договоры

У Димы колени разъезжаются в разные стороны — значит, все отлично. Значит, Август все делает правильно. Медленный поворот кисти, нажатие пальцами на простату — и Дубин тает, мыча, в его (и на его) руках. Специально для этого они и перебираются в постель, по пути прихватив маску — чтобы Хольт с затекшими мышцами размялся, получил возможность позаботиться, а Дима, наоборот, немного отдохнул и выбил из головы все мысли про Стрелкова и про расследование, о котором думает день и ночь. Не мудрено, если он близок к паническим атакам, но сейчас они не об этом думают, и не должны. Хольт так точно не имеет права, когда перед ним — красивая веснушчатая спина, еще и с родинками. А как она прогибается внутрь… Дубин начинает съезжать ближе к изголовью, Август тянет обратно на себя. Постель быстро сминается, простыни легко становятся ворохом. В ладонь упирается тазовая кость, руки скользят из-за испарины. — Соберись, — пока просит, а не приказывает Хольт. — Не очень… удобно, — хмыкает Дима. И он не жалуется, а усмехается. Понятно, что имеет в виду — кто-то же на столе просто лежал, а кому-то приходится на ногах и руках ползать. Август снова проезжается пальцами по точке наслаждения, а затем сразу добавляет третий палец — может быть, так станет удобнее. Дубин дышит поначалу тяжело, а потом почти на исходе сил, и воздуха ему хватает все меньше. Хольт давит на поясницу, ощущая, как из основания ладони бежит разряд — прямо в чужой позвоночник. Дубин хватает себя за затылок, утыкаясь лицом в кровать. О, нет, это лицо никто спрятать не вправе. Август, наклонившись, издавая громкий и звучный гул, целует в пальцы в волосах, целует в лопатку. И как только ловит губами выступающую кость — прикусывает. Дима так сильно дергается, что чуть по зубам не бьет. У него сегодня настроение Зубной Феи? Нутро тяжело дается, тело у него напряженное. Бедняга, надо было позволить ему еще раз побыть активом. — Точно хочешь быть снизу? — спрашивает Хольт. — Ты дурак? — раздается сдавленный звук. Дима едва оборачивается, подрагивая. Ресницы у него трепещут. Август даже немного тормозит от такой… резкости. — Ав…густ, ну пожалуйста, не останавливайся, — просит Дубин, тянет, не допуская ни единой паузы. — Люблю тебя, люблю, страшно… Запрещенный удар! Хольт сразу же трется лицом о чужую спину, начиная сгибать и разгибать пальцы, разводить их, аккуратно, но без промедления. Прелюдия уже перестает быть таковой. Дубин с облегчением подается навстречу — но у него уже разъезжаются бедра. Наверное, больно по ткани коленками тереться. Все еще звучит в голове это «ты дурак». Любит, а обзывается, ну каков. Хольт вытаскивает пальцы, когда понимает, что он достаточно готов. Самому уже тяжело терпеть, а тереться о Димино бедро вообще не помогает. Надо бы еще, но сам Дубин вряд ли против, он бы молчать не стал. По собственной спине бежит капля пота, и снова Август с Димой кожа к коже, и снова он внутри — и ощущения сумасшедшие. Для начала — ему так тесно, что почти больно, и потом приходится начинать медленно, ради всеобщего блага. И теперь, когда освободились руки, Хольт крепко сжимает его бедра и снова притягивает к себе — на нужный уровень высоты. Дима, которого собирают воедино, словно конструктор, лишь чертыхается лицом вниз. Не получается сразу выстроить темп — от такого вида сносит башню. Приходится одной рукой отпустить и прижать к лицу маску, всего на минуту, пока движения еще медленные. Новое сердце так колотится — с шумом, с силой. Невозможно удержаться от улыбки. — Тяжело на коленках? — спрашивает Август. — Давай как в первый раз. — Когда…я сверху? — выдыхает Дубин. — Нет, сразу после, — напоминает Хольт, а потом наклоняется — Ты тогда тоже не мог устоять. Ma fleur. Дима переводит дыхание, а потом поднимается на руках. Мышцы на спине и плечах перекатываются, аж зубы сводит — так хочется прикусить. А потом Август оборачивает руку вокруг его груди, касается горячих шрамов снова, тянет на себя, и теперь Дубин стоит на коленях, прижатый к чужой груди. Очевидно, его точно так же