной тени, погружаясь в последнее забвение. Ему кажется, что он слышит девчачьи всхлипы. Мико? Оборачиваясь, он не может найти источник звука. А потом к нему прибавляется еще один, переливаясь полувоем. Вера. Они повсюду, они плачут над ним, они плачут в углах, в любой стороне, куда ни повернись, спотыкаясь и еле шевеля ногами. Где Дима? Акула опускается ниже, издавая раскатистый рев, и все ждет, все просит, чтобы он сам прыгнул ей в пасть. Руки все-таки касается липкая влага. Август смотрит на ладонь и видит кольцо — не блестящее, вымокшее в теплой крови. Пахнет розами. И не пахнет лекарствами. Хор женских слез нарастает. Разные мужские голоса на все лады произносят: — Дима! Дубин! Дмитрий! Димон! Dmitriy! А его голоса нигде нет. Хольт уже знает — его голос не молчит, его голоса просто не существует. Он умолк. Он навсегда умолк. Его кровь пахнет теперь ромашками. Она касается груди. Она проникает в самые мелкие щели позвоночника. Она скоро побежит по венам вместо электричества. Она не даст ему испытать такую легкую пустоту, нет. Ее густота тянет ко дну, не дает поплыть. Горячие потоки касаются шеи и плеч, как касался бы он нежными, но твердыми руками. Она тянет за волосы, как тянул бы он. Август ощущает на себе его взгляд — взгляд мертвеца. Акула ныряет в кровавое болото и начинает нарезать круги, а от них волны поднимаются все выше и выше. Кольцо. Кольцо. Ты убил бедного мальчика. Из черной сгущающейся глади выныривают лица, обращая на него взгляд. Ненависть в глазах Чайкиной. Отчаяние в лице сестры. Верина опустошающая скорбь. Лица собственных помощников. Слезы Бьянки — тоже кровавые. Затем, когда жидкость с клокотом смыкается над его макушкой, из тьмы возникает разбитое в кашу лицо Отто с глазами и клыками акулы. — Ты убил меня, — говорит он слабым шепелявым криком Дубина.

— Август.

Открыв глаза, он тянет воздух носом — обыкновенная вокзальная пыль. От долгого сидения в одной позе затекло все тело, но слабый влажный ветер хотя бы напоминает, что оно есть — от прохлады бегут мурашки. Хольт смотрит на руку на своем плече — родная ладонь, кольцо на безымянном пальце. — А ты чего на ногах? — спрашивает он, поднимая глаза на лицо. — Хотел попробовать сделать пару шагов, мышцы ноют от безделья, — Дима смотрит на него с заботой. — У тебя голос уже осип. Не очень-то хорошо засыпать в такую погоду на улице. — Не думал, что усну, — Август поднимается, немедленно его приобнимая и оглядывая с головы до ног — одели хотя бы тепло, и все равно пожалели ему головной убор. С кем-то придется разобраться. Зато шарф, подарок Лилии Андреевны, на месте. — Это все свежий воздух и хороший обед. — Ты в жизни не наешься тарелкой супа, — смеется Дима, помня те горы фастфуда, которые Август поглощает на выходных и по любому более-менее праздничному поводу. — Приходится зарабатывать миллиарды, чтобы прокормить себя, — театрально вздыхает Хольт. Немного морозит шею — у него слегка вспотел затылок. Дима обнимает его поперек спины, а потом останавливает и без того медленный шаг. Он чувствует рукой. Чувствует, как гудит позвоночник — аж вибрирует. — Все в порядке? — Дубин всматривается в его лицо. А Август смотрит на него в ответ. На нем практически не осталось следов боя, но есть еще шрамы, напоминающие о собственном провале — неспособности уберечь близкого человека. Дважды. — Кошмар приснился, — говорит Хольт. — Расскажешь? — тихо просит Дима. Август не дает ассистентам поднять его обратно на поезд, сам подсаживает на нижнюю ступеньку, хоть и руки подрагивают. Черт, даже мышцам не хватает силы. Откуда взяться блядскому белку, если его кормят похлебками? Дубин недовольно ворчит. — Ты же не должен напрягаться… — Это не напряжение, darling. Вот сто ватт при двадцати тысячах… И Хольту кажется, что про кошмар они забыли. Однако снова в своем купе, когда поезд с небольшим рывком трогается, заставляя воду в стакане на столе двинуться, Август слишком долго смотрит на маленькую