договоры

В Греции Диме оказывается проще, чем он думал. Во-первых, тут очень легко найти референс для рисунков. За любым углом, не говоря уже про достопримечательности. Во-вторых, кухня тут более приятная, более здоровая: Август им заказывает местный шведский стол, — мезе, — и они наедаются до отвала средиземноморскими излишествами, сплошь свежими. В-третьих, за пределами отеля ему быть приятно. Случается так, что Хольт упоминает о национальности своего спутника в одной хорошей таверне, и, при всей элитарности заведения, не остается никого из владельцев или персонала, кто не лезет пожать Дубину руку. «Православный брат», — так его называют минимум трое из них. А стоит им ответить «Χαίρομαι που σε γνωρίζω», так они едва не плачут. В-четвертых, здесь очень чисто, везде. В-пятых, здесь каждый день светит солнце, но ночи такие прохладные, что они с Хольтом всегда спят в обнимку, и как такое может не понравиться? В-шестых, все здесь живут не торопливо, даже медленнее, чем в Питере, и даже нет графика у местных магазинов и ресторанов. Это сбивает с толку, иногда раздражает, но, стоит вникнуть в эту философию, и становится прекрасно жить — когда никто вокруг тебя не спешит. Августу здесь жутко не нравится за пределами отеля, и это ужасно смешно. Ему тяжело жить, не спеша, ему тяжело жить среди людей, у которых совершенно отсутствует какой-либо распорядок, и ему тяжело терпеть приставания местных к своему жениху. Он шутит, что стоило бы поскорее расписаться в любой из здешних мэрий или церквей, иначе какой-нибудь грек легко Дубина уведет, увидев, как тот рисует красоты и говорит на их языке. Дима с робкой улыбкой обещает, что он постарается никем не соблазниться, а потом ему приходится зацеловывать красное от гнева лицо. Вот отель — то место, где Августу хорошо. Здесь все идет привычным другому европейцу чередом, оставляя приятные бонусы в виде местной кухни, живописных экскурсий, чистых пляжей и прелестного солнечного света. Все ведут себя прилично, продавец из буфета не убегает на полчаса, чтобы поговорить со своим знакомым, никто не хлопает Дубина по плечу, вызывая у Хольта искры из глаз. Здесь много деловых людей. Чаевые приходится давать часто — а Августу это нравится, если не доходит до абсурда. С приездом Мико Хольт вынужден чуть-чуть пострадать. Приходится четыре дня поездить по Афинам, обходя всевозможные древнегреческие руины и выдерживая толпу на местных базарах. Дима счастлив, а его счастье Августа успокаивает. Ко второму дню заканчивается новый скетчбук, а сувениры перестают помещаться в один чемодан. — Рад, что ты нашел свое любимое место в мире, — говорит Хольт, разглядывая бутылку вина, которую трактирщик из самого старого района Афин подарил Диме за собственный портрет. — Что насчет свадьбы здесь? — Здесь? — Дубин замирает, чуть не роняя стопку магнитиков. Он сразу понимает, что мысль — потрясающая. До Греции ему сложно было представить другое место для их свадьбы, подходящее лучше, чем Россия… где это все равно невозможно было сделать. Но вот так просто соглашаться еще слишком стыдно. В конце концов, это же просто первые впечатления, да и Август еще не слишком оценил местный колорит. Нет уж, Дима цепляется за идеальную мечту о таком месте, где непременно сильно понравится им обоим. — Подумаю. — М, мой маленький ценитель, — ухмыляется Хольт. В следующие два дня они успевают посетить один музей, еще пару руин, отличный тихий ресторан во втором самом старом районе города, а заканчивают день на местном пляже, где с наступлением заката наступают неспешные танцы с оркестровой музыкой — и это даже не в отеле, а просто на побережье, где местному оркестру захотелось поиграть. Мико музыка не нравится, зато Хольт не ворчит, в кои-то веки. Кажется, греки и его начинают понемногу покорять. Все-таки, местная философия и философия Августа во многом схожи — жить сегодняшним днем. В последний день Мико застают в гардеробе, где она целуется с тем самым парнем, который носил ее на руках. Слава богу, что застает не сам Хольт старший, а иначе парню пришлось бы кормить акул далеко от местного пляжа. — Не бойся, — заявляет младшая Хольт, закинув ногу на ногу, пока Август перед ней почти трясется, стоя напротив, через