договоры

За последнюю неделю самым трудным оказалось не терпеть действие японского лекарства, не стараться восстанавливать режим, чтобы по ночам хотя бы немного спать, не вставать на ноги, когда все тело горит, и даже не приходить в себя после того, как в треть челюсти вкрутили штифты. Ни один кошмар не сравнится с тем, что происходит сейчас — Дима заперт в огромном особняке, в целом жилом комплексе, и вынужден точно так же, как и все вокруг, ждать благоприятного исхода операции. Это самые долгие десять часов в его жизни. Первые пару часов он не может даже сидеть — весь изводится, как на иголках. Звонит Мико, которая тоже переживает, хоть и сдерживает это удачнее; говорит с Верой, которая даже откладывает дела в приюте ради такого. Игорю он не дозванивается, а маму решает не тревожить. Рисовать, конечно, не получается. Тогда он разбирает свои вещи, которые не трогал с того момента, как они приехали в Амстердам. Находит игры, подаренные Мико, и думает, что чуть позже они ему пригодятся, хотя играть в приставку, когда его вторая половинка лежит на операционном столе, кажется кощунственным. А дальше он находит коробочку, которую ему на прощании передал Игорь — подарок от его друзей. Внутри — его коммуникатор. Экран целый, хотя на ремне видны царапины. И тут же приложена записка, сделанная весьма красивым почерком — узнается рука второго художника, Разумовского. «Уважаемый Дмитрий. Знаю, что мое электронное сообщение ты получил бы не скоро, да и было бы ненадежно отправлять его — Интернет помнит все. Рад, что ты выжил и что быстро идешь на поправку. Хотел сказать спасибо за мое детище, которое ты спас, когда она в этом нуждалась. Меня поразило, как ты был учтив с ней. Она никогда не забывает людей, особенно добрых. Возвращаю тебе коммуникатор, хоть и знаю, что он тебе уже наверняка не нужен. Я не смог удалить свои программы с твоего устройства полностью — вторая личность нашей заложницы не может уйти бесследно, а наша общая знакомая тесно связана с ней. Конечно, то, какими они перед тобой предстанут, если ты захочешь их увидеть, не будет поражать воображение — это лишь две примитивные, на мой взгляд, программы, оставшиеся в своих бета-версиях. С моей программой, которую я смог восстановить, они никак не связаны — полностью автономны и уютно резвятся в твоем устройстве. Можешь отдать их своему бойфренду, можешь делать с коммуникатором все, что захочешь, он же принадлежит тебе. Тем не менее, попробую дать совет — лучше не давай их в чужие руки, раз уж знаешь об их уникальности. С.» Дима включает коммуникатор. И поначалу ничего необычного. Время, заряд, синхронизация с ближайшими устройствами. А потом голос — очень знакомый автоматический, но женский. — Здравствуйте, Дмитрий. Я скучала, — говорит она. В сердце щемит, а руки крупно дрожат. Приходится присесть, крепко стиснув подлокотники кресла, чтобы заземлить себя, чтобы ощутить себя тут, дома, а не там. — Вам нужна помощь? — спрашивает автоматическая помощница. — Нет. Спасибо, Марго. Я… рад тебя слышать, — говорит он. — А что ты… умеешь? — Я могу находить за вас информацию в системе, могу отправлять и получать запросы, давать автоматические команды, делать для вас краткие отчеты, выступать голосовым помощником, связываться с вашими контактами, анализировать ваши данные… — А Сергею ты их будешь отправлять? — спрашивает он. — У Сергея есть моя куда более современная версия, которая не нуждается в моей помощи, — отвечает Марго. — Вопрос был не про это, — Дима хмурится. — Ты будешь передавать мои данные третьим лицам, в том числе Сергею Разумовскому? — Исключительно по вашему желанию, — говорит Марго. — Вы хотели бы что-то передать? Поначалу из груди рвется резкое «нет». Дима ощущает дрожь. Он хочет снять коммуникатор, отключить его, и действительно передать техникам. Однако