бурю в стекле — и это не остается без внимания. — Что тебе снится? — спрашивает он. — Отто? — Мне снятся все, — Хольт старается держать спокойную улыбку. — И Отто, и моя семья, и мои коллеги. Он охотно садится рядом с Димой. Они никогда не обсуждали подробно свои кошмары. Оба знают или хотя бы могут предположить, о чем эти сны. Дубин смотрит внимательно, поджимая губы, и явно ищет, что бы такого сказать. Ему хочется сказать. Ему не дает покоя чужая вина, чужое уныние. Его starboy всегда настроен поддерживать здоровую атмосферу везде, где находится. Хольт разглядывает его руки — цвет у них уже здоровый, лишь пластыри после капельниц напоминают о том, что он часто получает уколы. Красивые сочные предплечья со светлыми волосами, аккуратные кисти, пальцы пианиста, крепкие запястья. Свои руки Августу мало нравятся. Но Дубин всегда так яро хватается за них, так стремится за них держаться, так любит гладить пальцами каждую вену, что даже приходит мысль когда-нибудь завязать ему глаза, а контакт держать на прикосновениях. Ох. Молнии прыгают у тыльной стороны ладоней, а Дима безбоязненно гладит по ним. Как мало они сказали, но диалог совсем не окончен. Он продолжается, он идет меж их руками. Внимательное поглаживание фаланг. Хватка на указательном пальце. Да, Август держит все под контролем. Молнии огибают Димино запястье — конечно, он хочет разделить все с ним, как будто ему мало. Нет, он не собирается ждать, пока поправится. И в болезни, и в здравии, так же звучат клятвы? Дубин гладит большим пальцем его безымянный палец, на котором не хватает своего кольца. Ничего, скоро такое же будет и у Августа. И придется смириться, что Дима намерен всю жизнь его поддерживать! Хольт улыбается чуть бодрее, а когда поднимает любопытный взгляд, то видит, что Дима тоже бодр, вполне себе уверен и больше не растерян. Он отпускает его руку, поднимает свою к лицу, к волосам, и поправляет выбившиеся из челки прядки, чтобы они не щекотали ему лоб, но не приглаживает их, не пытается уложить. Ему не нужен порядочный Хольт. Август с ухмылкой щурится, а потом тянется к его лицу, мягко целуя. Когда-нибудь они нацелуются уже, но точно не сегодня, и не завтра, и вряд ли это случится после свадьбы. По коже уже бегут мурашки, а разрядами снова ненадолго смущаются показания датчиков. Хольт неохотно отстраняется, а потом скребет ногтями по чужому гипсу. — И я скучаю, — говорит Дубин. — Скука — бедное слово, — вскидывает брови Август. — М, нужда? — Дима склоняет голову набок — Хольт только что хотел это сделать! — Жажда. И тоска, — предлагает он. Дубин мило краснеет, не прекращая уверенно улыбаться. — Пускай с меня снимут датчики, — слышится из его уст. — Даже не будешь дожидаться снятия гипсовых оков? — фыркает Август. — Если настаиваешь — буду, — говорит Дима. — Какой ужас, — театрально шепчет Хольт. — Ты уже передумал? — не остается в долгу Дубин. Сморщившись, Август падает на постель рядом с ним, приложив руку к сердцу — ранил! — Дмитрий ван дер Хольт — один-ноль против Августа ван дер Хольта, — удовлетворенно говорит Дима. И снова ранил! Два раза подряд! — Почему один-ноль? Один-один! — возражает Август. — Ты за свои слова извинился, а я за свои — нет, — немедленно парирует Дима. Третье попадание! Убил! Истинный ван дер Хольт. Теперь хочется взять реванш. — Сыграем во что-нибудь, — предлагает Август. — В шахматы, — и тут Дубин тоже не думает ни секунды. — Идет, — Хольт пожимает ему руку, чувствуя, как приятно холодит ладонь кольцо. До вечера он берет реванш дважды, но в последней игре его отвлекают две средние фигуры. Напав на одну из них, он проигрывает — Дима ставит мат в следующем ходе. И Август понимает, что случилось, когда уже сделал ход, но смиренно дает Диме с расстановкой и без лишнего ликования сделать победный шаг. — Новак, — констатирует он, глядя на выбитую фигурку, которая две предыдущие игры не представляла из себя ничего сверхординарного. — Уловка не дает тебе