договоры

— Ну… звучит интригующе, — Хольт не прекращает болтать в своем стакане сок. Будь тот вином — давно бы выветрился. Судя по тону, его это не интригует от слова совсем. Дима, стоящий над ним с руками по бокам, качает головой, а потом говорит: — Я собираюсь с ним поговорить. Здесь, в нашем доме. Август прекращает двигать рукой. Сок тихо плещется в стакане, а потом и тот смолкает. — Димочка, — презабавно говорит Хольт. — Ты не просто соглашаешься на разговор с каким-то сомнительным писакой, бывшим сотрудником ФСБ, который ну никак не нарочно мотается рядом с Кубой, ты хочешь его пригласить в наше гнездышко. Дело точно только в том, что он мешал вам с Громом расследовать дело о Чумном Докторе? — Он… чуть больше, чем просто мешал, — Дима качает рукой, а потом вздыхает. — А где мне еще говорить с ним? В людном месте? К тому же, в нашем «гнездышке» два кабинета и три гостиные. Он даже до столовой не доберется. Хольт щурится, приоткрыв рот, и наблюдает внимательно. — Что же он такое делал? — спрашивает Август. — Угрожал мне. Заставил сдать Игоря, когда мы только начали работать вместе. Очень неприятно заставил, — аж зубы скрипят от злости. — И чуть не посадил Игоря вместо Разумовского, и угрожал посадить позже. Август знает, что у Димы это дело было первым. Может себе представить, каким тогда был Дубин. К тому же, в открытом доступе есть фотографии и видео. Он же там… совсем другой. Но речь не об этом. — Дело в другом, — Дубин вздыхает. — Стрелков откуда-то знает про ход расследования. Он знает про Отто и про «грехи отца». Он до сих пор сотрудничает с органами. — А органы ничего не знают о реальном положении дел, — напоминает Август. — Они знают, что Чайкина повредила систему безопасности до того, что та самопроизвольно включила протоколы защиты, что внутри оказался человек, которого в МВД признали мертвым, и что он мстил тебе из-за меня, и «грех отца» — про Фердинанда ван дер Хольта, а не кого-то другого. Еще они знают, что у тебя было сотрясение, что ты был в коме, что у тебя может быть повреждена память. Ты можешь рассказать им про Башню, но тебе нечего рассказывать про участок. Ты — потерпевшая сторона, случайный свидетель и потому избран жертвой. Стрелков никогда тебя ни во что не ставил, и если он решил с тобой поговорить, то целится куда-то повыше через тебя — точно так же, как и Шрайбер. — Очень зря, — Дима уже мерит комнату шагами, но тут замирает, выпрямив спину. — Думаю, сейчас на меня тяжело будет давить. Только ли осведомленность органов его интересует? Нет, и Хольт это знает. Дубин интересуется делом Шрайбера и делом Чайкиной, и хочет услышать о них что-то из чужих уст. К тому же, ФСБ рано или поздно прислали бы к ним «своего» для допроса, и… Дима кое в чем боится себе признаться. Он опасается того, что Стрелков еще может иметь на него какое-то влияние, хоть и прошло больше полутора лет. Что стало с тем Димой Дубиным? Не то чтобы сам Дубин не знает. Ему любопытно, знают ли об этом остальные. Август видит его насквозь. — Я буду присутствовать, — говорит он. — Тебе волноваться еще вредно. — А сам-то? — Дима садится на подлокотник его кресла. — Едва три недели с операции минуло, тебе вреднее, чем мне. — Я и не волнуюсь, — качает головой Хольт. — Меня больше волнует жара, чем какой-то лысый газетчик. Да, на Кубе оказалось душно, поэтому Август смотрит на море только через панорамные окна изнутри их съемного дома, а гулять выходит только вечером, на закате. И правда, лицо у него тогда куда недовольнее, чем сейчас, когда он слушает про московского хлыща. — Мне нужно с ним поговорить наедине, понимаешь? Но ты можешь наблюдать через камеры, — Дима поправляет воротник Августовской белой рубашки. Из-под широко расстегнутого ворота виднеется длинный багровый шрам на груди. Цвет с него сходит медленно, иногда пугает, но приходится себе напоминать, что все просто отлично. Шрам — это просто шрам, как и Димины шрамы. Хольт здоров и каждый день тренируется, пусть и под пристальным присмотром врачей. Ему даже полезней полетать по залу, чтобы выпустить заряды. — Ладно. Давно не наблюдал за твоими допросами, — ухмыляется Август, сжимая его бедро. Дубин порядочно краснеет, неловко сжимая его руку в ответ. Ситуация в «Крестах», версия вторая. Тут сложнее или проще? Территория своя.