разумом понимает, что однажды взял на себя ответственность за Марго, разрешив ей остаться с собой вместо того, чтобы погибнуть, когда разносил серверную. Его осознанным решением тогда было оставить ее в живых, как бы это ни звучало, и передать истинному хозяину, минуя корыстных людей. Август, конечно, корыстен и безгранично любопытен — он с радостью возьмется за изучение обеих Margot, даже несовершенных версий. Хольт, конечно, с радостью примет на себя ответственность, а Диме обеспечит чистую совесть, припишет ему разумное решение. Но какое решение на самом деле окажется разумным? Он спас Марго, ему и решать. Даже Разумовский ему уступает, считая, что Дубин не поступит плохо — и вот такое доверие выбивает из колеи. — Ты синхронизировалась с моим телефоном? Пошли Игорю Грому сообщение. Текст: «Передай от меня благодарность твоему другу. От нас с Марго привет», — говорит он. — Спасибо, что позаботились обо мне, — отвечает помощница. А через несколько секунд докладывает: — Сообщение отправлено! Что ж, теперь остается ждать ответа от друга. Снова ждать. Дима поднимается с места — невозможно сидеть, сложа руки. Он знает, где в этом доме тренировочный зал. Герман бы не рекомендовал, но Герман занят на операции, а ассистенты его ассистентов ничего Диме сказать не могут. Ну, могут, но они ничего не сделают, и запретить у них не выйдет. Дубин оправдывает себя тем, что он не собирается усиленно тренироваться. Надо просто выяснить, что он сейчас вообще может делать. Плечевые ортезы сняли сегодня утром. Ощущения без них интересные. Он может шевелить плечами, но все еще медленно, а лучше и вовсе не шевелить. Плечи отзываются ноющей болью, а потом странно горят после очередного приёма сыворотки. В любом случае, наконец-то Дима не ощущает себя скованным, и это ему помогает в том числе и думать. Старый коммуникатор ничем не отличается от нового, только приходится написать Бьянке, предупредить ее, чтобы техники не были смущены старым датчиком, и попросить, чтобы после обеда его проконсультировали с настройкой и связью, вдруг чего-то не хватает. Может быть, они сразу заберут второй коммуникатор за ненадобностью. Любые двери открываются перед ним беспрепятственно. Особняк не пуст, ему встречается много людей, и его узнают если не в лицо, то по гипсу на руке и по повязке на колене, однако никто не останавливает его. Все кивают, некоторые даже здороваются, — «Мистер Дубин!», — однако знакомых лиц среди них нет. Все в строгих костюмах, на дом это вовсе не похоже, больше на очередной офис. И это еще жилое крыло! Оперируют Августа в клинике, и оставят там на денек, так что все равно скоро надо будет выезжать. В клинике, наверное, даже поуютнее получится. Как же тут не хватает Мико. Какие из этих ваз она разбила? И какие из картин на стенах Нике приходилось ловить, чтобы не раскололась рама? Они же совсем недавно были тут вдвоем. Спортзал находится на шестом этаже, немногим выше обеденной залы. В этом решении сразу виднеется рука Августа, который после тренировок всегда голоден хуже крокодила. — Мистер Дубин, — конечно, местный персонал тоже проинформирован. — Не ждали вас. — Ничего, я ненадолго, — отвечает он. Здесь, как и везде, много синего цвета со стальной отделкой. Много тренажеров. Некоторые из них настолько нестандартные на вид, что Дима даже не может предположить, для чего они. Сняв с себя кофту, оставшись в домашних трико и футболке, он сначала просто разминается. Мышцы уже горят — но не от напряжения. Это разгоняется лекарство. Плечевые суставы он осторожно мнет руками, и разминает руками ноги, как это делают медсестры каждые утро и вечер. Хрустит шеей — хоть какое-то наслаждение. Все, что ему доступно, похоже, — упражнения на корпус. Преимущественно пресс, поясница, ягодицы. Приходится прибегнуть к чужой помощи. Ему помогают