ведет от касания кожи к коже, потому что дрожит он порядочно. А потом Хольт свободной рукой берет его за член, смазано ухмыляясь, носом трется о чужой мокрый висок. Держать Диму вот так — держать оголенный провод. Лучше, чем когда разряд приводит с утра мышцы в жизнь. Соски трутся о его спину — о родинки, о мелкий шрам над лопаткой. Дубин едва-едва расслабляется — и Хольт ускоряет темп. Он чувствует запах мягкого геля, запах пота, запах смазки, и чувствует, как ноют мышцы, как становится слишком жарко, но жажда слишком захлестывает, чтобы остановиться, чтобы найти другой ритм. Под рукой дрожит грудь, в другой руке член так напряжен, что вот-вот начнет подрагивать. Дима хватает за бедро, и они словно замыкаются вокруг друг друга. А потом, вскинув вторую руку, Дубин нащупывает чужие волосы, гладит ладонью — и тогда же получает долгий поцелуй в щеку, от которого плывет со сдавленным стоном. — Достаточно хорошо? — сбитым голосом спрашивает Август. — Да, — отзывается Дима. — Очень хорошо. И конец фразы тонет в громком шлепке. Дубин немного выгибается и мычит, упираясь затылком в чужое крепкое плечо. Толчки неровные, но каждый раз точные, и чужое кольцо мышц так его затягивает, так дрожит, что Хольту очень сложно на чем-то сосредоточиться. Кровь с губы он быстро слизывает. Хочется побояться Германа, но лучше об этой вековой черепахе в постели не думать. — Хочешь лечь? — вопрос вырывается раньше, чем он успевает подумать. Ощущается, как тяжело напряглась чужая спина и плечи, а бедра дрожат. Чем хорошо быть с Дубиным — он не соврет. Он умеет недоговаривать, но врет только из острой необходимости или ради работы. И заботу он легко принимает, хоть и не любит это делать. — А ты? — разумеется, спрашивает он. — Нет. Хочу смотреть на тебя сверху, — урчит он. А потом ненадолго из Димы выходит, разворачивает его к себе лицом и бросает на бок. Дубин ложится на спину, переводя дыхание, и быстро обнимает ногами, притягивая себе. Димины ноги — те еще тиски. На тренировке он и вполовину их силу не использует, а теперь старается. Хольт, щурясь, смеется, а потом пробует поднять за бедра. Дима сам упирается пятками в кровать. — Тебе тяжести нельзя поднимать, — напоминает он строго. — Хорошо, что всем остальным заниматься можно, — отвечает Хольт, снова в него входя. И вся хрупкая стать командира сразу иссякает. Дима тянется вперед, гладит по рукам, дотянувшись лишь до них, но и этого уже достаточно. Снова ток бежит меж обоими, снова замкнут в них, капля бежит по животу Дубина к его ребрам, путается, теряется на боку, сворачивая с пути, а грудь так вздымается, шрамы так ярко блестят, наливаясь синевой от румянца по всему телу. Хочется наклониться, собрать самые мелкие капли с груди языком, забраться кончиком в ложбинку под шеей, но ему так невероятно хорошо стоять с опорой на колени, нависать, смотреть сверху вниз, держа в руках такого мужчину, который растрепал всю простынь, и знать, что ему правда это все доставляет такое невыносимое удовольствие, что даже нельзя держать себя в руках самому. Лопатками Дима прижат к кровати, бедрами — к нему; старается обхватить хотя бы одной ногой так, чтобы не съезжать вниз, задевает пяткой позвоночник и стискивает зубы, мыча, — либо обжегся, либо хорошенько ударило, но ногу он не убирает. Какой же жадный, господи. Август, мастурбируя ему, прижимает руку с членом к его животу. Еще немного и он, кажется, ощутит собственный член, и, хоть и мышечная масса не позволяет, от одной фантазии голова идет кругом. Мерцает искусственный свет над столом, а мелкие молнии бросают на изголовье тени от тел. Потом одна из них «целует» Диму в щеку, отрываясь от его плеча. Дубин, кажется, близок. Так сжимает нутром, бедолага, так резко откидывает голову, обнажая влажную шею, вздувшуюся жилку, и одна его рука срывается вниз, чтобы растрепать простыни в попытке крепко ухватиться… В руке остается теплая влага, приятно мажет по ладони и пальцам. Август хищно улыбается, он думал, что видеть Диму таким открытым — лучшее, что может случиться, но всегда есть