договоры

В первый раз все проходит быстро. Еще до операции на сердце Августа. Кошмар продолжается даже наяву, он лезет изо всех щелей, качка не дает ощутить себя в какой-то определенной стабильной точке, гул позвоночника и стук рельс его вводят в какой-то транс, а из темноты он лишь на секунду вылавливает в окне железнодорожный светофор — с красным светом, — и ему кажется, что руки хватают его по всему телу, а острая боль не дает думать. Пот, который катится по телу, опасно напоминает кровь, и Дима будит Хольта криком, но, когда видит синий свет позвоночника, явь наконец-то становится отличимой от сна. Поначалу Дубин даже не слышит его слов. Все, что он видит — руки в крови, датчики, которые блестят серебром, будто осколки ножа. Потом вместо десятка воображаемых крепких рук его касается одна осторожная, настоящая, держит именно за пальцы, и дыхание становится глубже. А потом он тонет в подушке, даже не имея от страха сил расплакаться. Пара скупых слез и все. — Ты дома, ты не там. Я рядом, — повторяет Хольт. Ощущает по-прежнему непривычную тяжесть на руке — это кольцо на пальце. Да, он не там. Он и не дома, но хотя бы с ним. Они в постели, точно. Они в поезде, едут в Амстердам. Эта паническая атака заканчивается быстро, но ее привкус преследует до самого восхода солнца, так что Дима больше не может спать. Второй раз до сих пор ощущается странным. Там все настолько непривычное, что даже неловкое. Психолог говорит, что это его и спасло. Происходит все в кафе. Дима едет в город с Бьянкой, за цветами, потому что, вообще-то, он тоже может их дарить. И с красивым букетиком фиалок они еще заглядывают в кафе, чтобы купить себе по стаканчику чая. Внутри играет какая-то песня на немецком. Холодильник с напитками похож на… сервер в Башне. Потом пахнет дымком — пригорели булочки на кухне. Сначала Дубин даже не понимает, отчего ему становится тревожно, и решает ощущение переждать, пока сидит со стаканом. Он даже не платит сам — Бьянка расплачивается своими евро, но Дима переводит ей за все это суммы в рублях. И этот очередной виток суеты вносит смуту в и без того странное утро. На каждом столике стоит стакан с приборами. Первым делом он видит нож, а потом понимает, что у него страшно вспотели руки. Немецкая речь продолжает давить на уши. Надо спрятаться, — первая мысль, — я не могу выбежать на улицу, меня все увидят. Я не хочу, чтобы это случилось на улице. Местный туалет Дима находит и без помощницы. Там он закрывается в кабинке, зажимает руками уши и ждет самого страшного, а приступ паники будто и сам не знает, что ему делать. Нет никаких криков, нет резких движений, и он не может уцепиться взглядом за что-то — здесь ничего не напоминает о Башне, но и ничего не напоминает о доме. Сердце вот-вот разорвется, выскочит из груди, но ноги и руки не дрожат. Все так причудливо… Дубин представляет Августа на своем месте, спрятавшимся в каком-то туалете, чтобы избежать публичного приступа, и… все заканчивается. Ну, не заканчивается ощущение тревоги, но оно хотя бы больше не призывает бежать. Сердце даже стучит неровно — будто и оно не понимает, как на это реагировать. Руки больше не потеют. Дубин осознает, что так и не издал никакого звука. И из туалета он выходит, как ни в чем ни бывало, успев взглянуть на себя в зеркало — бледный, слегка растрепанный, но даже будто и не напуганный. Бьянке он не говорит, что произошло, потому что и сам не понимает. Ему кажется, будто все уже случилось, по шее едва течет пот. В третий раз это случается во время врачебного осмотра, перед отъездом на Кубу. Его кладут для томографии в жуткий огромный агрегат, а ему там спустя три минуты становится плохо. Понятно, отчего: замкнутое пространство, приглушенный свет, лазерная подсветка, а потом шум крови в ушах, стук, гудение. В этом гудении он различает шипение и рычание, а в стуке — удары арматуры