собраться для ягодичного мостика. Сначала берет малый вес, потом едва увеличивает, когда понимает, что спина вполне себе такое тянет. Бедра даже не болят — пока что. Фокус на занятиях помогает отвлечься от всего остального: от мыслей о Германе, от мыслей о том, какая сейчас идёт стадия операции. Дубин узнал, что это будет целая пересадка только вчера, когда Август уезжал на предварительные процедуры, и настолько впал в шок, что даже ничего толкового не смог сказать, даже не успел разозлиться. Одно дело — операция, а другое — гребаная пересадка. Убил бы за сокрытие таких деталей — да любит и бережет дуралея. На коммуникаторе видно, что пульс у него порядочно подскочил. И бедра с прессом ему завтра этого не простят, но это будет завтра. Когда Август будет цел и невредим, тогда можно будет побеспокоиться о чем-то еще. Дима заканчивает еще одной разминкой — садится на пол, тянется к обеим ногам, поврежденную ногу до конца не разгибает. Боль ещё терпима и необходима ему только для того, чтобы, когда закончится действие утренней дозы анальгетика, он мог легче свыкнуться с ощущениями. В остальном физический дискомфорт никакого ресурса не дает. — Дмитрий, — сообщает о себе Марго. — Вам звонит Игорь Гром. — Подключай его, — говорит Дима, потихоньку поднимаясь. Прощаясь с помощниками в зале, он идет к выходу. Теперь надо принять душ. — Уже командуешь в своем будущем доме, хозяюшка? — спрашивает лучший друг. Как же хорошо, что на русском тут почти никто не говорит, можно разговаривать на громкой связи и не краснеть. — А Сергей в твоем доме командует? — спрашивает Дубин в ответ. — Олег командует в нашем доме, — с улыбкой заявляет Игорь. — Что у вас там с операцией? — Еще долго не закончится, — Дима вздыхает. — Давай о чем-то другом, а то я с ума сойду. — Ладно. Сам как? Когти не выросли, как у Росомахи? — Игорь, судя по звукам сзади, куда-то идет. В Питере сейчас час дня, а Гром не работает. Может быть, вышел в магазин, но что-то шумновато там у него. — Пока не выросли. Только сняли поддержку с плеч, заменили гипс на американский, а на колено повесили бондаж. Все равно заниматься ничем нельзя, я себя в зале дураком ощущал с одним своим ягодичным мостиком, — жалуется Дубин. — Что можно делать, если колено в бондаже, а плечами двигать еще нельзя? — Приседать на одной ноге, — Игорь хмурится. — Объясни дураку, в чем разница между обычным гипсом и американским? Его орлы приносят? — Американский гипс — это даже не гипс, а каркас, — начинает Дима. — Этакая клетка вокруг руки, но не из металла, а как… ну, я пришлю фото. Пустые трубки вокруг руки заполняют застывающей жидкостью, она фиксирует руку и ее можно мыть, чесать, капельницы на ней можно ставить, а то у меня вторая рука исколота уже вся. — Мир будущего наступил, — констатирует Игорь. — Ну чего уж там про гипс, если у тебя вибратор живой ходит. — Игорь, следи за языком, — конец замечания тонет в хохоте Грома. Дима бы не прочь пошутить, но его любимый сейчас где-то там с насосом вместо сердца. — Ну все, прости, прости, — бормочет Игорь с улыбкой. — Просто уверен, что с твоим электролобзиком все будет в порядке. Американские гипсы делать умеете, уж сердце пересадить — ерунда. Он у тебя реально живой робокоп! А тут всего лишь сердечко новое… — Игорь, я тебя сброшу сейчас, — немедленно говорит Дима. Обратно он идет медленнее, чем шел в зал, потому что теперь ему реально больно передвигаться. — Ну тогда сам что-нибудь спроси, — предлагает друг. Что ж такого спросить? Дима читает новости из России, но не находит в них ничего интересного. Преступность, конечно, вырастет, официальных показателей еще никто не давал. Придется МВД покупать у Августа и дронов. Тогда сокращения, наверное, пойдут… — Как там Федор Иванович? — спрашивает Дубин. — Занят очень, проверки до сих пор идут, — Гром