___

В самом скромном из кабинетов, который и правда похож на кабинет, а не на переговорную с круглым столом, он встречает Стрелкова. Дима сидит за главным столом и должен себя ощущать хозяином положения — а вместо этого чувствует персидским котом на выставке. Может быть, стоило хотя бы рубашку вместо футболки надеть? Вместе со Стрелковым приходит охранник и Бьянка. Она улыбается вежливо, но горделиво задирает подбородок — верный знак, что человек ей не нравится. Стрелков запомнился Дубину как человек-улыбка во всем черном, всегда с собственным помощником. Никогда не вежливый, никогда не аккуратный, ничуть не учтивый на чужой территории — как и положено сотруднику особого бюро. Казалось бы, его понизили в должности, а потом и вовсе уволили за выпуск книги про расследование о Чумном Докторе, и это должно было чему-то научить человека… Из нововведений — у него черные джинсы вместо брюк, старые ботинки из крокодильей кожи. Неприятное напоминание об убитом когда-то Бехтиеве, распятом на глазах у всего города. Весь Стрелков — неприятное напоминание о казино, о грубом Игоре, о допросе с давлением, об увольнении, о том, как все потом завертелось, словно снежный ком. Случится ли такое и сейчас? Мужчина, все такой же улыбчивый, в бордовой рубашке со строгим галстуком, с собой несет кейс — новенький, блестящий. — Товарищ старший лейтенант, — нараспев произносит он, протягивая руку. И Дима даже ее пожимает, чувствуя странную влагу — чьи ладони вспотели сильнее? У Стрелкова на лысине испарина — наверное, дело в нем. Было бы, чему удивляться, на улице уже пекло. — Очень давно с вами не виделись? Я следил за вашими успехами, — говорит он, сразу присаживаясь за стол, напротив Дубина. — А я слышал про ваши, — говорит Дима. Раскатистый хохот заливает помещение. Дубин смотрит на охранника с Бьянкой, потом лишь на помощницу, качает головой с просьбой — и та все понимает. — Мистер Дубин, — говорит она, затем показывая охраннику краткий жест — знак, что им обоим надо выйти. Хорошо, что не просто Дмитрий, как обычно. — Я рад, что нашел свое призвание в журналистике, — Стрелков взмахивает рукой с очень гордым видом. — А вы, как я понял, продвигаетесь по службе? — Карьерная лестница — не главный мой приоритет, — Дима поджимает губы, снова сложив руки на коленях и откинувшись на спинку стула. — Да. Да, — Стрелков с прищуром кивает. — Счастлив видеть вас живым и здоровым после всего случившегося. — Спасибо, — Дима вздыхает. — Вы хотели обсудить со мной дело проникновения в Башню. — Дело Отто Шрайбера. Башня HOLT International — лишь часть его злодеяний. Думал, вы пострадали серьезнее, на вас ни следа. Шрамы пекут грудь, и даже рука, с которой лишь вчера сняли гипс, начинает ныть. Кистью не пошевелишь. Дубин не морщится, но поджимает губы, держа лицо. В голове редкими огнями вспыхивают красные фонари — знаки пожарной тревоги. — Объясните, как Шрайбера упустили в первый раз? — спрашивает Дима. — Нам предоставили отчеты о гибели и передаче тела. — Боюсь, вопрос этот вам стоит посвятить не мне, — Стрелков указывает пальцем на себя, а затем на Дубина — прямо ему на грудь. — А тем, кто забирал тело. HOLT International. — Забирали только для погребения. Третьи лица, — Дима вздыхает. — И не проверили перед кремацией? — Тело было в плохом состоянии из-за нарушений условия хранения. Снова эта секунда — секунда ощущения себя преступником, которого допрашивают. И все его вопросы разбиваются о чужие ответные. — Что ж, тогда вопрос уходит… — Стрелков крутит пальцем в воздухе, указывая на потолок, а потом вздрагивает. — О! В Департамент полиции. Делом занимались вы и Игорь Гром. Не проверили тело до нарушения условий? Не видели фотографий? — Фотографии были, — в этом-то все и дело. Фото были. Дима даже мельком их видел, когда заглядывал в архив уже по другому поводу — ему тогда почему-то захотелось убедиться, что все это правда… Чуйка, как всегда, оказалась права. — Достоверность фотографий тоже надо проверять. Подумайте, кем бы вы были сейчас, если бы умели идти до конца. Может быть, догнали бы майора… бывшего, — улыбка его расплывается шире. Становится торжественнее. — Уже пишете новую книгу? — интересуется Дубин, глядя исподлобья. — Пока лишь собираю детали. По крупицам, — Евгений поворачивается к нему всем телом, кладет локти на стол, смыкает руки в замок. — Пробую начать с конца, когда все уже кончено. Теракт в главном департаменте города, устроенный Громом; толпа каких-то североевропейских наемников, которые отравились перед задержанием, чтобы попасть в Вальгаллу; тело с пятью пулевыми ранениями, и все пули не сходятся ни с одним оружием с места преступления; отсутствие записей с камер; взлом системы слежения. Система слежения, кстати, очень дорогостоящая, и ее переустановка обошлась в сумму с шестью нулями. Во сколько обошлась переустановка системы в филиале HOLT International? Сломана тем же самым алгоритмом, но кто его принес? Шрайбер, Чайкина? Или сам майор? Он же вел дело атаки на Башню. Я лишь предполагаю, если что. — Любопытные предположения, — щурится Дима. — Книга будет о предательстве народного героя? — О чем же еще? — Стрелков снова смеется. — Люди обожают порванный дважды шаблон. — Вроде бы, вас прислала федеральная служба, а не редакция, — Дубин позволяет стали проскользнуть в тоне. — И вы хотели задать уточняющие вопросы по делу конкретно проникновения в филиал. — А вы хотели спросить что-то в ответ, раз согласились встретиться, — Стрелков отклоняется и закидывает ногу на ногу. — Не из теплых же чувств вам захотелось увидеться. — Точно не из теплых, — соглашается Дима. Август их видит, Август их слышит. Он может помешать