журнальный столик. Сдув невидимую пыль со своих ногтей, Мико вскидывает бровь. — Я его просто дразнила. Это мальчишка в меня влюблен, а не я в него. Дима трет переносицу от уровня цинизма, но Августа это быстро успокаивает. Перестав трястись и надевая свой коммуникатор обратно, чудом его не испортив, он через секретаршу передает менеджеру отеля крупную сумму денег и просьбу двадцатилетнего «мальчишку» послать служить в другую виллу. Надо же, даже не приказывает уволить. До отлета в Японию у Мико и Дубина остается минут пять, чтоб поболтать наедине, пока Хольт снаружи машины за руку здоровается со всем персоналом. Диме страшно неловко теперь сидеть с девчонкой наедине. Еще не вернулась способность ходить, а старые замашки уже на месте. Вот таких подростков он и боится… — Это был самый простой способ успокоить отца, и он еще действует, — признается Мико. — Когда они понимают, что я не жертва, а хищник, их защитные инстинкты отключаются. Меня они все равно не обидят, а вот паренька надо было спасать… Эх, не взяла его Инстаграмм. Диме на какую-то секунду даже кажется, что Греция прежней после этого не станет. Впрочем, Август отходит быстро, потому что случай уже не первый, и бывало что-то похуже поцелуев, да и Дубину есть о чем подумать — их планы меняются. Количество часов, которые они проводят в городе, сокращаются, да и места пребывания тоже. Теперь начинаются экскурсии Хольта. С утра они едут в музей оружия, заканчивают в музее греческих искусств, собранных одним миллионером, и скоро возвращаются домой, чтобы быстро принять душ, а потом Августу сообщают, что «костюмы доставлены». — Костюмы? — Дима отрывается от видеоигры на приставке. Хольт ему показывает экран планшета. Да, костюмы. Черные, вплоть до рубашек, и лишь запонки сияют сталью. — Я думаю, может быть, белая рубашка подойдет больше. С плотным воротником, — Август листает страницы, показывает вариант с другой рубашкой. Еще более классический. Конечно, воротник острый и высокий, нет ни галстука, ни бабочки. Значит, почти что отвязный вечер по меркам Хольта. — Тебе этот нравится больше, — замечает Дима. — А тебе какой нравится? Я могу заказать и другой, — пожимает плечом Август. — Не нужно, полностью черный меня устроит, — Дубин неловко улыбается, а потом пугается на секунду. — Или ты хотел парные? — Нет, не обязательно, — Хольт успокаивающе гладит по колену. — Даже не спросишь, для чего костюмы? — Не сомневаюсь, что для какого-нибудь выхода в свет, — накрыв его руку своей, Дима очень старается сделать вид, что он не волнуется. — Выходом в свет считается даже shopping, — Август качает головой. — Но этот случай куда занятнее — в отеле устраивают благотворительный ужин, это будет очень забавно. — Забавно? — переспрашивает Дубин. — Обычно, когда я такие посещаю, находится пара человек, которые при всех считают своим долгом сказать, что я лицемер и что меня вообще не стоило сюда приглашать. Торговец оружием занимается благотворительностью, чтобы замолить свои грехи, — расплываясь в лице от удовольствия, Хольт тонет в диване, а потом смотрит на экран. Игра ему очень знакома. — У нас с… Отто был даже счетчик таких смелых лиц, — он тоже старается сделать вид, что не волнуется, а потом быстро отмахивается от воспоминаний. — Интересно, что могут сказать мне сейчас, когда в прессе пишут только о моем программном обеспечении, сотрудничестве с медицинскими компаниями и подготовке к фестивалю технологий в «новой столице Хольтов». О, Дима видел одну статью, где Августа сравнили с Петром Первым за его старания прорубить для России «окно в Европу». Стоит ли сказать, что даже Юле Пчелкиной интересно, чего ждать на летнем фестивале? Русская пресса уже относится к Хольтам сдержанно, а зарубежная становится все любопытнее, никто же ведь не ожидал, что даже после провалов Август захочет остаться в Петербурге. Конечно, есть журналисты, которые знают куда смотреть, ищут какую-то личную причину, но пока что никто не додумался лезть во внутренние расследования кампании, иначе все сразу стало бы очевидно. А один Хольт на ужин идти не хочет. Он всегда ощущал себя настолько одиноко, что сблизился с собственным охранником, позволив тому подумать, что он мог бы без