вздыхает. — Завтра пойду к нему и теть Лене в гости. Дима вспоминает их прощание. Федор Иванович на него очень странно смотрел. Так тревожился. Так осторожничал. Даже касался едва-едва, но когда обнял, то ему трудно было отпустить, Дубин это чувствовал. Он счел это знаком того, как начальник за него сильно переживал, как боялся, что Дима погибнет, как хотел с ним увидеться, когда сам в больнице навестить не мог. И все же, причина крылась в другом. На лице у Игоря все было написано, особенно когда он с генералом переглядывался. Нет шансов, что Гром не рассказал Федору Ивановичу все подробности дела. Дима думает, что пора уже спросить. — Расскажешь когда-нибудь, что за «грех отца»? Игорь вздыхает и замолкает. Дубин слышит, как где-то у него на фоне воет полицейская сирена. Хочется спросить, случайно ли он угодит в какую-то погоню, идет ли мимо, или, как всегда, стал причиной шумихи, но тут созрел более важный вопрос. — Не думаю, что это вещи, которые стоит знать, когда ты и так сам не свой, — говорит Гром. — Но почему из-за этого переживает Прокопенко, Игорь? Там что-то личное про меня, да? — тяжело не дойти до этого разумом, когда тебя даже не так оберегают от подробностей насчет Отто, как от подробностей про собственные шрамы. — Да. Когда твой Ван дер Дизель поправится, скажи ему, что готов, — Гром уже почти шепчет в трубку. Если это такая тайна, что Игорь с Августом строили вместе планы по ее раскрытию, то Диме и правда страшно. Не просто инстинктивно страшно, как от кошмаров, не на животном уровне, ему страшно как разумному человеку. — Ладно, — озадаченно отвечает он. — М… еще раз привет Сергею. И Олегу. — Как буду дома, передам… А ты не шепелявишь! Зубы вставили уже? — Да ты сыщик, — хмыкает Дубин. Еще позавчера. И они с другом дважды с тех пор разговаривали. Говорить дольше не приходится — Игорю пора бежать. Видимо, и правда что-то натворил. А Диму за углом встречает беспокойная Бьянка. — Что-то случилось? — спрашивает Дубин. — Вы долго были в зале, меня просят за вами приглядывать, — отвечает помощница. Глаза бы закатить, да лоб слишком болит. — Будет скучно, — обещает Дима. — Ты бы отдохнула, хоть на час. — А как же обед? — Пообедай и отдохни, — поручает он, вздыхая. Она, явно смущенная, через секунду широко улыбается. — Спасибо, Дмитрий. Вспоминается первое утро после помолвки. Море цветов, улыбающиеся, но молчаливые медсестры, потом Бьянка, которая осведомляется о его здоровье, а затем самая первая говорит: — Примите мои поздравления. Я за вас искренне счастлива. И здесь, в Амстердаме, в его первый приезд именно она ему помогла. После того, что произошло дважды, ему все тяжелее доверять персоналу Хольта, но желанию поверить Бьянке он уступает. — Поедешь со мной в больницу? — спрашивает он, прежде чем расстаться у дверей в душевую. — Конечно, — отзывается она. — Ничего к обеду не хотите? Десерт, напиток? — Нет, спасибо, — аппетита, в общем-то, и нет. Он ест только из-за врачебных показаний. Не хочется испортить себе все лечение отказом от питательных веществ. Дубин не уходит дальше в ванную, не идет к джакузи, он принимает быстрый душ в углу огроменной душевой. Ну, быстрым его не назвать. Сначала самому приходится снять с себя ортез, потом осторожно раздеться. «Гипсу» вода никак не вредит. А после душа становится еще труднее — самому надо одеться. После практически месяца опеки от ассистентов Дима пользуется любым моментом, чтобы что-то сделать самостоятельно. Коммуникатор, лежащий на полочке неподалеку, подает писк. — Марго? — спрашивает Дубин. — Вам пишет Бьянка, — говорит помощница. — Пришли отчеты с операции. — Вызови ее ко мне! — просит он. Дима выбегает из ванной без футболки и носков, прямо навстречу помощнице. Та, оглядывая его сверху донизу, теряется на секунду, но потом начинает говорить. — Половина