вид лучше: когда Дубин старается поднять голову и посмотреть на Хольта, посмотреть на то, как он продолжает водить рукой по члену, все размазывая. Поза развязная, опухшие губы приоткрыты, нос красный, а глаза блестят от смущения. Все равно что смотреть на картины эпохи Возрождения, но эта картина — живая, и она его, полностью его, он ее рисует. От резких толчков бьются о лоб собственные пряди, а обмякший Дима, уронив голову обратно, мычит в ритм, спиной возясь по кровати. Поясницу сводит, но позвоночник гудит все громче, а потом случается оно. Август почти падает, но упирается рукой в чужую грудь — она практически помещается вся в его ладони. Задевает пальцами шрамы — они обжигают. Как легко оказалось сделать их частью этого слияния. Конечно, не настолько легко, чтобы уже можно было касаться их языком — но когда-нибудь случится и это. Пот капает с носа в светлые волосы рядом со лбом, где-то над свежей шишкой. Не шевельнуться, пока судорога не кончится. Дима хватает за бицепс, который даже не может полностью обхватить, и жмется бедрами ближе. В этот раз оргазм не захлестывает с головой, но длится дольше. И Хольт смотрит каким-то не обремененным разумом взглядом, ловит чужой взгляд — а затем оба размыкаются, одновременно выдыхая. — Tu me rends folle, — шепчет Хольт. — И я тебя… люблю, — говорит Дубин. Сознание возвращается приливом, касается скал, охлаждает их толщей собственного характера и мыслей, наполненных пенящимся восторгом. Август расцеловывает лицо напротив до тех пор, пока ему не отвечают. — Теперь ты первый в душ, больше не куплюсь, — но Дима все равно улыбается, озаряя его теплом и солнцем, на которое Куба за все свое существование не будет способна. — Иначе применишь наручники? — урчит Хольт. — Галстуком свяжу. — Ты знаешь, как заинтересовать мужчину, — искренне хвалит он. — В душ, — Дубин сжимает его плечо, а потом слегка отталкивает. Кто он такой, чтоб ослушаться? Всего лишь миллиардер, который оплачивает все их счета за путешествия, за содержание их гнезда в России, за их лечение на двоих; который намерен не позволить Диме тратиться на их будущую свадьбу (но не уверен, что сможет ему отказать, сейчас же не может); филантроп, специалист по флирту; человек с двумя высшими образованиями, наследственный владелец корпорации… любящий партнер. За дверьми комнаты, разумеется, его ждет отменная головотрепка, но страшнее всего не это. Страшнее всего то, что, когда он возвращается через полчаса, Дима сидит, укутавшись в простыни, встрепанный, буквально заебанный, и говорит по телефону с мамой. Судя по глазам, он прячется от жуткого стыда, хотя мадам Лиля даже не по видеосвязи с ним разговаривает. Дубин смотрит на Августа с любовью где-то полминуты, пока тот сам заправляет мокрые волосы назад, пытаясь их уложить, а потом улыбка Димы пропадает, и он словно погружается снова в себя… Нет, не словно, а точно. Быстро думает — быстрее любого компьютера, а ход мыслей отражается на лице тяжестью. — Мам, — говорит он. — Ты бы не могла рассказать, ну… Про моего отца. Это важно. Судорогой прошибает ноги. Август медленно, чтобы контролировать мандраж, подбирает со стола свою маску, а потом подходит, чтобы поцеловать в висок. «Я не буду мешать», — говорит он практически шепотом, прежде чем выйти. И оказывается, что съемный дом слишком мал, чтобы в нем спрятаться от чужого разговора. Даже мысленно. — Мистер Хольт, — Бьянка приносит ему холодный чай. — Желаете чего-нибудь еще? Да, он желает. Ему невероятно хочется отсюда убежать, куда-нибудь в Сен-Тропе, или можно в Анатолию, а весь мир крутится вокруг разговора его любимого человека с той женщиной, которая для Хольта ближе всех подошла к определению «матери». Собственная мама была хорошей, конечно, для аристократки. Она хотя бы искренне их с Мико любила, в отличие от отца, но никто не застрахован от смерти во сне. Да и от смерти в принципе. Может быть, тогда Август и укрепился в своей идее каждый день проживать с наслаждением, как последний. Хотелось бы утешить их обоих, но разговор этот не его. И