этому разговору, но не мешает. Он знает, что Дубин хочет спросить — то, чего ему никто не рассказывает, потому что берегут его нежную душу. — Спросите же, — предлагает Стрелков с победной улыбкой. — Расскажите про мотивы Отто, — просит Дима. — Как у него все это получилось? Почему? — А вам еще никто не поведал? — Евгений качает головой. О, этот взгляд. Дубин чувствует перемену — его перестали воспринимать. Вопросами о расследовании он закопал себя; показал, что его до сих пор держат в неведении. Старшего лейтенанта полиции, выросшего за полтора года человека. — А вы на любой мой вопрос будете своим вопросом отвечать? — Дима едва повышает тон. — Вам хочется задать свои вопросы, а мне — свои. Эмоциональная реакция — это плохо. Это значит, что он раскололся первым — а должно ли быть ему не все равно? Ты жертва, говорит голос Августа, потерпевшая сторона. — Не буду рассказывать в подробностях все процессы — все-таки, это не ваше расследование, — начинает Стрелков. — Шрайбер имел своего человека здесь, который помог ему выбраться, причем и из страны, и из мертвых. Очевидно, он набирал команду в Европе, устраивал свою организацию. Вероятно, они работали по найму — оттуда и были деньги на сняряжение. А потом он прибыл в Россию. Мотив — месть. Возможно, его человеком здесь была Чайкина, потому что после временной кончины Шрайбера она очень быстро возникла в штате вашего хорошего друга. Дима почти готов поверить, но он помнит Чайкину. И помнит диалог с ней. Она просто воровка, которая была напугана убийством случайного человека не меньше Дубина. Ей тоже просто хотелось выбраться из Башни живой. И, будь она заодно с Отто, зачем ей соглашаться стирать Марго? Значит, вирусом систему в участке заразили либо Шрайбер, либо Гром — почему-то Дима тяготеет ко второму варианту. Вирусом надо уметь управлять, Шрайбер вряд ли имеет такой навык, а у Игоря на подхвате создатель вируса. Отключение всех систем участка произошло согласно плану. — Вы не видели в Башне Чайкину? — спрашивает Стрелков. — Видел, — говорит Дима. Она даже иногда приходит к нему во сне. Ее волосы, пахнущие порохом, падают ему на лицо. — Что произошло в Башне? — настаивает Евгений. — Мне пришло сообщение от Хольта, поддельное, он просил помочь ему в офисе, — говорит Дима. Коммуникатор будто пережимает руку. А тот, кто заперт в коммуникаторе, молчит. Рев мотоцикла, шум ветра, пустые дороги, лед на каналах и заливе. И все в красном — так на это влияют яркие воспоминания. — И вас не смутило, что он просит о помощи ночью? У вас такое часто бывает? — намек очевиден, но Дубин начинает слишком погружаться в себя. Ему нужно отделить воспоминания от реальности, а реальность — от лжи, которую он впихивает Стрелкову. Дима задумывался о том, как и сколько придется лгать, и о чем придется. Теперь задумывается о том, почему. Потому что в системе задействованы такие, как Стрелков? Потому что тогда Игоря посадят на пожизненное, вместе с его парнями? Разумовского, может быть, вернут к Рубинштейну, где его пичкали таблетками и постоянно обкалывали в лабораториях, брали кровь, выводили на эмоции; где его держали в грязной палате с зеркалом во всю стену — чтобы эксперимент длился круглые сутки. И это только то, что Гром рассказал со слов Сергея. Справедливо ли это за все те жертвы? Справедливо ли за деяния одной половины личности наказывать вторую? Дима последние полтора года тоже гонится галопом за своей моралью, которую водит зигзагами. Знакомство с Игорем все перевернуло с ног на голову, а любовь к Августу еще и развернула его на сто восемьдесят градусов — лицом в одну сторону и спиной к другой. Где начинается и заканчивается грань настоящей справедливости? И есть ли вообще эта общая, уникальная справедливость, которая подходит всем? — Дмитрий, — с ухмылкой зовет Стрелков. — Что было дальше? Лежащие без сознания тела. — Я получил настоящее сообщение от Авгус… от мистера Хольта, но не успел выйти, — говорит он, а затем поднимает глаза, смотрит бесстрашно и спокойно. — Мы с Чайкиной пересеклись у лифта, и она сбежала. Я думал ее задержать, поэтому погнался за ней наверх. Под угрозой смерти она рассказала, что хотела украсть разработку из офиса. — Разработка — вирус, которым была уничтожена прошлая полицейская система наблюдения, — Стрелков кивает. — И вы в процессе драки разрушили несколько серверов? — Разработка питалась от этих серверов. Я был там, когда задерживал Чумного Доктора, так что вспомнил о… — Игорь Гром задерживал Чумного Доктора, — Евгений качает головой. — А вы его прикрывали. Да. Да, точно, он только прикрывал. Дима изучал прошлую книгу Стрелкова, на самом деле. Так, читал ознакомительный отрывок, синопсис. Стрелков вырезал оттуда их с Юлей, заменив их собой. Они с Игорем Громом вместе организовали рейд на казино, так Дима понял, и они вместе допрашивали Разумовского, и они вместе его задерживали, поддерживая друг друга… Как-то это называется у молодежи, он слышал в группах у художников, где делятся артами. Фан… Фанфики, вот. — Извините, что перебил, — говорит Евгений. — Вы сами догадались о том, что надо разрушить сервера, и стали их уничтожать методично, без чьей-либо помощи. — Да. Сам, — отвечает Дубин, кивая. — А потом пришел Отто.

Хлопок. Автоматная очередь. Стекло сыпет по коже, а огонь опаляет шею и затылок.

— Я больше ничего не помню, — твердо сообщает он.

Шрайбер ищет не Марго, Марго лишь поможет ему добраться до настоящей цели. Дима помнит четкую мысль помешать, запутать, и слышит до сих пор резкие слова, разные слова на каком-то грубом далеком языке.

Красное, красное, красное. Горячо. Оглушает до крови из ушей. Удары в живот, удар сбоку.