операции позади. Они помещают новое сердце, — голос ее не дрожит. — Наблюдающим передали, что состояние удовлетворительное. Ему требуется сжать ее плечо, чтобы успокоиться самому. Бьянка от его хватки едва вздрагивает, но реагирует с достоинством — спокойно, кивая. — Еще техники ждут вашего разрешения — они пришли изучить ваши коммуникаторы. И обед уже на столе. Собственное состояние передать трудно. Дима приходит в себя, обнаружив, что он уже сидит на краю кровати Августа, крепко держась за край и глядя на Аквариум. Позади и обед, и короткий разговор с техниками — все как во сне. А в сознание его приводит стайка рыб, мелькнувшая перед глазами блестящими хвостами. Словно строй ласточек в небе. Один короткий взмах, быстрое движение среди плавного ряда разных обитателей. Они тоже двигаются, как во сне, рассекают воду, мелькают друг у друга перед головами, под животами. Акула, компания скатов, разные стаи других морских рыб — больших, круглых, длинных, полосатых. Целыми тучами или клином двигаются они из угла в угол, но вот один ряд двигается стрелой — и как будто молнией прошибает пространство. И как будто молнией ударяют в Дубина. Он сидит в этой комнате, в прохладе и полумраке. Без телефона, который отдал Бьянке, чтоб его не беспокоили. Без коммуникатора, который сейчас на настройке. Один. И у него даже нет светящегося гудящего позвоночника, но тело будто постоянно пропускает ток. За стеной точно толпятся ассистенты. Он выбил себе время на подумать, но вот-вот откроются двери. Может быть, он уже ван дер Хольт — не по фамилии, а по ощущениям и по статусу. И ощущения эти не очень приятные, а статус — больше нагрузка, чем привилегия. Дима опускается глазами вниз, ко дну Аквариума. Пятнистая акула задевает бурый песок плавником, поднимая муть. А потом там блестит маленькая белая ракушка. Неподалеку невзрачный риф огибает стая плоскомордых рыбок. И к холодному камню ненадолго прижимается большой скат. Дно так спокойно. Стоит осесть поднятому песку, и все снова хорошо. Все снова тихо и гладко здесь, вдалеке от больших серебристых косяков. Дубин переводит дыхание, прикрыв глаза. Он слышит, как напевает Рахманинова Август. И слышит, как играет «Элегию» на пианино родная бабушка — это нечто далекое-далекое. Что-то, звучащее эхом. Что-то, стелющееся на морское дно, ограждающее его от больших акул и от беспокойных рыб за рифом. Когда он открывает глаза, ему уже куда легче. Август в его голове раз за разом напевает, мычит, всегда с улыбкой. Может быть, под наркозом он слышит любимую классику, и новое сердце будет ее любить точно так же, как старое. По лицу бегут светлые переливы — это свет от поверхности аквариума, постоянно мерцающий из-за стай, кружащих сверху. Почти как будто прохладная рука гладит по лицу. Дима поднимается с тяжелым вздохом — его боль никуда не девается, но, подумать только, она почти стала частью его покоя, почти стала частью симфонии. Пока Августа нет, люди смотрят на Диму, как на него, — приходит понимание. Люди ищут в нем сильную руку. Кто-то проверяет его, а кто-то воспринимает все как смену хозяина. Не так уж давно у них один Хольт сменился на второго, и они третьего воспринимают как должное. Дубину страшно не хочется быть Хольтом в плохом понимании — тем Хольтом, который живет не в доме, а в подобии офиса, который варится в своей боли, которому приходится запираться, чтобы подумать наедине с самим собой. И он таким не будет. Нет, он сейчас выйдет и покажет, что время тех Хольтов закончилось. А потом они дождутся Августа, живого и здорового. Устроят все в лучших традициях — в новых традициях. — Ты пообедала, Бьянка? – спрашивает он, увидев помощницу. Та кивает. — Мне нужна Николь, мне нужен врач… И можешь мне дать телефон? Дожидаясь всех вызванных, он связывается с Мико. Ей тоже нужна сильная рука.