проблем устроить предательство. И, если Дима скажет, что ему идти не хочется, Август, вероятнее всего, разрешит не ходить, но ему самому тогда будет ужасно тоскливо там. К тому же, Хольт терпел их с Мико культурный досуг, и иногда даже в него вливался, а чего стоит Диме походить пару часов по залу, разглядывая гостей первого класса? Наверняка это даже не будет слишком скучно, потому что Август всегда смешно шутит и интересно рассказывает о людях, которые ему знакомы. Дубину нечего бояться, здесь его даже не знают, так что никто и не подумает, что спутник Хольта, который носит на пальце кольцо и живет с ним в одной вилле, — какой-то русский мент, из-за чего на родине поднялся бы шум. И все же… — Я люблю, когда ты задумчиво молчишь, но волнуюсь, — сообщает Август. — Не стоит, — Дима едва толкает его плечом, а потом снова продолжает играть, практически не отрываясь от экрана взглядом. — Я просто думал. А у них не возникнет вопросов о том, что на вечер пришел и твой жених? Не собьет курс сенсации? У его мужчины едва вытягивается лицо — а вот он об этом явно не подумал! Приятно иногда опережать его ходы. Краем глаза взглянув на него, Дубин ухмыляется. — Ты чертовски прав, — шепчет любимый. — Тогда ты… Мог бы снять кольцо на один вечер. Парень ван дер Хольта — не такая сенсация, как жених ван дер Хольта. Если, конечно, тебя это не обидит. Снять кольцо для Димы не такое большое дело, как для Августа — в России же придется не носить его на руке, так что эта мысль его никогда не смущала. Но он знает, как это важно для его избранного — ему хочется, чтобы все видели, чтобы все знали про их помолвку. Разумеется, когда это не грозит публичным скандалом. Вряд ли это возможно на ужине в элитном отеле в Греции, оттого Хольт сомневается в своей идее. — Меня обидела бы куча поздравлений с помолвкой от людей, которых я не знаю и не хочу знать, — с усмешкой замечает он. — Так что даже не обязательно говорить, что мы встречаемся. — Это сосредоточит их внимание только на мне, — кивает Август, а потом долго и крепко целует в щеку. Прихватывает губами однодневную щетину. — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Дубин порядочно смущается, весь краснея, и почти проигрывает в схватке с двумя мутантами на экране. — А я тебя сильнее, — говорит он робко. — Не начинай снова, — Хольт, потрепав его по волосам, смеется. — До ужина еще часа четыре. — Отлично, успеем поесть, — говорит Дима, зная, что на таких ужинах едва ли наешься, да и нельзя много, а иначе люди подумают, что ты правда пришел ужинать. Август почти хохочет. Дубин не хочет его расстраивать, что в искреннем замечании нет юмора, но подчас и сам перестает понимать, где заканчивается его прямолинейность и начинается сарказм. До конца осознать степень влияния Хольта на себя кажется невозможным, по крайней мере сейчас, пока он редко видится со старыми знакомыми. Через два часа начинаются сборы. Волосы после инцидента и операций отросли быстро, стрижены уже были не раз, и все равно остается участок, где вьющиеся кончики прядей остаются короче остальных. Местный стилист, грек со слабым знанием русского, никуда не торопится, напевает что-то про себя, и любой момент умудряется правильно уточнить одними жестами. В итоге он оставляет пряди спереди небрежно падать, а остальное укладывает назад так мастерски, что и не подумаешь о неровной стрижке. Костюм оказывается из легкой ткани, но пиджак приятно тяжелый. Оказывается, что он едва блестит, но блестит черным цветом, так ненавязчиво и симпатично, что заметно лишь вблизи и при ярком освещении. Ох, Август. Дубин думает, что ему легко будет без кольца… но, сняв его, ощущает себя почти неправильно. К тому же, о ужас, на пальце сразу заметна белая полоса. Этого никто тоже не предусмотрел. Решение находится быстро — он клеит пластыри на два пальца. За полчаса до выхода еще успевают выпить холодный чай. Август ждет его внизу, на кухне. И, пусть он сидит за столом, брюки уж больно хорошо обтягивают его бедра. Дубину приходится замереть на пару мгновений, разглядывая и кожаный ремень, и белую рубашку с едва заметными узорами, и черный пиджак на размер больше необходимого. И волосы его не уложены, а едва топорщатся, волнистые, не