утешения его сейчас никому лучше не сделают. Август одевается в самую легкую, полупрозрачную рубашку, такую же светло-оранжевую, как собственное чужеродное волнение. И, хоть и знает, что ему будет жарко, надевает брюки-скинни. Бриджи — это нечто, недоступное его пониманию. На задний двор дома, к выходу на пляж, он выходит в солнечных очках. Вид и шум моря его немного приводят в здравость, и он слушает доклады Германа со спокойствием. Собственное сердце работает исправно, боль в мышцах — ерунда, и позвоночник гудит ровно, не громче звука прибоя. Лезть с осмотром к Дубину Август не дает разрешения. Вместо этого спрашивает про Мико. После второго укола с препаратом она, конечно, жутко лютует от боли, но занятия у физиотерапевта пропускать отказывается. Вера на тех выходных возила ее в приют — опять. Скоро сестра сама туда начнет бегать. Лишь бы не пришлось миллионы вместо благотворительности направлять на восстановление собачьих домиков и чужой собственности, хотя она в России ничего не стоит. Где-то в глубине души до операции был страх, что синтетическое сердце помешает ему так же чувствовать, как обычное, но нет, все нормально. Оно ему только помогает быть сильнее, оно неподвластно сильным разрядам. Димины синтетические органы где-то там в Шотландии только начали расти. Стоит ли опасаться, что пригодятся скорее, чем все рассчитывали? Впрочем, обыкновенное человеческое сердце Дубина выдерживало и не такие удары. Бьянка приносит очередной холодный чай, а Герман отчитывается о не врачебной части их работы: поисках в Южной Америке. Наемница Августа опережает всех остальных на два шага. Скорее всего, и Чайкина останется ни с чем — это радует так же сильно, как и то, что скоро металл окажется в их руках. А потом позвоночник гудит чуть выше — словно зверь приподнимает любопытную морду. Герман откланивается, а затем глубоко кивает подошедшему Диме. Он одет и чист, и глаза у него на мокром месте, но плакать Дубин не собирается. Август сразу пробует взять за руку, а Дима с радостью хватается за его пальцы. — Погуляем? — спрашивает он. — Можем на катере, недалеко от дома, — предлагает Хольт. — Было бы отлично, — кивает Дубин, опустив подбородок. Август дает поручения, чтобы готовили машину и судно в порту. А потом спрашивает, идя вместе с любимым к дому: — Как мадам Лиля поживает? Ранний звонок для Питера. — Она рано просыпается, — говорит Дима. — Обычно не звонит до семи, но знает, что у нас время ближе к обеду… Я на нее обиделся. Немного. За отца? За что на нее можно обидеться? Хольт боится и сказать, и спросить. Неужели оправдались худшие предположения Лилии Андреевны? — За что? — быстро бормочет он. — За то, что она такого мнения обо мне и о Вере — будто мы можем от нее отказаться, разозлиться и все остальное, — Дима хмурится. — Она и тебе об этом говорила? — Да, — без удовольствия подтверждает Хольт, открывая перед Дубиным дверь. — Я говорил ей, что этого не может быть. Надеюсь, ты ей не сказал, что обиделся из-за этого? — Конечно, нет, — Дима совсем едва тушуется. — Мистер Хольт? Дмитрий? — Бьянка уже рядом, за ближайшим углом. — Прислуга интересуется, что вы возьмете с собой. — Ничего, не будем затягивать сборы. Главное, чтобы Коле был готов, — говорит Август. — Только мне кепку принесите, пожалуйста, — просит Дима. Август головные уборы не носит, но Димины всегда находит забавными. Дима их обычно выбирает сам, как и всю одежду, которую изредка соглашается принять в подарок. В отпуск он с собой взял две — синюю и бежевую, и обе до того милые, что похожи на детские, обе ему слегка велики. Коле, конечно, уже через три минуты ждет их в гараже. Август сразу кладет ладонь Диме на колено, смотрит на полы гавайской рубашки. — О чем думаешь? — спрашивает он, заметив, что Дубин по привычке тянется за ремнем безопасности, как обычно делает, когда его забирают после работы. — М, — Дима пожимает плечом. — О том, что… Игорь говорил тебе передать, когда я буду готов к разговору. Значит, недавно он говорил об этом с Игорем. Недавно — потому что незадолго до операции