о свое тело. Герман лично вытаскивает его оттуда, когда Дмитрий нажимает тревожную кнопку, а его ассистент хочет схватить за запястье, проверить пульс, но Дубин отдергивает руку и никак не может отдышаться. — Не смейте рассказать Августу, — хрипло говорит он, глядя на всех снизу вверх. Совсем мало прошло с операции, волноваться никак нельзя. Дима и так ночью едва дремлет, чтобы ему не снились кошмары, боится спать рядом, а новость об очередной панической атаке может посеять страх. Нет уж, он сам с психологом все разберет. Герман равнодушно что-то бормочет. — Доктор Риппе говорит, что томографию заканчивать не будем. Возвращайтесь в комнату, препарат ждет вас вместе с успокоительным, — сообщает ассистент. Хочется начать гавкать, ну вот натурально гавкать. Ругаться, клацать зубами, и заявлять, что успокоительное ему не нужно, он и так спокоен, он всегда справлялся без него. К тому моменту, как он добирается до их этажа, злость выветривается, но остается неприятное раздражение, которое иглами вот-вот рванет наружу. — Дальше не надо, — говорит он медбрату, рукой показывая, чтобы тот остался в лифте. Пускай там остаётся и он, и Герман, и все эти запахи, и шумы. — Утомился? — спрашивает Хольт, лежащий с книгой. Его собственные осмотры никогда не заканчиваются, просто наступил перерыв. — Да, — говорит Дима, наливая себе стакан воды. — Люблю, когда ты ворчишь, — совершенно по-супружески заявляет Хольт, а потом с ухмылкой ловит на себе удивленный взгляд. — Ты так красиво смотришь на людей. — Я же на них злюсь, — смущается Дубин. — И очень сексуально, — Август вскидывает брови, а потом прячет лицо за книгой полностью. Недели воздержания все хуже на него влияют. В четвертый раз это происходит… не с ним. У Августа отпуск, на работе он бы спрятался где-то, как делает всегда, а дома ему прятаться негде, ему не на что отвлекаться, ему некуда деться, и собственные стены, которым он слишком открыт, бьют слишком резко. На исходе первой недели на Кубе весь подавленный стресс возвращается ему сполна. Переход из одного климата в другой плавным не выходит. Весь остаток дня Хольт в тайне от Димы изучает отчеты по Башне и ее восстановлению, между ними из-за этого случается… почти недомолвка, оба остаются без настроения. А потом перед сном Август роняет стакан с водой, и лужа брызг и осколков у его ног растекается во все стороны. Дима в этот момент раздевается ко сну, так что от громкого звона подпрыгивает на месте, а потом немедленно идет к Хольту. — Август, — зовет он. — Все в порядке? Лужа на полу странно блестит в местном искусственном освещении. В ней не видно собственного отражения. Мужчина прикрывает лицо рукой, отступая назад. — Да, — бормочет он, а потом включает коммуникатор и дает какие-то едва различимые поручения — скорее всего, зовет уборщика. Прикоснуться к себе он не дает. — Стой. Стой, я тебя обожгу, — рычит он. Прячется за столом, лицом стоит к морю, и в полной тишине слышно стук его зубов. Дима накидывает на себя простынь. Вспоминает, с какими словами обращались к нему. — Я рядом, — говорит он. А от этого Хольту как будто становится хуже. Позвоночник через пижаму мерцает ярче, вспышки бьют под самый затылок. А потом он отрывается от стола с рванным вздохом, ругаясь про себя на разных языках, и… садится на пол. Тогда уже Дубину бесполезно говорить, что лучше держаться подальше. В сторону уборщика, стучащего к ним, он говорит: — Подождите за дверью! Август старается дышать ровно, а молния, опоясывая его голову, прячется в волосах. Тогда Дима садится у его бока, заглядывает в лицо и кладет руку на чужое плечо. — Это скоро пройдет, — обещает он. И, хотя ему трудно понять, какой именно приступ захлестывает любимого человека, Дубин не задает вопросов, он просто сидит рядом и пытается говорить. Звук голоса должен помочь, ну хоть как-то. Разряды бегут и по собственной