падая только на лоб. И на его пальцах есть перстни, а на груди — серебряная цепь. Позвоночник надежно спрятан под плотной тканью, а его конец скрыт среди отросших волос. Дима борется с желанием сделать Хольту мелкий хвостик и нарисовать его — немедленно. — Oh mon Dieu, — говорит Август, привлекая внимание к своему лицу. Как же распущенные волны его красят, подходя к длинному носу. Выражение лица изумленное. Дубин, смущаясь, слегка трет бровь, осторожно подходя к столу. — А что с пальцами? — тут же спрашивает Хольт, глядя на руку. — Там след от кольца. Заклеил, — отвечает Дубин. — А со вторым пальцем? — Август кивает на средний. — Заклеить только безымянный было бы подозрительно. — Есть же foundation, попросил бы Бьянку помочь, — размышляет Хольт. Точно, можно было подумать про косметику… Но тут Дима сразу видит свои нюансы. — Косметика смажется и смоется, — отвечает он. — Пластыри намокнут, — парирует Август. — Можно быстро наклеить новый, а не водить с собой в туалет Бьянку, чтобы она гримировала мою руку каждый раз, как я захочу ее помыть, — Дубин быстро накидывается на свой стаканчик чая. Какая свежесть! Даже думать легче. — Туше, — через пару секунд признает Хольт. — Но ты бы мог замазывать след сам. В кармане одинаково незаметны и пластыри, и тюбик крема. — Зная мою грацию, у меня он из кармана выпадет метров через десять, как я войду в зал. Что можно подумать о человеке, который носит с собой тюбик тоналки в кармане? — Дима отрывает от стакана указательный палец. — Он замазывает синяки. Или засосы. Вывод: мы здесь наедине либо деремся, либо занимаемся сексом. — А сексом можем заниматься только мы с тобой? Я могу водить девушек к себе, а ты к себе, или мы можем ходить к ним, — Август щурится. — Но тогда зачем замазывать следы, если это от девушек? — Дима качает головой. — Нет. В мужском обществе этим только рады хвастаться. — Но не в приличном обществе, — Хольт садится поближе. — В приличном обществе синяки и засосы на видном месте — это варварство. — Тогда другой вариант — тоналку с собой носит только тот человек, которому приходится постоянно скрывать следы, — Дубин снова делает пару освежающих глотков. — Значит, они постоянно открываются, крем постоянно стирается. Где может стираться крем? В костюме открыты только шея и руки. На шее за вечер следы вряд ли сотрутся, да и на воротнике рубашки это будет заметно, а что можно замазывать на руках? — Удары после тренировок или драки, — Август наклоняет голову. — Удары после тренировок на незакрытой коже — это далеко не синяки, это ссадины и опухлость, — замечает Дима. — Такое простой тоналкой не затрешь. Хольт снова думает пару секунд, а потом откидывает голову назад. И едва рычит. Дубин уже продумал и другие варианты — даже те, которые включают ответ «это не моя тоналка». Август наверняка это знает, ведь остальные опции слишком глупы. — Может быть, ты переоцениваешь гостей ужина, — говорит он. — А ты недооцениваешь, может быть, — парирует Дубин. У Хольта есть проблемы с тем, в кого стоит верить, а кого стоит держать от себя подальше, и он не до конца с этим разобрался. Дима тянется к его руке, гладит по длинным пальцам, по вене на ладони, и улыбается. Август охотно улыбается в ответ. — Хорошо, что ты будешь со мной, — говорит он. — Я буду много отвлекаться среди чужих людей, — признается Дубин. — Среди толпы богачей от меня ноль толку, на самом деле. — Я тебя буду защищать, — обещает Хольт. — Насколько может один взрослый друг защищать другого. «Долго ли Августу придется меня спасать?» — думает Дима. Разве может ван дер Хольт позволить себе прятаться всю жизнь за спину другого Хольта? Ни Август, ни Мико не отличаются такой чертой. И, с одной стороны, оставаться собой — это отлично. Отличаться — это неплохо. А с другой… Быстро поцеловавшись перед отъездом, они следуют в отель вместе с охраной. — Пристегнись, — советует Август, прежде чем перед ними открываются двери. Ужин проводится в ресторанном зале и напоминает больше фуршет, а вход туда идет по пригласительным, которые менеджер рассылал лучшим гостям. Посетителей уже много, они толпятся у длинного стола с множеством угощений, рассаживаются у сцены, где сейчас музыканты исполняют бодрую музыку, а