Психолог на первом сеансе просил расслабиться и вспомнить звуки. Сосредоточиться на только одном ощущении. — Шрайбер посвятил… надпись… на вашей груди старшему Хольту, — говорит Стрелков. — Скорее всего, имел в виду сына, хотел передать ему послание. Мистера Хольта, уверен, это очень напугало, так как не входило в его план. — В его план? — повторяет Дима. Стрелков поднимается на ноги, причмокнув губами, и начинает обходить стол. Скользит пальцами по его краю — жест почти неприличный. Дима щурится, хватаясь за свой край стола и держась всем телом. — Товарищ Дубин, подумайте, что хуже — знать планы, но позволять Хольту уничтожать ваши любимые органы изнутри, или не быть в курсе никаких планов и жить с убийцей ваших мечт, — хмыкает Евгений. Дима даже не замечает, как быстро оказывается на ногах, но понимает, что лицо его по-прежнему спокойно. И, наверное, это спокойствие побуждает Стрелкова продолжить — он идет навстречу, снова приближается, а позади стоит стул, так просто не отойти. — Это очень серьезные обвинения, — говорит Дима. — Понимаете, чем это грозит? — Заступаетесь за торговца оружием. Я наслышан, что в полиции даже некоторое тестируется. Вы сами тестируете? — Стрелков берет в руку фигурку с края стола. Обычный квадрат в перспективе на подставке. Знак HOLT International. Евгений крутит его в руках, внимательно разглядывая, а потом, не впечатлившись, криво ставит обратно с легким стуком.

Звон стекла. Хлоп. Звон металла.

Отделяй звуки, отделяй. Дыши спокойно.

— Вам пора идти, — говорит Дима, не двигаясь с места. И видит его слишком близко. И снова чувствует этот запах — мятная жвачка. Улыбка слишком близко. Бордовая рубашка занимает собой весь вид. — Я уйду. Но я могу уйти с планами Хольта, которые мне расскажешь ты, дружок террориста, либо весь мир узнает, что ты еще и пидор, как выражаются на улицах, с которых ты родом. Детские крики в спину. Слепошара. Петух. Крики Новака ему в лицо. Дубин чувствует, как в нем что-то щелкает. Вот как тостер срабатывает. Нагревается-нагревается, а потом оттянутая пружина бьет изнутри — вырубается нагреватель, выпрыгивает хлеб, до которого даже дотронуться нельзя. И все это со звоном. Это все не о нем. Ты жертва. Ты потерпевшая сторона, он целится выше. Стрелков так отчаялся, что бежит к тем, кого он не принимает за людей. Дима усмехается и видит, что ответная улыбка ставит Стрелкова в ступор. — Вы приходите в дом Августа ван дер Хольта, под которого в открытую копаете, вы угрожаете его другу… И думаете, что он вам это спустит с рук? — спрашивает Дубин. А потом делает шаг навстречу. Толкает плечом, ныряет меж Евгением и столом, выбирается из захвата, и замирает у края — потому что он не бежит, он меняет положение. — Представьте, что это правда — то, что я, как выражаются на улицах, пидор, — слово звучит так неудобно, как первое слово на чужом языке, хотя Диме не впервой материться. Дубин пожимает плечами. — И тогда, помимо всего прочего, вы угрожаете не просто другу Августа ван дер Хольта, вы угрожаете его личной жизни. Вы идиот или думаете, что идиот я? — Мальчик, — хмыкает Стрелков. — Я в курсе, что нового «Чумного Доктора» спонсирует твой ухажер. Нового Чумного Доктора. Только из-за осознания этого факта Дима молчит, давая шанс договорить до конца. — Ты, значит, в отпуске по состоянию здоровья, главный участок разрушен и обесточен вирусом, который исследовал уважаемый мистер Хольт, а твой друг уволился как раз за пару недель до появления нового мстителя в маске, — рычит Евгений. — Кто бы стал финансировать такого удальца? Может, тот же, кто вооружал первого? — Вам бы у психиатра провериться, — рекомендует Дима, протягивая руку, чтобы подхватить за предплечье. — Я вынужден вас вывести лично. И тут Стрелков, взбешенный фамильярным прикосновением, напрягается всем телом и хватает за ворот рубашки. Чужие пальцы задевают шрамы через ткань. Ему в лицо бросается чужой оскал. — Ты хоть знаешь, куда ты лезешь… И снова секунда, во время которой Дубин ощущает себя тем самым стажером, над которым нависает начальник в черном костюме. Следующее мгновение — он уже будущий Дмитрий ван дер Хольт, немножко на нервах из-за тяжелых воспоминаний. И вот этот второй Дима, настоящий Дима, крепко хватает за чужую шею сзади и бьет лбом по зубам. Больше держаться не надо и отталкивать не надо, Стрелков сам отшатывается назад, прикрыв рот, и сдавленно, но злобно мычит. Дубин трет голову, отходя подальше. Тоже больно, вообще-то! Может быть, даже зубами этими акульими порезался. На руке, вроде, остается кровь. А чья? У Стрелкова тоже на губах виднеется. А потом он выплевывает себе в руку зуб. И второй. И половину третьего, покатав его языком во рту. Тут же слышится стук в дверь. — Да? — спрашивает Дима. — Мистер Дубин, все в порядке? — спрашивает голос Бьянки из-за приоткрытой двери. — Я принесла лед. — Дай-ка, — Дубин вытягивает руку, принимая холодный пакет. — Пошел ты нахер со своим льдом! — говорит Стрелков. — Да это и не вам, — Дима прикладывает его к своей голове, а потом закрывает дверь прямо перед Бьянкой, благодарно ей кивая. Оборачиваясь, он набирает в грудь воздух. Подбородок дрожит, но это больше от злости, однако голос удается держать ровным. Вот почему-то лучше всего он управляет собой, когда его злят. — В последний раз повторяю: тронете Августа ван дер Хольта — и очень пожалеете. Это не угроза, это предупреждение, с ним зубами не отделаетесь. Аж мозги морозит из-за этого пакета, и боль тоже застывает, а не уходит. Дима его опускает и вздыхает. — Тебе же конец, Дубин, — шепелявит Стрелков, а потом пытается улыбнуться, но тут же бросает попытку, скуля от боли. Похоже на гримасу грустного клоуна. — Ну попробуйте, — ворчит Дима. — И потом не говорите, что я вас не предупреждал. Август же даже не будет убивать. Августу по вкусу будет медленно человеку разрушать жизнь, он наверняка даже запишет это на камеры, сделает кучу скриншотов и будет пересматривать с коробкой картошки фри. С этим он уходит, думая, что ему надо бы остыть. А остыть не получается — и не хочется. Руки трясутся. И подбородок все еще дрожит. «Я же говорил», — скажет Хольт. Он много чего говорил, а главное утаил.