руке, приводят к судорогам в шее, но Дима не размыкает контакта. Второй рукой он касается чужого колена, поджатого к груди. — Подожди немного, все пройдет, — мягко говорит он. Любому приступу нельзя сопротивляться, а пережидать его — настоящая вынужденная мука, но она все равно заканчивается, всегда. — Тебе не больно? — слышно голос Августа, глухой и едва различимый из-за смазанного акцента. — Нет. Я в полном порядке, — говорит Дима, а затем осторожно касается чужой головы, не гладит по волосам, но придерживает за затылок. А потом Хольт едва скулит, впервые не в постели. Скулит и злобно, и измученно. — Марго, — зовет Дима, глядя на коммуникатор на тумбочке у кровати. — Позови Германа. — Слушаюсь! — радостно отвечает программа. Август даже не против. Он, крепко зажмурившись, дрожит, а позвоночник попискивает, то низко, то высоко. Его как будто загнали, он сидит тут, как большой ребенок. — Останься со мной, — просит Дима. — Послушай меня. Я никуда не уйду. — Это из-за меня, — отзывается Хольт. — Я виноват. — Нет. Ты не виноват, — противоречит ему Дубин. — Посмотри на меня. Август. Посмотри на меня, пожалуйста. Он уже не просит, а командует, и это срабатывает лучше просьб. Хольт едва смотрит исподлобья, шумно дыша, и даже хватает за плечо в ответ, скользит рукой по простыни, сжимает ее. Дима кивает. — Молодец. Видишь, что я тут? — продолжает он. — Все в порядке. Давай тут посидим вместе. — Я тебя не хочу потерять, — слышится хриплый ответ. — Ты меня никогда не потеряешь, — обещает Дубин. Ему становится очевидно, что это больше паническая атака, чем приступ из-за позвоночника или других проблем со здоровьем. Интересно, какими мыслями тревога мучает Хольта? Дима не хочет ей дать ни шанса. — Я тебя люблю. А ты же меня любишь? — Да, — немедленно и четко отвечает он. — Значит, все будет хорошо, — Дубин только теперь осторожно поглаживает, запускает пальцы в волосы, нежно проводит по корням. — У нас все в порядке. Мы с тобой живы и здоровы. — Прости меня, — говорит Август. Видимо, рассудок к нему возвращается. — Я на тебя никогда не обижаюсь. Ты меня не можешь обидеть, — улыбается Дима. — Ты молодец. У тебя все получается. Позвоночник гудит ровнее, свет его слегка меркнет, молнии не мерцают, и боль в руке и шее глохнет, лишь едва отдаваясь последствием. Приступы всегда заканчиваются. Тогда Дубин может прижаться к его лбу своим. А потом Август бодает его в плечо и прячет лицо там, пока его обнимают. Он еще какое-то время дрожит, дышит неровно, а потом их тут находят Герман с ассистентом, чтобы сделать укол успокоительного. — Что вы видите? — спрашивает ассистент, желая убедиться, что Хольт в здравом рассудке. — Нигде не наблюдаете крови? — Хотел бы на твою поглядеть, — рычит Август, еще сидя на полу с Димой. Значит, ему видится кровь. Дубину не нужно долго гадать, чья именно. Он помогает Августу подняться, пока уборщик позади быстро собирает воду с осколками, и ведет его к кровати. Они с Германом недолго разговаривают, а потом доктор уходит вместе со своим помощником, и Дима сидит под боком Августа, гладя по рукам, сложенным на животе. Предплечья у него каменные. Уборщик быстро уходит, громко закрыв дверь, а Дубин ложится головой на чужую грудь, слушая, как быстро стучит новое сердце. Но вот оно уже замедляет свой ритм. И скоро обе напряженные руки его обнимают, а в макушку его раздается громкий прохладный вздох. — И часто это у тебя? — спрашивает Дубин. — Не так часто, как у тебя, — отвечает Август устало. — А твой врач тебе не помогает с этим? — Я пока что перенес наши сеансы. Чтобы поберечь сердце, — без особого удовольствия признается Хольт. Дима целует широкую грудь через шелковую рубашку, а потом обнимает поперек тела, почти залезает на него целиком. — Больше от меня не прячься, — предупреждает он. Август, придавленный и довольный этим, понемногу улыбается. С