позже обещается выступление секретной группы, подходят к бару, или ходят на веранду, чтобы там курить. — Аукцион тоже будет проводиться у сцены, — говорит Август, сразу цепляя у входа два бокала вина. Дубин уже знает правила, потому что умеет наблюдать. Хольт обычно не пьет, бокал ему для того, чтобы занять руки, и чтобы на глазах у других делать пару глотков. Чаще всего дело в том, что ему напитки не по душе, но бывает и такое, что приходится с кем-то у бара разделить стакан чего-то покрепче; и по здоровью нельзя, и напиться среди чужих людей осторожность не позволяет. Пить Август предпочитает дома, подальше от всех, так что Дима следует его примеру, но лишь делает с самого начала два глотка — треть бокала. Для уверенности в себе. А вино, кстати, не очень, хоть из Дубина и так себе ценитель. Они успевают пройти от одного конца стола к другому где-то за полчаса. Люди жаждут пообщаться, и некоторые говорят только на немецком, некоторые преимущественно на испанском, так что Дима деловито пробует запеканку или шашлык, потом переходит к десертам. Придется вне расписания затащить Августа в спортивный зал после такой дегустации. А вскоре Хольта находит один его давний друг. Ну, друг — сильно сказано, они вместе учились в Италии, только на разных специальностях, и пару раз пересекались на проектах. Друг пришел с женой, а жена с сестрой. Сестра из другого круга гостей, нашла несколько женщин, с которыми можно душевно пообщаться, и друг, Анджий, считает, что Августу надо с ними познакомиться — все из приличных семей. У них за столиком тесно, Дима и без того чувствует себя слегка неловко. — Я буду у бара, — говорит он. — Вот-вот начнется аукцион, — говорит Хольт, глядя нежно. Не получается у него держать марку, заботится. — Не хочу, чтобы ты пропустил все веселье. Дубин едва усмехается, а потом получает хлопок по плечу. Ладно, может быть, ему будет немного весело. За их столиком остается Анджий со своей женой. — Мы и вас можем с кем-то познакомить, Дмитрий, куда же без курортного романа? — предлагает мужчина, пусть жена его и шлепает по ладони. — Это касается исключительно одиноких мужчин. — У меня есть курортный роман, — говорит Дубин, скромно улыбнувшись. — Да? И кому же так повезло? — интересуется Анджий. — Она модель, — отвечает Дима. — Не слишком стандартно? — Анджия снова тычет в бок жена. — Ну милая! Я просто интересуюсь, не все же такие романтики, как мы с тобой! Август многозначительно усмехается, а потом подмигивает Диме. — Что плохого в стандартах, дружище? — заступается он. — К тому же, такого сокровища, как Лия, уже нигде не найти. Жена Анджия прикрывает лицо рукой, чтобы смущенно захихикать. Дубин ее очень понимает. Когда Хольт с ним беззастенчиво иногда флиртует, еще и такой красивый, самому хочется спрятаться где-нибудь и болтать ногами, как ребенок. Аукцион начинается с приветственной речи какой-то местной греческой звезды кино — мужчины средних лет. Он говорит на английском, чтобы всем было понятнее, и Дима узнает, что цель сборов — помощь детям-инвалидам. Первый лот — часть коллекции греческих искусств, страница из византийской книги с невероятно красивой росписью, чудом сохранившейся у одного старика. Второй лот — тур по греческим достопримечательностям длиною в месяц от отеля. Он стоит не особо и много, но на аукционе его выкупают за большие деньги. Происходящее и правда очень интересно. Интересны и экспонаты, и те, кто торгуются за них. Люди здесь не брызжут проклятиями друг в друга из-за ускользнувшей выгоды, здесь только поддерживают того, кто перебивает ставки, и соперники жмут друг другу руки. Все аплодируют после хода лота. Август иногда подсказывает имена тех, кто соревнуется громче остальных. Вот племянник владельца самого популярного в Греции банка, на другом краю зала сидит госпожа Леветт, пожилая, но бодрая, и очень громкая. Перед их столиком сидят Алварисы — очень удачливая семья, торгующая на европейской бирже. Имен не так много, чтобы не путаться во всех, но играть в них становится интересно — Дубину легко представить, каковы эти люди за пределами зала. Леветт, кажется, благосклонна только к Алварисам — может быть, у них партнерство или старая дружба? Интересно о них размышлять. А