***

Август оставляет позади всех — Германа, его ассистентов, медсестру, — и первым вносится в тесный тренировочный зал. Не его вина, что прислуга медленно собирается и плетется, он ждать их не собирается, когда нужен Дубину. Впрочем, в зале уже не похоже, что он ему нужен. Зал, переоборудованный из второй спальни, очень светлый, тоже с панорамным окном, прохладный и просторный, когда дело касается одного человека. Дима занят тем, что набивает голень на груше в углу. Без верха, в дурацких бриджах. Которые на нем болтаются. И не видно чудесных бедер, но штаны с них вот-вот упадут, и можно будет увидеть в лучшем качестве… Спина его, усеянная веснушками и мелкими царапинами, которые он получил еще давно, напряжена, но не слышно тяжелого дыхания. Нет, Дубин контролирует его — вздымаются блестящие плечи, становится шире светлая грудь. — Думал, ты с ним будешь жестче, — Хольт стаскивает свою рубашку и сбрасывает кроссовки, но остается в спортивных штанах. Обернувшись, Дима вздыхает, быстро окидывая взглядом, и молчит, упираясь рукой в грушу. Руки у него как у мраморных статуй. От стараний держать дыхание в своем ритме вздымается грудь. Шрамы, обычно сияющие краснотой, сейчас едва побледнели. Новые — которыми «наградил» незаслуженно Шрайбер. Старые — со службы. Вот большой шрам на животе — наверное, от ножа. Один мелкий под грудью — удачно увернулся от лезвия. На левом плече крошечная паутинка — должно быть, ранили в плечо. Прямо рядом с большой родинкой. Карта шрамов и карта родинок дополняют друг друга, а совсем недавно их присыпало веснушками — после того, как Дима вышел к морю в одних плавках. Он опасался, что сгорит лицо, так что был в кепке, а чуть не сгорели спина и плечи. Под этими штанами есть шрам на бедре. Остался даже детский шрам на колене. И у каждого есть история — не о смертельной ошибке ребенка, который стал живой электропроводящей машиной. Димины истории всегда о том, как он старался — старался научиться кататься на велосипеде, старался помочь девушке на митинге, старался договориться с преступником, старался задержать аккуратнее. У него на лбу теперь небольшой синяк, выглядывающий из-под линии мягких волос. Есть надежда, что обойдется без шрама, а то к чему приписать это старание? — И я тоже думал, — Дима разглядывает его в ответ. На Августе нечего разглядывать, у него не карта шрамов, а печать. Тот, что на груди, даже не беспокоит. — Охрана его не трогала, кстати, он добровольно ушел, — говорит Хольт. Дима страдальчески хмурится и едва прикрывает лицо рукой. — Сэр? — слышится сзади голос Германа. — Мистер Дубин? — Я в порядке, спасибо, — говорит Дима. Август уверен, что он не врет — в плане физическом. Оба их коммуникатора в режиме реального времени все докладывают врачам. — Попробуешь выйти из захвата? — говорит Хольт. — Давай, — соглашается Дима. Выход из захвата — это ерунда. Это прыгать по залу, особого труда не составит. У Дубина все связки уже зажили, тренироваться он начал недели две назад, в форму приходит быстро. То ли дело Хольт, даже как-то стыдно становится, что пресс может пропасть. Особо тяжело не потренируешься, но он стремительно возвращает себе реакцию и ловкость, а это самое необходимое в его случае. Стоит ему потренировать выходы из захвата, а не Диме, но Дубину сейчас это нужно больше. Август делает подсечку, Дима уходит в перекат назад, наблюдает снизу, потом приподнимается, ожидая следующего выпада. Август улыбается, слегка наступая вперед. — Ты знал про нового Чумного Доктора? — спрашивает Дубин. — Нет, — отвечает Хольт, а потом осторожно начинает идти вперед, заводя в угол. — Я знал, что ситуация в Питере сейчас из рук вон плоха, но про Чумного Доктора новостей не слышал. Видимо, он действует не при публике. Мои люди этим уже занимаются… Дима делает псевдо-рывок вперед, но Август лишь напрягается, стоя на своем месте. Дубин пробует нырнуть в сторону — еле уворачивается от удара голенью. Хольт в зале не сдерживается, провоцирует всех, умоляет, чтобы с ним обошлись жестче, но одного взгляда тренера на Германа обычно достаточно, чтобы успокоить любой котел эмоций. Диме на Германа даже смотреть не нужно, он всегда холоден, как лед, и разозлить его всегда сложно, потому что для укуса здесь не подберешься, а провоцировать словесно Августу мешает то, что у Дубина сеансы с психологом только начались, ему хватает провокаций и вне зала. Дима идеален для тренировок — учит держать голову в холоде, подает пример. Он делает подсечку в ответ — Август быстро отводит ногу, но тогда приходится еще и головой откинуться назад — идет замах рукой. Собственная быстрота очень радует, до легкой усмешки. — Знаешь, что меня позабавило в Стрелкове? — Хольт убирает назад челку, а потом бросается вперед, и обе вскинутые руки ладонями просто убирает в стороны. Вместо удара ногой толкает грудью — Дубин отшатывается, еле устояв на ногах. Сзади слышно чей-то скрип зубов — они-то, конечно, считают, что