Хольт намекнул Диме, что ему нужно спросить мадам Лилю об отце, а у Игоря уже узнать все остальное. Он не ожидал, что Дубин не дождётся отпуска. Надеялся, что тот побережет нервы и что предпочтет все услышать от близких лично, ведь так работают полицейские — им легче при очной ставке. Значит, Гром счел, что разговаривать об этом можно, и что говорить может Август. Ладно. Пусть будет так. — А ты готов? — спрашивает он. — Уверен? Ты же только узнал про отца. — Я не только узнал про отца, я еще и догадываюсь, какое он ко всему этому имеет отношение. И, если мои догадки правдивы, ждать я отказываюсь, — голос у него решительный и все равно не звучит ровно. — Хорошо. Поговорим, как приедем, okay? В море. Как будто море смягчит грядущее. Август уверен, что Дима отреагирует адекватно, но знает, сколько это принесет ужаса и боли, сколько сомнений в нем посеет. Можно ли считать себя хорошим, когда твой отец — вот такой? Можно ли считать себя достойным? Хольту до сих пор не всегда хватает на это сил, а он ведь даже хуже своего отца… Дима прячется от пекущих через окно лучей, прижимаясь к его боку, и Август осторожнее обволакивает его колено ладонью — вроде бы уверенно, но аккуратно. Дубин не напрягается в его руках — пока хороший знак. На пристани катер для них уже готов, в штурмане нужды нет, Хольт сам встает за штурвал, сам все заводит. Дима забирается на борт с долей неловкости, но ничем не показывает, что это первое его плавание. Не мог он за двадцать четыре года не прокатиться хотя бы на лодке. Впрочем, сравнивать русские речные катера и паромы с тем, что Август привык считать нормальными катерами — нечестно. Дубин с любопытством изучает панель управления, смотрит на его руки, а потом просит Марго поставить режим «не беспокоить» на ближайший час. Хольт спрашивал уже, как Дима решился оставить эту… эту информационную дрянь у себя. Ответ прост: он ответственный человек, а Разумовскому нет смысла за ними следить, у них перемирие. — Выключи коммуникатор, — все равно говорит Август. И Дима все равно выключает. Хольт свой тоже вырубает, ведь его включить — дело пяти секунд. И ничего не случится, если Герман посидит без данных минут пятнадцать. — А ты свой зачем? — спрашивает Дима, хмурясь. Как очаровательно выглядит его смурной вид из-под кепки, за стеклами очков. — За компанию, — отвечает Хольт. — Хочется побыть наедине. И улыбается. Улыбаться не перестаёт даже тогда, когда понимает, что Дубин в ответ не улыбнется — не может. — Какие же выводы ты сделал? — спрашивает он. — Ну… начну с очевидного. Мой отец, Юрий Смирнов, погиб в перестрелке из-за денег, его тела никто не видел, и никто не знает, где он похоронен. Значит, он может быть жив. И, судя по реакции других людей, он не просто жив, он влияет на дело Отто. А Отто искал «Отряд мертвецов». Мой отец — один из них, так? — Да, — говорит Хольт, щурясь от солнца (и оттого, что немного болит лоб). Дима садится у бортика и смотрит на то, как рассекаемая вода шумит вокруг них, лазурная и мягкая. Яркая и чистая пена вырывается из-под винтов. Дубин пялится на нее какое-то время, бледный. И молчит. Август останавливает катер — они даже не успели далеко отплыть. Затем он садится рядом с Димой, поджимая колени повыше, касается Дубина плечом. И вздыхает во всю грудь. Здесь дышится проще, а слова все равно застревают в горле. — Пули в теле Шрайбера не сходятся ни с одним оружием с места преступления, — бесцветным голосом продолжает Дима. — Ты его не убивал, ты сам сказал; Игорь не стал бы стрелять пять раз. Это мог бы быть Волков, но тогда почему не подбросить его оружие одному из наемников Отто? Кто убил? — Он. Смирнов. Появился из ниоткуда, убил его и исчез, — говорит Август. А потом Дубин с удивлением смотрит ему в лицо. Конечно, это звучит как шутка, Хольт понимает. — Я догадался, кого имел в виду Отто, когда делал… послание. Рассказал Волкову, потому что тот искал выживших из «Отряда», а рядом с Волковым оказался Разумовский. Видимо, все то время, что мы готовились и дрались, он искал Смирнова, потому