потом лотом становится небольшой дом в старом районе Афин — очень дорогой, предложенный муниципалитетом столицы в подарок ради благого дела. Торги начинаются несмело, с таких денег, о которых и подумать страшно. И, казалось бы, заканчиваются на шестистах тысячах евро. — Девятьсот тысяч! — Август поднимает руку. Дубин бледнеет. Анджий едва не давится, засмеявшись в стакан, а потом что-то шепчет на ухо жене. — Миллион евро! — говорит та самая госпожа Леветт, не отводя от него взгляд. — Миллион сто! — Хольт только вскидывает брови. И Леветт прожигает его глазами все те три удара молотком, которые делает ведущий, прежде чем объявить, что двухэтажный дом в центре Афин продан господину… — Ван дер Хольт, — подсказывает Август. И люди сразу начинают шептаться. Дима обычно легко переводит рубли в евро, но тут приходится немножко напрячься, многовато нулей. А когда он заканчивает подсчет, то думает, что одним этим двухэтажным домиком можно было бы пару лет оплачивать работу коммунальных служб в Питере, с учетом того, что Игорь каждый сезон будет сносить какой-нибудь памятник архитектуры. Его ноги касается нога Августа. Ему наверняка не терпится об этом всем поболтать, но пока что Хольт, торжественно улыбаясь, пьет вино из бокала, раз уж люди смотрят, и в абсолютно расслабленной позе наблюдает за тем, как продолжается аукцион. Разумеется, впечатления от этого лота уже не перебьет ничто, и Август это знает. После аукциона ему нужно на время отойти, разобраться со своим лотом. Дима остается с Анджием и Лией. Друг Хольта может только покачать головой. — В этом он весь, — говорит мужчина. — Я думал, он сорвется на медном копье. Хочешь пойти к бару? У бара обсуждение продолжается недолго. Анджий рассказывает, как они познакомились, пересекаясь на лекциях в университете, и что Хольт редко посещал очные пары, но когда приходил, то не позволял никому забыть о том, кто здесь главный. Иногда задавал умные вопросы, просил разъяснить сложные моменты, а уж на собственных проектах он всегда был звездой. На Русский Фестиваль Технологий билеты точно разберут в первые же часы, причем иностранцы. — А как вы познакомились? — спрашивает Анджий. Ему известно лишь то, что Дубин — его лучший друг, настоящий, и в деловом плане их ничего не связывает, а уж это признак нормальной здоровой дружбы. — Я короткое время с ним сотрудничал, — Дима пробует это как-то объяснить, не говоря всей правды. — А потом оказалось, что у нас общие интересы. — Общие интересы? И какие же? — изумляется Анджий. — Вольная борьба, стили в искусстве, русская культура, — это честно. Настолько честно, что он улыбается, едва смущенно. На самом деле, у них еще чуть больше общих интересов, но это вещи настолько мелкие, что личные, и этим делиться не хочется. К тому же, там сразу будет все понятно. Видеоигры. Еда. Книги. Шахматы. Цветы. Темы для разговоров. Сувениры. Элементы одежды. — О, культура. Когда-то мы с Августом сошлись на научных интересах, но вскоре с ним стало интересно обсуждать культуру. Он быстро учится, — говорит Анджий. Сошлись — это о чем? Дима надеется, что просто о дружбе, и одергивает себя: какая вообще разница, что было у Августа до, к тому же сейчас его друг женат, и они оба усиленного интереса друг к другу не проявляют. А еще Хольт верный. Он на самом деле верный, и никто этого не знает, и никто наверняка в это не поверит. — Тебя зовет Коралл, — говорит Лия, приобнимая за плечи. — К нам сейчас придет Мария. — До скорого, — Анджий пожимает ему руку. Лия машет мужу рукой, кокетливо улыбаясь, а потом забирает у бармена свой коктейль, такой же приятно блестящий, как ее шелковое платье. — А как зовут твою модель? — спрашивает она. — Извини, если лезу в личное. — Она просила не распространяться, иначе будет скандал, — Дубин улыбается слишком неловко. — Ого. И у вас это серьёзно? — интересуется она. Перед глазами стоит лицо Августа, его восторг, его искры и молнии в глазах. — Хочется надеяться, — говорит Дима с оптимизмом. — Редко сейчас встретишь мужчину, настроенного серьезно, — хвалит Лия. — Сейчас к нам подойдет моя подруга, она русская. Оставлю вас на пару мгновений, поболтаете. И подруга как раз появляется со стороны сцены. У нее приятная