лучше было бы ударить ногой или рукой, чем трясти грудную клетку. Хольту лишь смешнее от этого. — То, что он считает, будто ты остался подстилкой, но его не смутило, чьей. Дима едва краснеет — точно ли от смущения? — То, что у тебя в любовниках разработчик технологий и гроза Европы, его не навело ни на какие мысли, — качает головой Август. — И тем не менее, — наконец-то, говорит Дима. Хольт пользуется моментом, целит ногой в бедро, но Дубин ловит его ногу и отталкивает от себя, и до чего приятно видеть, как у него напрягаются мышцы. Август удачно группируется, чтобы оказаться на корточках, а потом ловит ответный выпад ногой — именно ловит, а не отталкивает. Показывает кулаком у колена, один удар — и все. Формально он победил. Может еще рвануть на себя, уронить на спину. — Тем не менее? — спрашивает он довольно. Дубин, глядя равнодушно, затем усмехается, и подпрыгивает. Обвивает второй ногой шею и валит на бок — взял голову в треугольник. Падение мягкое, но виски, уши и щеки сжаты крепкими бедрами, горячими, пахнущими телом. Взгляд темнеет от возбуждения и удовольствия — Дима, тоже лежащий на боку, еще и руку перехватывает, а в этой позиции сделать болевой слишком просто. В его захвате собственное запястье, каким бы жилистым не было, кажется хрупким. У Дубина не предплечья, а канаты из мышц. Август с улыбкой гладит и сжимает чужое бедро. А потом и целует, трется носом, и тогда Дима легко отпускает, раз уж очередная тренировка закончилась на нежностях. Им нужна не эта борьба, это кажется предельно ясным. — Я вышел из себя, — говорит Дубин с сожалением. — Какие бы ни были у меня оправдания, это доказывает его правоту. — Это он вышел из себя, — говорит Август. — Еще тогда, когда в первый раз тебя подколол. А вообще, я бы ударил его током еще тогда, когда он намекнул, что ты хреново вел расследование в первый раз. — Ну, он все равно в чем-то прав, — пожимает плечом Дима, снова накидывая футболку. Август не одевается обратно. Обернувшись, он кивком прогоняет всех, кроме медсестры. — Прав, — повторяет Хольт, оборачиваясь. — Kitty, я тоже очень часто прав, но разве от этого я перестаю быть занозой? Евгений Стрелков не просто заноза, он lulzuiger, и он напрашивался. К медсестре он обращается на испанском: «смазку и презервативы принесите в спальню». Медсестра отлично воспринимает его просьбу, даже по глазам не скажешь, смутилась или нет. С улыбкой она уходит, а Хольт подходит к Диме, осторожно приподнимает волосы, смотрит на синяк, едва касается пальцами. — Что там? — спрашивает Дубин. — Лысеть еще не начал, улыбаешься реже раза в минуту, в идиота не превращаешься. Вы здоровы, — говорит Хольт. — Пошли к нам. Пошли. — Иду-иду, — отзывается Дима, осторожно складывая у двери перчатки. — Даже переодеться не дашь? — После душа переоденешься, — Август сам даже не вспотел, лишь приятно разогрелся. В их собственной спальне он одеваться не спешит. Наоборот, снимает гольфы, тащит вниз брюки. Медсестре пришедшей кивает на стол, она оставляет то, что просили, а потом быстро уходит. Дима возвращается, в пушистом халате, с мокрой головой… и сразу прячет глаза, стоит переглянуться с женихом. Пусть попробует сказать, что не хочет! Август сидит на краю стола, закинув ногу на ногу, и смотрит с ухмылкой, ловит каждое движение. Дима в халатах всегда прячется, укутывается, если только не одет во что-то еще под пологом. Значит, сейчас голый. — Товарищ старший лейтенант, — тянет он. — Вы так защищали мою честь. Я польщен. — Защищал твою честь? — уточняет Дима. — Вроде бы, я сказал, что ты ему испортишь жизнь, если он не успокоится. — Ты защищал мою… как это? Славу мстительного человека, — Август запрокидывает голову назад, довольно вздыхая. И чувствует, как Дубин приближается к нему, встает рядом, словно ищет опору. — И ощущал себя при этом содержанкой, — говорит он. — Если бы ты был содержанкой, ты бы не приехал в Амстердам за свой счет, когда разбилась Мико. И ты бы согласился на ту коллекцию свитеров, — вспоминается забавный случай в январе. О, нет, Дима точно не содержанка. Он, наоборот, отдаванка. — Ты меня содержишь, Август, — улыбается Дима, уже касаясь колена. — Точно так же, как ты содержал бы меня, случись что. Если бы ты умел готовить, я бы и ел в твоей квартире, — говорит Хольт. А потом ахает — от шлепка по груди. Затем ладонь ложится обратно на грудь, немедленно заглушая боль и оставляя только жар. Пальцы нежно сжимают. Дима беззастенчиво лапает его! Август вскидывает брови, а потом делает захват ногами, но берет в треугольник его бедра. Дубин, слишком плотно прижатый к чужому телу, охает. — Будь ты просто содержанкой, тебя бы не слушали в моем доме, — бормочет Хольт низким голосом почти в самые губы. — А будь ты просто старшим лейтенантом, а не лучшим сотрудником, ты бы не остановил Шрайбера дважды, — Димина рука с груди поднимается на плечо, приятно разминает. Август едва тормозит. Мурашки бегут по коже, волна тепла