___

Операция заканчивается за восемь часов. Следующие два часа посвящены тому, что за Августом в реанимации тщательно следят, помогают ему проснуться. И Диму Герман разрешает пустить только минут на десять, чтобы успокоить при пробуждении, но не более того. Нельзя допускать сильных волнений. Дубин заходит один, в халате, и в маске, которую лишь ненадолго приспускает, чтобы полу осознанный взгляд оленьих глаз признал в нем кого-то своего. Август еще не в себе, так ему говорят, но близкого человека увидеть важно, хотя бы быстро. Хольт в своей больничной робе, с проводами, катетерами, сильно бледный, но живой. Дубин искренне рад видеть, что тот смотрит на него так внимательно. — Hallo, mijn naam is August, — тихо говорит он. Хорошо, что это одна из базовых нидерландских фраз, не приходится прибегать к переводчику. — Mijn naam is Dima, — отвечает Дубин, немного смущенный, но быстро поддающийся наплыву веселья. Надо бы перейти на английский. — А мы с тобой уже знакомы. — Ja? Какой ты красивый… — Август едва облизывается. Бедный, уже хочет пить. — Надеюсь, я твой парень? — У меня есть жених, вообще-то, — Дима еле щурится, чтобы не засмеяться, и старается продолжить говорить шепотом. Лицо Хольта приводит его в неистовое веселье: он хмурится, вздыхая, а потом морщит нос и стреляет в него своим убийственно обиженным взглядом. — Это ты, — спешит сказать Дима, пока не вызвал то самое сильное волнение. — Ты мой жених, Август, мы помолвлены. Вскинув брови, Хольт тут же успокаивается, и пытается ухмыльнуться, но лицо его не слушается. — Das ist… großartig! — говорит он. Видимо, ужасно доволен собой. — Послушай пока докторов, а я тебя дома подожду, — говорит Дубин. Август смиренно вздыхает — снова слушается. Что ж, пока от наркоза не отойдет до конца, врачей и правда постарается слушать. Как-то неловко всегда признавать, что Дима на него может влиять воспитательно. С улыбкой Дубин выходит, получая от Бьянки стакан горячего чая. От трости пока отказывается — спешить некуда, может и похромать. — К следующему утру, — говорит Димин доктор, проконсультировавшись с остальными, — его переведут домой. Возвращается Николь — отходила поговорить по телефону. Чаще всего этим она и занимается, а поймать ее не говорящую по телефону — большая удача, и это еще у Августа отпуск. — Я переслала подробную сводку планов Бьянке, — говорит она. — Мне нужно вернуться в офис. — Конечно, — кивает Дима. — Рад был увидеться. Глаза немного устают без очков, а в очках нос болит. На обратном пути Дима успевает ознакомиться с половиной планов Августа, и когда они едут мимо каналов, а потом и видят издалека побережье с бурым песком, Дубин как будто бы оказывается дома. Не в Питере, нет. Именно в Амстердаме, в столице Хольтов, дома — как Хольт. Быть в семье миллиардера — то же самое, что быть следователем. Все равно надо всем доказывать свое право на влияние. Как же хорошо, что Дима не собирается больше лезть из кожи вон. И как же хорошо, что его этому научил жених.

***

Домой его привозят медленно, аккуратно, полулежа, хотя особой необходимости в аккуратном вождении нет, с ним все в порядке. Август уже правда начинает думать, что Герман робот. Человек не может спать два часа в сутки. Эйнштейн, очевидно, врал, нормальные люди не могут днями следить за подготовкой к операции, потом полдня этой операцией руководить, а потом еще полдня держать все под круглосуточным контролем. Риппе точно в какой-нибудь кладовке дремлет стоя, иначе как объяснить то, что он берет перерыв на отдых лишь сейчас, да и тот — на полтора часа. — Мог бы взять и побольше времени, — говорит Хольт, когда его на каталке, переоборудованной в коляску за десять секунд, везут в дом. — В этом доме куча наседок не хуже тебя. Крейн, например. Все ассистенты Германа — не менее озабоченные контролем люди. Крейн, ближайший ассистент, наполовину вьетнамец, вообще жуткий человек. Про таких можно ужастики снимать. — Я оставляю вас не им, — доктор ухмыляется. — Ваша «наседка» — мистер Дубин. Вот и думай, не многовато ли времени он дал Герману на отдых. Псих. — Дубин сам-то спал? — ворчит Август. — Он уверил меня, что большую часть ночи спал, — отвечает врач. — И то же самое говорит его доктор. Поверьте, судя по его уровню активности, он нашел время, чтобы набраться сил. Август ждет не дождется его увидеть. Удивительно то, что на