тех пор они практически не ворчат друг на друга, только если не из любви, и Хольт правда больше не прячется, а новых атак у него пока нет. Дубин ждет, когда наступит собственная новая паничка. Она словно взяла отпуск вместе с ними, и это не к добру — затишье перед бурей. Атаку он ждет и тогда, когда все узнает про Смирнова, но кроме мутных кошмаров его ничего не преследует. Ничего не случается также и в Афинах, куда они приезжают после Кубы. У них отдельная вилла при пятизвездочном отеле. Тут куда прохладнее, чем на прежнем курорте, и здесь совсем не так тихо. Они попадают в мегаполис, пусть и очень древний, и с первого дня здесь становится непривычно. Август очень заинтригован, ему хочется, наконец-то, вырваться на какой-то культурный отдых после того, как большую часть времени, проведенного в Кубе, он был вынужден прятаться от теплового удара. Не то чтобы ему тут разрешат отвязно веселиться, но здесь Хольт куда ближе к определению «рыба в воде». Во время полета, выпив горсть таблеток, он спит, как убитый, а Дима от успокоительных отказывается, хоть и понимает, что турбулентность грозит ему началом тревоги, но и здесь ничего не происходит. Адаптация проходит… почти бесследно. Он как будто бы вернулся в Москву, где несколько лет учился, или поехал в Киров на тихую родину бабули, ощущения противоречивые, но существуют бок о бок. Людей много, но все почти похожи на своих. Из дальнего окна виллы даже немного видно Акрополь, но ночью — особенно хорошо, благодаря подсветке. Где-то через день Дубин собирается поехать туда на экскурсию, а когда сообщает об этом Августу, тот вскидывает брови и очень коварно улыбается. — Не получится, — говорит он. — Мы сейчас будем очень заняты. Дима закатывает глаза, толкая его в бок. — Мы могли бы и после экскурсии, — говорит он. — А ты первым делом думаешь о пошлостях, ай-яй-яй! — Хольт смеется. — Нет, тебя ждет сюрприз. — О боже, — Дубин даже не знает, ему больше страшно или любопытно. В Афинах каждая секунда кажется громким сюрпризом. — Почти, — жених хитро стреляет глазами. Мысленно Дима за полчаса обкатывает все варианты: от внезапной свадьбы в местной церкви и до очередной невинной поездки на катере. Может быть, Август и правда решил вывезти его на пляж, они туда все равно обязаны будут поехать хотя бы пару раз. На прикроватной полке лежат камешки: с пляжа Амстердама, с пляжа Кубы, и сюда должны будут добавиться камешек с греческого берега и камешек с французского, дома их ждет камень с пляжа Финки. Собирание гальки, разумеется, идея Дубина, а Хольт это находит милым и безвредным увлечением. Как раз за очередным созерцанием неприглядных личных сувениров его и застает Марго. — Мистер Хольт пишет вам, что пора выходить. Прибыл гость, — рапортует она. Гость. Дубин благодарит помощницу и немедленно идет вниз. Слышит внизу суету, видит, как вносят внутрь вещи. Гость с ночевкой. А потом, когда он встает на пороге, то слышит разговор Хольта с прислугой. Август, обернувшись, с гордым видом отступает чуть в сторону, показывая, как к их домику едет местный карт — слишком роскошный для обычного карта, но слишком смешной, чтобы называться машиной. — Мико! — вырывается у Димы. Черную вихрастую голову и тщеславное выражение лица уже можно различить вдалеке. Едет на пассажирском сидении, со страстью поглядывая на руль, а несчастный работник отеля загораживает панель управления всем телом — видимо, случился прецедент. — Тоже не видишь коляски? — недовольно хмыкает Август. — Ее не привезли с вещами. Мико приехала к ним! Мико в Греции, Мико без коляски! Дима спускается с порога и идет навстречу первым. Водитель карта, остановившись у домика, спускается и спускает гостью на руках. Она в джинсах со стразами и в майке с эмблемой итальянской группы — вторженец Рима в греческую обитель. Затем служащий ставит ее на ноги, подает ей костыли… И