от чужой ладони расплывается во все стороны. Пальцы добираются до шеи. Говорить по-русски все сложнее — да и в принципе говорить. — И… Стрелков остался… кандоном, а ты… Рука касается шрамов у позвоночника. Кончики пальцев касаются чипов под кожей. Фаланги задевают горячие винты. Меж их лбами быстро мерцает молния. — А я? — спрашивает Дима, второй рукой сжимая чужое бедро очень высоко, уже через ткань. — Ты — моя гордость, — говорит Август. И тогда, улыбаясь, Дубин его целует. Наконец-то не просто касается губ, а целует по-настоящему. Случается сильное короткое замыкание — дергает так, что не пошевелиться. Весь месяц переживаний и воздержания валится на плечи разом, они напрягаются, а потом Август отрывается руками от столешницы и запускает пальцы в чужие волосы, затем скользит ниже, гладит под шеей, ведет большим пальцем по выемке в ключице. Дима ощущает покалывание, это точно, он мелко дрожит. Поцелуй поначалу благодарный, и такой желанный, неторопливый, полный наслаждения, но скоро он превращается в жадный, слишком влажный, слишком громкий. Вторая рука Димы поднимается с бедра на бок, обжигая хваткой ладонью и посылая новую волну мурашек. Август запускает свою вторую руку под чужой халат, и скользит прямо по ребрам. Пушистая шерсть халата трещит от электричества, и Дима убирает руки, чтобы быстро с себя его стащить. Хольт помогает — оголяет плечи, гладит по груди, прикрывает широко раскрытыми ладонями шрамы, а затем тянется, чтобы поцеловать в родинки: созвездие из самых крупных под шеей. Дубин тихо чертыхается, пытаясь дышать носом, Август лишь шумно смеется, а потом кусает в щеку. Теперь-то провоцировать можно. И, как результат, — его хватают за волосы. Не отстраняют, но сжимают сильно, прямо на затылке, совсем недалеко от шеи, от последнего позвонка. Хольт с тихим смешком прекращает. — А я еще одет, — говорит он. Тогда Дима быстро опускает обе руки, подхватывая Хольта под бедра, и поднимает их вверх, а Хольт почти падает на спину, успев подставить локоть и ладонь. В таком положении стащить с него трусы оказывается легче легкого. Август, так и быть, отводит одну ногу на себя, помогая, и в итоге плавки «Hermes» остаются на одном бедре, но успешно соскальзывают все дальше и дальше. Дубин, хоть и розовый от смущения, горит возбуждением. От тока снова встает дыбом пух на его груди, животе и руках — а как еще назвать светлые мягкие волосы? Слегка шевелятся на голове влажные пряди цвета соломы. И выглядит он, как божество, не меньше — болтается в этой ауре вожделения, намагниченный током, не может найти верного способа утолить тактильный голод, и потому обнимает бедра, снова гладит по груди, бережно обходя шрам, жмет на плечо. Август позволяет себе полностью лечь на столешницу, чувствуя, что это дискомфортно, но терпимо. Если б упал, тогда было бы жутко больно — столкнуться железкой с углеволокном в деревянном обрамлении, грозит целиком синей от кровоподтеков спиной. — Может, лучше на кровать? — шепотом предлагает Дима. — Нет, — Август гладит пальцами родинки и веснушки, а потом откидывает руку в сторону и подает ему тюбик. — S'il vous plaît. — Я слышу, как ты об столешницу гудишь, — настаивает Дубин. Август мог бы послушаться ради приличия, но вместо этого он берет Диму за запястье руки, лежащей у своей шеи, подносит к своей щеке… и обхватывает губами большой палец. Гамма чувств обуревает Дубина, судя по лицу — от стыда к захватывающему интересу, а оттуда сразу к страсти. И это до тех пор, пока Хольт не касается пальца языком, а потом прикусывает. Язык заставляет Диму оттаять, а зубы, как и всегда, заставляют ощетиниться, оберегая свою чувствительную кожу. Он издает долгое «ф-ф-ф», будто бы вот-вот ругнется, но не делает этого. Убрав руку от чужого лица, Дубин скользит пальцем по линии челюсти, по шее, оставляя мокрый след, и выпрямляет спину. Смазку он не жалеет. И вот, когда в Августе уже два пальца, ему приходится искать тонкую грань между тем, чтобы достаточно расслабиться и тем, чтобы не уронить ноги вниз. Одну его ногу держит Дима, а Хольт вцепился ему в руку. Аж вены вздымаются на тыльной стороне ладони. Димина рука меньше, но она не дрожит, а у Августа дрожит. И они смотрят друг на друга, не отрываясь. Дубин предвкушает. Дубин ждет не дождется, чтобы снова наклониться, чтобы оказаться не только в его сильном поле, а стать его неотъемлемой частью, будто ему мало того, как близко они уже находятся друг к другу. Август дышит носом, чувствуя с радостью, что пока что потребности в маске нет. Он вжат в стол, вжат до боли, и вокруг становится слишком жарко, а прохладным воздухом страшно дышать от количества разрядов. Панорамное окно за его спиной открывает вид на частный пляж, и Хольт чувствует набегающую волну, а его внутренняя волна бежит ей навстречу, и… — Дмитрий, у вас одно важное сообщение, — разносится голос из кармана сброшенного вниз халата. — Я занят, — отвечает он глубоким голосом, почти