пороге не толпится свита, нет обоих дворецких, не ловит уже на пороге Николь с новостями. Есть редкие слуги, которые, разумеется, кивают с улыбкой. Может быть, они ему даже искренне рады, а не просто вздыхают от облегчения, что новую работу им не придется искать. Позвоночник издает высокий гул, когда он еще не слышит голоса, не видит его, но различает топот шагов. Дима выходит им навстречу в льняной помятой рубашке и светлых джинсах — господи, ну и мужчина, ему ни одни штаны велики в бедрах не бывают. А те, что бывают, Хольт выбросит из его гардероба. На ногах у него кроксы. Его домашний бог. А на вид и правда свеж, закатал рукава, чтобы не мешался гипс, а второй руке было свободнее. — Привет, — как у него светлеет лицо. — My boy, — Август довольно тянется навстречу, когда Дубин наклоняется, чтобы его поцеловать. — Встречаешь меня в таком виде, чтобы затащить на пляжную дискотеку? — А ты как будто сейчас поедешь на болото искать собаку Баскервилей, — Дима с улыбкой гладит его по волосам. Хольт закатывает глаза. Свитер, брюки и кашемировое черное пальто с высоким воротом — это самое домашнее, в чем на родине Хольты хоть когда-то выходили в свет. Его жених жмет руку Герману, тот даже позволяет немного потрясти свою ладонь. Поразительно. Вот как себя ощущал Дубин, когда все спелись за то время, что он был в коме. — Пускай присылает медсестер, дальше мы сами, — Дмитрий просит перевести. Август переводит, ухмыляясь и прикрывая губы пальцами. Мы сами. Ну и ну. Сколько уверенности. Риппе бежит от них с радостью, он терпеть не может проявления человеческих чувств и молодых светлых оптимистов. — Мне можно вставать, кстати, — говорит Хольт. — Но не сейчас, — Дима вскидывает брови, везя его в лифт. — А где вся моя прислуга? — спрашивает Август, хмурясь. — Почему ты должен меня возить? И почему никто не хочет выслушать поручения? Дима скрещивает руки на груди, скромно качая головой. — Я, ну… всех разогнал. Для твоего полного покоя. А поручения раздал сам. — Ты? Раздал поручения? — Хольт щурится. — Может быть, я все еще под наркозом? — О, нет, — Дубин мило смущается. — Ты под наркозом меня не помнишь. Август поджимает губы — есть такое. У него с детства так — от наркоза сразу отшибает память. Из-за позвоночника стали корректировать дозы, поменяли лекарства, нашли самые современные, а эффект все тот же. Один раз он даже себя самого в зеркале не узнал. — Мне помогли, — добавляет Дима. — Так что, пожалуйста, не удивляйся так. — Какие же поручения ты раздал? — Август подпирает рукой лицо. — Поручения по поводу режима твоего посещения, по поводу связи с тобой и мной, по поводу еды, по поводу обслуживания нашей спальни, — Дубин загибает пальцы. — Не очень-то и много, как видишь. У Хольта вытягивается лицо. Склонив голову, он раскрывает глаза пошире, роняя руку на колено. — Ты… раздал команды в доме самых влиятельных технологических магнатов Европы, и тебя послушали, — уточняет он. — Нет, — Дима улыбается — даже слишком задорно. — Это ты раздал команды до отъезда в больницу, а твои поверенные их передали, пока ты был на столе. Он выбрал в мужья гения манипуляций. Всем известна одержимость Хольта контролем, его умение планировать на тридцать шагов вперед. Никто, наверное, и не удивился, что приказы поступают даже во время операции. — Можно второй раз позвать тебя замуж? — спрашивает Август. — Чтобы я был ван дер Хольтом в квадрате? — В кубе, — улыбается он. — Ван дер Хольт в кубе — это ты в этом жутком доме, — смеется Дима, а потом еще разок целует его в щеку. А на попытки чмокнуть в губы мычит: — Нет уж. У тебя две недели реабилитаций. — Scheiße, — бормочет Август. Как смотреть на этого доброго гения в этих джинсах еще две недели? — Если тебя это утешит, послезавтра поедем на прогулку, — обещает Дима. — Ты и прогулку устроил? — интересуется Хольт, используя шанс, чтобы отвлечься от чужих бедер, стоящих так близко. — Мы. Я и твой доктор, через моего доктора. Знаешь, куда поедем? — Дубин трогает его за плечо. — Куда? — пробуждается внутренний ребенок. И не зря. Наклонившись, Дима с улыбкой отвечает: — К морю. Август не может не погладить его по волосам в благодарность. Конечно, слегка бьет током от радости, но Дубин лишь улыбается шире — ему щекотно, только и всего. Наверное, в этом доме еще не было достойнее Хольта, чем он, пусть и пока всего лишь заочного.