Хольт стоит сама! Стоит и хищно ухмыляется, наблюдая за удивлением Дубина. Дима оборачивается, но видит лишь терпеливый восторг на лице ее брата — он знал! Сюрприз в сюрпризе! — Никто меня даже не обнимет? В мою честь не запускают салюты? Хоть бы тортик принесли! — жалуется Мико. Дубин, громко усмехаясь, подбегает к ней, чтобы крепко обнять, а девчонка даже бросает костыли, чтобы шататься в его объятиях, но прижимать к себе не менее крепко. — Наконец-то можно не бояться, что у тебя что-то еще треснет! — воодушевляется Мико. — Выглядишь отлично, Димка. Он нехотя отстраняется, держа ее под бока, чтобы оглядеть с ног до головы. Август, подоспев, сразу целует в щеку. С громким «муа» сестра ему отвечает тем же, оставив на щеке след от фиолетовой помады, а затем заливисто хохочет. — Привезли бы мне с Кубы негритенка, — сетует она, вгоняя Диму в краску. — Как давно ты стоишь на ногах? — спрашивает он. — Всего три дня, — Мико от этого вопроса сияет, как начищенная монета. — И я не собираюсь садиться обратно. — Тогда Герман тебя привяжет к койке, — обещает Август. — Тебе нельзя ходить. — Либо найми носильщика, либо убей: я больше в коляску не сяду, — рычит Мико. А потом снова смотрит на Диму, и совсем без злости. — Прости, что прерываю ваш предсвадебный тур. Хотела с вами повидаться до того, как улечу в Японию до самого бракосочетания. — А что ждет тебя в Японии? — спрашивает Дубин, поднимая ее костыли. — Расширенный курс реабилитации, День Рождения, подготовка к учебе, — без удовольствия перечисляет младшая Хольт. То, что ей пришлось остаться на второй год, на самом деле звучит грустно. Хольты не любят тратить время попусту, а ей еще придется общаться с людьми на класс младше себя, и смотреть, как ее подруги выпускаются, когда самой останется последний курс. Август кивает прислуге, а потом отдает приказ — нести Мико в дом на руках. Нанять носильщика и правда самый легкий вариант. Однако, несущий девушку парень оказывается, на свою беду, очень красив, с голубыми глазами, пухлыми губами, бронзовой кожей, так что ему приходится терпеть флирт от подростка. — Она запретила мне портить сюрприз, — говорит Август, вместе с Дубиным возвращаясь домой. Почти тридцатилетний владелец кампании, долларовый миллиардер, ужасно бережет чувства своей младшей сестры — и собственную голову, на которую та обрушит обиды, если ее не послушаются. Дима опережает его, поднявшись на пару ступенек выше, чтобы не пришлось вставать на носки, и целует Августа в щеку, затем видя довольную и совсем едва смущенную улыбку. И вот Афины, казавшиеся до этого шумными, становятся настоящим базаром звуков и впечатлений. Планы у Мико построены на неделю вперед. Все экскурсии теперь включают в себя и ее присутствие. Кому же не захочется побывать в Парфеноне или зайти в музей древних искусств? Даже технофилы-Хольты слабы перед силой древних красот и могущества. Адаптация запоздало бьет по душевному спокойствию, и тогда-то все и случается, поздней ночью. У них двухэтажная тесная вилла, обращенная фасадом к морю, и когда Дубин просыпается поздней ночью, он видит именно их — волны, шумно омывающие берег. Погода пасмурная, однако шторма не видать — и все равно плохое предчувствие коробит изнутри. Графин на столе у кровати пуст. Август спит, откинувшись на подушку так, что видно его открытое горло, и дышит прохладным воздухом очень спокойно — из-за местного умеренного климата ему отлично спится. И Дубину это приносит мельчайшую долю спокойствия. Чтобы не беспокоить сладкий сон любимого человека, он, едва накинув пижамную рубашку поверх майки, выходит из спальни, чтобы спуститься вниз и налить себе воды — в горле горячо и сухо. Дима не зажигает свет — и это его большая ошибка, потому что уже через минуту обстановка дома безжалостно отбрасывает его в ужасные воспоминания. Лестница здесь с металлическими перилами, как