с хрипом. Теперь дрожат и ноги. Августа трясет на этом долбанном столе, волосы лезут во все стороны — в глаза, в уши, касаются носа, щекочут лоб. Тело теплеет и немеет одновременно. Закатив глаза, Хольт ахает через приоткрытый рот. — Bien-aimé, chéri… — дышит он. — Тише, — ласково говорит Дубин. Приходится сжать рукой ноющий член, чтобы не кончить от ласково командующего тона. Собственные мышцы затекают от напряжения, Август шумно дышит, ощущая, что опустошение ему никак не грозит, а напряжение все растет, пока на его солнечное сплетение не опускается подрагивающая ладонь. Он сразу за нее хватается, и с проводником становится проще, с проводником в голове уменьшается гул. Позвоночник скребет по столешнице, иногда пищит, словно живой. Три пальца находят ту самую точку. Три аккуратных ровных и красивых пальца жмут на нее. — Дима! — восклицает он с удивлением, просьбой и укором. Ему словно в мозг ведут разряд. Ладонь, которую он трогает, щекоча молниями, снова ложится на грудь, сжимая почти по-собственнически. Хольта не удивить таким Димой, он лишь довольно улыбается — тоже соскучился, тоже страшно хочет, никого, кроме него, только вот это тело, вот именно это. Он смотрит на Дубина, пожирает глазами, пока не может дотянуться. Три пальца выскальзывают из него, быстро заменяясь членом. И тогда, когда он снова может обнять Диму ногами, наступает настоящая нега, которая словно никогда не закончится. Освободившаяся скользкая рука ложится на его член, гладит по коже, каждую венку обводя пальцем. Хольт сойдет от этого мужчины с ума, но прежде кончит. Дубин слегка нависает над ним, и теперь можно дотянуться, схватиться за напряженное плечо, чистое, высохшее, с которого не упадет рука. Дима двигается сразу глубоко, потому что никто из них не выдержит простого секса, похожего на ленивый перекус. Нет, тут такой голод, что надо сразу брать все, надо брать как можно больше, надо не наесться, а нажраться до одурения. Август хочет закрыть глаза, раствориться в ощущении наполнения, в ощущении того, как его прижимают к столу, как пробивает болью спину, как чужой каменный живот касается его члена, а чужие бедра невозможно слишком сильно сжать своими, и твердая ладонь все еще властно касается груди. У Дубина вздуваются вены на руках, становится заметна вена на шее. Хольт борется со своим желанием совсем немного. Бросив идею того, чтобы потеряться в чувствах, он дергает за руку, тянет к себе, целует, пока Дима практически лежит на нем, а потом кусает. Едва ощутимо в губу, но ощутимее — в линии челюсти, рядом с подбородком. И тогда толчки становятся резче. Оба мычат от ощущений, и Дима резко давит рукой под шеей, прижимает обратно вниз. Август сдавленно смеется, потом сбивается, потом хмурится, и дрожит. Одной рукой приходится отпустить член и схватиться за стол, потому что дергаться по столешнице, слушать скрип позвоночника становится неприятно. Дубин, пользуясь моментом, скользит кулаком вниз по всей длине, и Хольт почти скулит: — Бля-ять… — собственная рука упирается в чужую мягкую грудь, сжимает вместе со шрамами, стягивает кожу. Ритм слегка нарушается. В глазах Димы, в потемневших водных омутах, становится чуть яснее, он удивляется, и почти что-то отвечает, а потом, вместо этого, склонившись, кусает в грудь, недалеко от шрама, и… К стыду Августа, этого оказывается достаточно. Он напрягается всем телом, и, кажется, оставляет на краю столешницы пропалину, так как заряд направляет в руку. На животе становится влажно, а под пальцами ощущается жар и мягкость едва тлеющего дерева. Ладонь он убирает, чтобы не обжечься, и хватает Дубина за шею под затылком, едва касается спины, еще чувствуя это замыкание, от которого контролировать себя невозможно. И все, что остается — возиться по столу, дрожа от оргазма, пока в его тело еще продолжают вбиваться, а чужой язык ведет рядом с соском. Удовольствие, что самое интересное, не заканчивается, оно тянется, оно захлестывает выше головы. Кажется, заряд должен остановить и Диму, а тот, весь напряженный, никак не может, и прекращает чуть позже, утопив собственный стон в чужой ключице. Нутром ощущается чужая дрожь. Хотелось бы когда-нибудь суметь без презерватива, чтобы каждую венку чувствовать… Хольта к этой секунде немного отпускает, он расслабляется понемногу, позволяя ногам уже как-нибудь повиснуть, а жуткой боли овладеть всем телом. Голова кружится, шумит в ушах кровь, слегка влажно под носом и тепло. Да, маска нужна, но… Он поднимает голову, чтобы поцеловать в растрепанную макушку, пачкая ее. Пальцами чешет голову. Вторая рука, соскользнув с груди, обнимает поперек спины, такой крепкой и гладкой, едва вспотевшей. Наконец-то, пахнет сексом в разряженном воздухе. Дубин, когда поднимает лицо, сразу лезет целоваться, смазано, но все еще страстно. Август улыбается хищно, прямо в чужие губы, мысленно благодаря Стрелкова за его появление, а то Диме давно пора было напомнить, на что он способен.