что он его в участок и прислал. Передал ему послание, и кое-что про Игоря, потому твой отец там оказался, убил Отто сам и ушел. Дима опускает голову, вскидывая брови. Затем, сняв очки, он жмурится и пытается собраться с мыслями. — Все куда сложнее, чем это, — говорит Август. — Начало этой Санта-Барбара идет из девяностых, и включает в уравнение не только Смирнова. Поэтому я думал, что после мадам Лили тебе следует поговорить с Игорем. — Причем тут Игорь? — Дубин качает головой. — Это самое безумное во всей истории, — Хольт поворачивается к нему всем телом, и смотрит убийственно серьезно. — Твой отец в свое время убил отца Игоря. В то же время, когда «умер» сам. Скорее всего, в той же перестрелке, потому что погибли они из-за одного и того же дела, я навел справки. — Подожди, — Дима качает головой. — Нет. Август вздыхает и молчит, а потом слегка приподнимает подбородок — сомнений нет и не будет. Дубин сначала не верит, потом открывает рот, желая что-то спросить… а потом в ужасе отшатывается. И следом, когда в его глазах блестят и наливаются слезы, он отворачивается. Хольт немедленно тянется к его плечу, трогает со спины, но Дубин быстро поднимается, удаляясь. — Я хочу обдумать, — просит он на грани. Хольту не менее страшно, но такое желание он понимает. Может быть, и ему следует побыть одному. Хотя бы немного. Поднявшись, он идет в противоположную сторону — обратно к штурвалу. Заводит мотор, едет дальше. Шум моря заглушает гул позвоночника, шум катера, бередящего прохладные просторы, не может перекричать мысли. Руки немеют от тока. Глаза под солнечными очками сейчас слепы, остается лишь механическая реакция, рефлексы. Здесь есть навигация, и на ней обозначена граница для гостей острова. Август ее не пересекает, но подбирается близко, а потом разворачивается и идет на мелкой скорости обратно — почти по волнам плывет, чуть не заглушив мотор. Солнце одинаково печет голову, что с той, что с другой стороны. Сняв очки, Хольт вздыхает — бесполезная вещь. Надо поступиться со своим стилем и заказать кепку, если он хочет здесь выжить. Даже немного напекает края шрама в низком вырезе рубашки. Слушай ощущения, вернись в момент, не дай себя утянуть на дно. Прикрыв глаза, он заглушает двигатель, думая пока постоять на волнах. Пусть они его укачают в своем ритме. Но тут же ощущает взгляд и оборачивается — Дима смотрит на него, спиной опираясь на перила. Заплаканный, очевидно, но лицо быстро высохло; Август идет к нему, ощущая такую необходимость, причем взаимную, и Дубин его не останавливает. Хольт, конечно, не лезет под руку, думая о личном пространстве, и встает напротив, у других перил, практически садясь на них. — Я… — Дима вдыхает, а потом выдыхает, сложив губы в трубочку, и пробует снова. — Я думал о том, что вся моя жизнь сложилась каким-то дурацким образом, из-за всех этих случайностей, из-за семейных наклонностей, и что все это какая-то сверхъестественная злая шутка, но в этом есть логика. Да, может, хотеть стать полицейским — это что-то наследственное, но мне просто… нравится спасать людей. А с Игорем в пару меня поставил Прокопенко. Может быть, потому что он неосознанно различил во мне его и как-то нас вместе соотнес с нашими родителями. Наверное, Федор Иванович сейчас жутко себя винит. — За что? — спрашивает Хольт погромче, чтобы его было слышно из плеска воды. — За то, что он подсунул из всех именно меня Игорю. — «Подсунул», — повторяет Август, слегка округляя рот, и все равно выходит смешной говор. — Подсунул — это когда у коллекционера крадут Клода Моне, подменяя его учеником. Когда вместо золота напоказ кладут крашеный свинец. Генерал поставил Игоря к тебе, а не тебя к Игорю. И где бы он был сейчас без твоей помощи? Вот именно, не думаю, что кому-то из них надо жалеть о таком решении. Игорь не жалел ни секунды, я видел. Он так на тебя и не разозлился. — Он так на меня и не разозлился, — удивляется Дубин, затем жмурясь. — Я… Мой отец лишил Игоря детства. Он рассказывал, как это трудно было, это же случилось прямо на его глазах… — К моему