в технических проходах Башни. По ней невозможно тихо спускаться. Полы — из темной плитки, как в тех залах. Стены блестят мраморной отделкой. Фреска в гостиной напоминает статуи в бывшем кабинете Разумовского, фреску в его лофте, оставшуюся после на этаже директоров. Черные холодильники опасно гудят рядом. Ему снилось что-то ужасное, что невозможно вспомнить. Дубин замирает у кухонной стойки, глядя на свои руки. И ощущает прилив крови. А потом жар. Отсюда надо уйти. К черту воду. Однако паника хватает его за ноги уже в мрачном коридоре, заставляет сесть у стены, боясь ринуться что в одну, что в другую сторону. Гудение электроники и вентиляции на кухне напоминает треск. Вот провода… Вот железный угол путается в них, а потом… Выдох. Справа будто кто-то скребется. Он вот-вот услышит шаги. Прислуга. Врачи. По шрамам бежит горячий пот. Блять, как тяжело-то. Кровь? Психолог учил: голову меж коленей. Дима повторяет, обнимает свои ноги, пытается сосредоточиться на чем-то еще. Тело трясет, озноб бьет, а пот все еще горячий. Пахнет железом почему-то. Почему железом? Это все кровь? Вокруг него будто стоят люди. Стоит приглядеться — Август в крови по самый нос, бледный и с пустыми глазами. В той белой (ныне красной) рубашке из особняка «Юность». Его сердце так и не завелось. Игорь в костюме Чумного доктора — лишь глаза блестят из-под маски, отдавая золотым переливом. Отто позади них — с выжженной дырой вместо груди и сочащейся кровью из пяти ран. Хватит, ну хватит, пожалуйста, я не верю, это все неправда. Фигуры наклоняются. Почти касаются его ледяными руками. Они будут убивать его, они будут ему мстить, за грехи… отца. Спиной Дима упирается не в стену, а в чьи-то ноги. Это он позади. Тот самый. Он его не держит, но слышен звук снятия предохранителя. Следующие пять пуль попадут в него? Это угроза, чтобы он не смел бежать? Как они все здесь оказались, в одном коридоре? Или это Дубин очнулся от комы в их руках, и все недели ему приснились вместе с помолвкой? За волосы на затылке дергает рука. — Позовите Августа, — тихо поручает Мико. — НЕТ! — резко отзывается он, вскинув лицо. Все это время он так и сидел с головой меж ног, задыхаясь. Младшая Хольт и правда держит за волосы, но совсем мягко. Она его не дергала. — Тебе надо вернуться в кровать, он же все равно проснется, — говорит ему Мико. — Свалите все отсюда, — рычит Дима. Тени на него бросает горничная, Бьянка и медсестра. Назад шагает лишь вторая. — Пошли прочь! — повторяет он. — Мисс Хольт? — спрашивает медичка с влажным полотенцем в руках. — Делайте, как он сказал, — приказывает Мико, сидя на коленях. — Будете шуметь — сотру в порошок. Бьянка. Бьянке приходится увести двух лишних человек. Пока слышится иностранная речь за углом, Дима трясется теперь и от стыда. Они его таким видели, Мико видит его таким, он должен был уйти, убежать. Ему все еще надо спрятаться. Хольт обнимает поперек согнутой спины. Дима иногда забывает, какие у нее тонкие руки. — Больно где-то? — спрашивает девчонка. Дубин пытается понять, больно ли ему. Горло саднит, и в груди ему определенно давит. Немеют руки, ноют ноги, крутит колени. Не имея сил даже ответить, он кивает. Мико со вздохом жмется лицом к плечу. — Кошмары мучают? Она же не знает. Не знает, от какого монстра Дима появился на свет. Не знает, как сильно ему теперь хочется стараться; как теперь придется из кожи лезть вон, чтобы избавиться от угрызений совести, которые все равно не дают ему жить, хоть разумом Дубин и понимает, что ни в чем нет его вины. — Тут спокойно, — говорит младшая Хольт. — Тихо у вас. У них. Август в главной спальне сладко спит — свежее воспоминание кажется какой-то нереальной картинкой. Запах крови пропадает. Остается лишь запах соленой влаги, чьих-то легких духов, благоухающей формы. Запах косметики — помады или крема. Сосредоточься на ощущениях, будь в