покоя? — Похоже, это моя новая травма, — констатирует Дима. — А что грустнее всего — она же правда интересная. — Ничего, психолога я уже оплатил, — Август подбрасывает в руке «пешку», которая пешкой и не является-то. А потом зажимает меж пальцев, окутывая ее молниями. — Я сам нашел психолога, — Дубин его удивляет с каждой секундой все больше — когда успел? — Только не ругайся. Это будет психолог Игоря. Он отлично ему помог с детскими травмами. Хольт смотрит на него с исключительным терпением, стараясь расслабить лицо. И молчит достаточно долго, чтобы понять, как он старается подобрать культурные слова на всех языках, которые знает. — Могу уточнить? Думаешь, психолог справился с его… так, с чего бы начать? — Раздвоение личности? Агрессия? Романтическая обсессия сиротами? — улыбается Дубин. — Знаешь, полтора года назад было хуже. А что было до нашего знакомства! Стоит ли удивляться, что Дима в курсе раздвоения? Это его лучший друг, конечно, он в курсе. — До вашего знакомства у него было растроение? Тогда да, прогресс на лицо, — хмыкает Август. Дима смеется так, что задирает голову, а потом терпеливо расставляет шахматные фигурки снова. Хольт ощущает слабый запах горящего дерева — кажется, подпалил фигурку. Ее он ставит посередине доски, а потом хватает Диму за руку. — Сначала я пробью этого психолога, — говорит он. — Лишь бы не гвоздями — тогда пожалуйста, — соглашается Дубин. — Ужасный каламбур, — фыркает Август. — Неправда, — Дима ухмыляется, разбивая любую оборону просто в хлам. К ужину эффект обеденных обезболивающих заканчивается, так что закончить четвертую партию не выходит. Вечерний прием лекарств Диму заметно утомляет. Однако спит он недолго, и совсем скоро просыпается. Судя по лицу и дыханию, из кошмара ему удалось выбраться раньше точки невозврата. Хольт, читающий на ночь в постели, понимает, что чтение его пошло под откос — Дубин спать больше не собирается. Сначала он рисует, молча и сосредоточенно, держа блокнот на гипсе, а потом вздыхает. Август смотрит, вытягивая шею — на странице скетчбука нарисована Башня. Она черна, чернее залива за ее «спиной», из нее клубами идет дым, будто бы Башня задыхается, будто бы извергает из себя всю копоть тяжелыми выдохами. И дым копится в небе, вверху страницы, не находя выхода. Хольт роняет голову на плечо возлюбленному… жениху, устраивается поудобнее, чтобы скула не болела, потираясь о твердую повязку, и чтобы у Димы не ныло еще сильнее плечо. — Может быть, мне стоило на нее посмотреть перед отъездом, — говорит Дубин. — Чтобы убедиться, что дыма нет. — Я на нее смотрел каждый день после этого, — замечает Август. — И все равно его вижу… Но у него это не дым, его обличие — пятно на полу в серверной. Сколько бы ни старались уборщицы, Хольт все равно его видит. Все равно чувствует его запах. Он видит в коридорах Отто, он чувствует под ногами хруст стекла. — И ты все равно туда ездил? — удивляется Дима. — А не было мысли… продать? — Раньше я бы легко сбежал, а теперь вижу, что смысла постоянно убегать нет. Проблема не в Башне. Там нет ни дыма, ни… чего другого. Конечно, само это не пройдет, я не настолько уверен в себе, чтобы в это верить. Дима клонит голову ему навстречу, и теперь они отдыхают друг на друге. Скетчбук закрывается медленно, тяжело, а потом подрагивающими от боли руками убирается на подоконник. — Что думаешь о море сейчас? — спрашивает Дубин. — Я собираюсь купить нам с тобой неприлично дорогие доски для серфинга. У моего моря большие волны, — Август смотрит на его носки. Разумеется, те самые, подаренные сестрой. Это не может не вызвать улыбку. — И не боишься? — интересуется Дима. — Это же… дело нелегкое и не быстрое. — Бывало и сложнее, — бормочет Хольт. Кошмары никуда не денутся, и относиться к ним с прежней легкостью не выйдет. Но вот сидит Дима, снова стиснув его ладонь. Одно это тепло, одно его старание крепко сжать пальцы Августа, стоят того, чтобы каждый день бросать Башне и Аквариуму вызов.