восточная внешность, и спокойное выражение лица, совершенно трезвое. Говорит она любезно, но не слишком. — Мария. — Дмитрий, — отвечает Дубин, пожимая ей руку. — Вы русский? — спрашивает она с изумлением. — Да, — говорит он. — Сюрприз, — замечает Лия, касаясь локтя подруги. — Догоню Анджия. Его сестра написала, что их зовут играть в покер. Мария едва смеется. У бармена она просит джин. Дима еще пьет свою воду с лимоном. — Ты откуда? — спрашивает она. — Из Питера, — говорит Дубин. — О, я там училась! В инженерном. Сама из Москвы, — говорит Мария. — А я учился в Москве, — отвечает Дима, улыбаясь. — Ты здесь с Лией? — С сестрой Анджия, — уточняет девушка, — и с ее армией незамужних дам. Ты здесь с ван дер Хольтом? Тем, который выкупил дом? — Да, — остается кивнуть. — Теперь ему не сбежать, — констатирует Мария. — О, смотри! Перед сценой снова собирается народ. Ведущий объявляет гвоздь программы, и той самой секретной группой, которая должна дать выступление после обычных музыкантов, оказывается ABBA. В толпе слышен знакомый смех — это вернулся Август, приметив очередного знакомого, либо просто с кем-то успев за кулисами подружиться. И тут же толпа чудесных платьев и причесок вокруг него начинает свой танец, оттесняя мужчин. Одна пара рук подхватывает его с одной стороны, вторая пара рук держит за локоть, и Дима, глядя на это, чувствует почти что веселье, пусть и нервное, но когда Хольт смеется над чьей-то женской шуткой и склоняется, чтобы с ухмылкой шепнуть что-то чудесной леди справа… ощущения описать трудно. Наверное, это растерянность. Потом попытки угадать, о чем идет разговор. Затем тоска, желание подойти. А потом волнительная зависть. Его мужчина отсюда выглядит совершенно потрясающим. Такой высокий, в своем костюме с этой узорчатой рубашкой, почти-кудрями, блестящим взглядом. Хочется иметь возможность повиснуть у него на локте при всех, как это делают девушки, предлагающие ему выпить. ABBA начинает играть «Gimme! Gimme! Gimme!», и девушки одна за другой с разочарованием узнают, что Август не танцует. — Твой друг знает толк в веселье, — говорит Мария. — Ты где живешь? — На одной вилле с ним, — признается Дубин. Впрочем, признаваться не в чем, это же и не тайна для многих. — Но моя девушка живет в другом отеле. — Твоя девушка не обидится, если мы станцуем? — спрашивает Мария. — Обожаю эту песню, но с этими снобами в пляс одной не пустишься. Не обидится ли его девушка? Дима наблюдает — Хольт все еще не лишен компании. Конечно, он говорит и с мужчинами, но преимущественно женских лиц в его части зала больше. Конечно, есть те, кто и танцует у сцены. На одно мгновение Дубин ловит взгляд Августа, улыбается ему, стараясь не волноваться. — Почему бы и нет, — отвечает он Марии. Она сразу допивает джин и расплачивается, а потом хватает Диму за руку. Вместе они почти бегут к сцене. Песня еще только на середине, и у них еще в запасе две зажигательные минуты до следующего хита. Живое исполнение песню ничуть не портит, лишь помогает держать быстрый темп. Дубину неловко, он давно не танцевал в костюме — должно быть, с самого выпускного из Академии, если аж не в самой школе. Они не очень замысловато танцуют, ведь особо не разгуляешься. Идут друг на друга по очереди, пытаясь попасть под шаги напротив, потом она, держа его за руку, крутится от его тела и навстречу ему. Мария не дает ему ни шанса затормозить — кружится под его рукой, подхватывает в танец у груди, потом крепче сжимает его ладонь, выставляя их руки в сторону, а вторую ладонь кладет на его плечо. — Давно не танцевал? — спрашивает она. — Может быть, года два? Или семь? — честно, тяжело вспомнить. — Два или семь — большой разброс. Не технарь? — улыбается девушка. — Юрист, — отвечает Дима. — Значит, звучит как срок, — смеется она. — Не парься, двигаешься неплохо для того, кто не танцевал два-или-семь. — Правда? — с волнением сквозь улыбку интересуется Дубин. Вместе они задорно рассекают зал, глядя себе под ноги. — Ну, с таким партнером… — Осторожно, мистер Моя-Девушка-Живет-В-Другом-Отеле, — Мария улыбается, а потом, когда песня заканчивается, встает перед ним, все еще держа его за плечо. Звучат бурные овации — появление группы с такой бодрой песней