моменте. На ногах от собственной хватки могут остаться синяки. Шея ноет. Шум в доме не прекращается, но он теперь раздражает, а не пугает. Мышцы подергиваются. Приходится часто моргать, оглядываясь. Коридор не становится менее жутким, но Мико, которая то ли обнимает, то ли держится за него, приводит в странное чувство. И, ухватившись за мгновенное желание о ком-то позаботиться, Дубин выдыхает, отпихнув от себя панику. — Давай я тебя… поставлю, — говорит он. Поднимается сам, поднимает ее. Она тоже в пижаме, причем в такой же, как у Августа. Это не пижама местного отеля, это их личные. Нарочно ли они иногда одеваются одинаково? — Я тебя разбудил? — спрашивает Дубин. — Да, и че? — Мико хмыкает. — Лучше так, чем я бы от стонов проснулась. Неизвестно, что еще страшнее. — Господи, — выдыхает Дима, затем слыша ее усмешку. Странное чувство все вернее становится обычным. Стыд не исчезает, вина никуда не девается, но он хотя бы может шевелиться и не ощущать мурашек, бегущих по коже. — Забей, Димка, как будто кошмаров надо стыдиться, — Мико машет рукой. — У вас есть мороженое? Хочу мороженое. В следующие минут пятнадцать они сидят за столом, вдвоем ковыряясь в одном большом ведерке. Мороженое фисташковое, его любимое, хорошо успокаивает, хоть и морозит из-за него сильнее, а Хольт, хоть и ворчит, что ненавидит фисташковое, съедает больше половины ведерка. — У меня из окна видно Акрополь, — ухмыляется она. — Завтра хочу украсть оттуда какой-нибудь камешек. Хотя бы из-под ног у кого-нибудь. А еще лучше — из Парфенона. Когда он мне разонравится, я его загоню на eBay. Почему-то планы дерзкой кражи исторического минерала Диму не злят, а уже почти веселят. Он трет лоб тыльной стороной ладони — пота давно нет. Его не трясет. — Спасибо, Мико, — говорит он. — За перекус. Хольт смотрит на него с опаской, как на сумасшедшего. Она ему — планы воровства, а он ей — благодарность за еду из своего же холодильника. Впрочем, пожав плечами, она опускает глаза. — Всегда пожалуйста. Если бессонница нападет, приходи ко мне, поиграем в It takes two, а то без Веры совсем грустно… Зато она сейчас сможет со своим парнем больше времени проводить. — У Веры появился парень? — Дима роняет ложку в ведерко. — О-о… Я этого не говорила, — шепчет Мико. Но потом добавляет, наклонившись чуть ближе. — Он крутой. Думаю, что панк или гот, сам не говорит, и Вера молчит. Панк или гот. У Веры. Хольты на всех Дубиных какое-то плохое влияние оказывают? — А зовут его как, не знаешь? — спрашивает Дима. — Знаю, — Хольт с ухмылкой стучит по столу ноготками. — Валентайн. — Валентайн или Валентин? — Не вижу разницы. Наверное, второе. Он же ваш, русский, — Мико противно облизывает свою ложку. Дубин цокает языком, убирая ведерко в морозилку. Ситуация с именами напоминает ему ситуацию «Огуст-Август» — часть персонала в Амстердаме до сих пор путается, когда Дима называет Хольта на русский манер. Кстати, Августу нравится больше русское звучание. Наверное, он теперь тоже больше «наш, русский», чем «ваш, заграничный». Надо будет спросить у Веры, что там за панки ошиваются рядом с ней. Лишь провожая Мико обратно в ее комнату, Дима ловит себя на мысли, что тревога в нем больше не кипит. И, вернувшись в спальню к Августу, он ничуть не отвлекается на слабый шум моря за окном. Забирается в кровать, а потом слышит вздох и легкий приглушенный писк. Сразу же мощные крепкие руки его ищут, находят вслепую, обнимают и утягивают к себе под одеяло, к горячей груди. — Куда сбегал? — сонно шепчет Хольт, не открывая глаз. — Спортом занимался, — шутит Дубин шепотом. — М… И каким? — фыркает Август. — Пятиборьем, — Дима носом трется о верхний край затягивающегося с каждым днем шрама. Завтра с утра он поделится с Хольтом своими выводами о том, почему они легко побеждают панику, а пока что дрема с большим желанием принимает их обоих обратно к себе.