сожалению, мне нечем обидеть Грома в этом случае. Он оказался не настолько туп, чтобы злиться на тебя. Будто тебе из-за твоего отца пришлось легко. Вас обоих, вообще-то, лишили детства. Игорь сам знает, кого винить. А Смирнов знает, что он вам обоим обязан. — Я не хочу даже про него слышать, — рычит Дима, опуская голову. Козырек кепки полностью прячет его лицо. Август отрывается от перил, идет прямо к нему. Затем, сняв с Димы кепку, надевает ее на свою голову — ему она как раз, — и целует Дубина в волосы, а тот быстро обнимает, утыкается лицом в грудь. Рубашка быстро становится мокрой. Крепко обнимая в ответ, Хольт чувствует качку, и дело не только в море. Гладь вокруг них, берег вдалеке — это все тихая гавань, а они в этой гавани — монолит, у которого свой танец. Что такое ненавидеть собственную кровь? Это тяжкий грех — вот так каламбур. А напоминание об этом теперь красуется на его груди. И вновь становится далеко до принятия шрамов. Нет. Хольт их поможет свести, и Дима снова не будет ничьим грехом. — Не думай о нем, не думай, что вы чем-то связаны. Это лишь случайность. Ты весь пошел в свою мать. Смирнов ничего в жизни не добился, он и правда умер, а ты живешь, Дима. Ты не обидишь своего Грома, ты не бросишь свою половину, ты никогда не допустишь, чтобы из-за тебя кому-то сделали больно, — улыбается Август. — Больше про него ничего без разрешения не скажу, просто это надо сказать — раз и навсегда. Понимаешь, любовь моя? Он немного отстраняется, пробуя заглянуть в лицо Дубину, а тот отстраняться отказывается, все еще крепко сжимая в объятиях. А потом, шмыгнув последние пару раз, Дима утирает лицо и гладит Августа по спине. — Я потом все равно еще обдумаю… — говорит он. — Больше ничего не хочу. — А мороженого, когда вернемся? — Хольт гладит его по виску, все еще покачиваясь в чужих цепких руках. — Мороженого и спать до вечера. — Да, — соглашается Дима. — Закажу фисташковое, — Димины вкусы он не забыл. Дубин еще молчит, и дыхание его лишь начинает выравниваться. Август снова целует в голову, и не отстраняется долго, трется носом о теплые волосы, быстро нагретые солнцем, вдыхает их запах, и это очень помогает Диме быстрее успокоиться, судя по тому, как перестает колотиться сердце у него в груди. Даже жуткой жаре не под силу их разлучить, хоть и начинает от тесных объятий гореть и потеть тело. И все равно, тяжелее всех мокрых пятен на его рубашке — большое пятно от слез. — Знаешь, чего хочется? — говорит Дима. — М? — Напиться с Прокопенко, — делится он. Хольт ласково смеется, и гладит его по спине, глядя на нежные волны, пытающиеся добраться до них своими руками. — Уверен, после отпуска вы еще напьетесь. Тебе как раз уже будет можно… Может быть, он согласился бы побывать на их свадьбе, но напиться с кем-то там и напиться наедине — разные вещи, Август это понимает. — Я рад, что тебя встретил. Каждый день рад, — говорит Дубин вдруг. И у Хольта дрожат ресницы. — А я рад, что ты тогда вышел нас встречать вместо Прокопенко, — отвечает он. — Точно, — будто бы вспоминает Дима. И еще одной случайностью в его жизни становится больше! Но, точнее будет сказать, это очередная не-случайность. Дубин все в своей жизни делал сам, и все делал правильно. И он заслужил быть здесь, и заслужил быть любимым, и заслужил есть это гребанное фисташковое мороженое, а потом отсыпаться на полгода вперед. А Август, следуя поданному примеру, тоже начал заслуживать — и получил такую награду. Где был бы этот чертов мир без Димы Дубина? — Можно я тебя второй раз позову замуж? — снова спрашивает Хольт. — Уже обсуждали, — только и отвечает жених. — Хотел пошутить про Хольта в Кубе, — хмыкает Август, с прищуром глядя на порт вдалеке. Опять Герман сгоняет свиту, аж отсюда их видно. Дима отвлекает его от них тихим смехом. Вот это — лучшая похвала. Добрый звук, звук надежды. Лучшее достижение, а не все эти разработки. Впереди, конечно, возвращение с моря домой, прохладная постель, сны с кошмарами, но в своей уверенной попытке переступить через старый труп они уже занесли ногу для шага.