великолепно поддержало легкий тон всего мероприятия. А потом звучит песня похожая — «Lay Your Love On Me». Мария сразу улыбается. Дима вспоминает те добрые времена, когда под старые песни на радио мама начинала с ними танцевать. Это же уже старые песни? Лучше бы называть их ретро. Он уже разогрелся и хочет либо танцевать, либо… Взгляд находит Августа слишком быстро — и слишком близко. Он двигается в их сторону. Дубин крепче сжимает руку Марии, слегка кивая в сторону Хольта, и та, заметив, немедленно возвращается своему лицу любезно-спокойное выражение. — Мистер ван дер Хольт, — говорит она. Август прячет руки в карманах — интересный жест. Еще две минуты назад на каждой руке висело по девушке, и на лице до сих пор красуется эта тщеславная улыбка, а глаза горят. Дима улыбается не менее искренне. — Ты нашел здесь такой бриллиант и не хочешь меня с ней познакомить? — говорит он, кивая даме. — Мария, — говорит Дима, указывая рукой на Хольта, ежели ему так угодно. — Август ван дер Хольт. Август, это Мария. Она родом из Москвы. — О, русская душа, — мужчина склоняет голову набок. Мария протягивает свою ладонь, улыбаясь чуть теплее, когда ее касаются сухие губы. Дубин знает, что они сухие. И знает, что они горячие. И хочет убедиться. — Рада с вами познакомиться, — говорит она, затем беря Диму под руку. — Приятно найти далеко от дома человека из своих краев. Только русский может разделить веселье другого русского. — Не смею сомневаться, — едва усмехается Август. — Но, к сожалению, вынужден у вас украсть своего друга. Нас подводит время. Хольт указывает на свой коммуникатор. Дубин вспоминает — Герман не рекомендовал долго находиться на вечере, если здесь станет слишком шумно, и особенно не рекомендовал употреблять спиртное. С каждой их минутой, проведенной здесь с бокалами он придумывает по одному добавочному пункту в программу реабилитации. — Наслышана, что вы очень деловой человек, — говорит Мария, затем глядя на Диму. — А про Дмитрия не успела этого узнать. — Не стал бы ссылаться на работу в разговоре с дамой, — скромничает Дубин. — Вот уж кто, а вы — точно алмаз, — девушка слегка хлопает его по плечу, отпуская руку. — Если ваша девушка не оценит вас по достоинству, попробуйте найти меня через Лию. И с этим она, едва пританцовывая, идет к компании девушек. А Хольт не дает даже оглядеть остальные компании, он, хоть и медленным шагом, сразу направляется к выходу, едва покашливая, чтобы Дима про него не забыл. — Знала бы твоя модель, — едва не смеется он. Дубин сдержаться не может, он фыркает, а потом, как только они выходят из зала, касается его плеча своим. — Ты купил дом, поверить не могу. — Недвижимость в центре Афин… как это говорится? Не валяется на дороге? — щурится он. — Уверен, она не стоит столько, — едва бормочет Дубин. — Не стоит. Но зато деньги пошли на благо, и в доме теперь больше… смысла, — Хольт остается доволен подобранным словом. — Кстати, ты подумал? — О чем? — уточняет Дима. — О проведении церемонии здесь, в Греции, — подсказывает Август. — Ой… Еще не успел, — сознается Дубин. А потом решает признаться, потому что после такого душевного подъема ему тяжело хоть что-то держать в себе. — Но мне нравится идея. Нет, я в восторге. Я хотел бы. Но тебе же Греция не нравится. — Кто сказал? — Хольт вскидывает брови, а потом на секунду отвлекается, чтобы кивнуть своей охране. С ними в лифт заходит лишь один телохранитель. — Я так не веселился с зимнего раута. И я купил здесь дом не просто так, теперь у нас будет собственное место для отдыха. Далековато от пляжа, но уж мне ничего не стоит это пережить. — Тебе не нравится местная жизнь, жители, — подсказывает Дима. — Ты бы хотел провести значимое событие не в самой любимой стране? — Может быть, стоит его провести не в моей любимой стране, а в нашей общей? Я никогда не любил Грецию до тебя. Теперь сюда хочется приезжать, хочешь верь, а хочешь — нет. Я же не буду вынужден каждую свою поездку сюда проводить в экскурсиях и попытках обменять валюту или найти незакрытый на сиесту ресторан, — фыркает Август. — Darling, Куба была хуже в два раза. Я могу поверхностно выучить греческий, и они все в меня влюбятся. — В тебя влюбляются и без греческого, — Дубин робко задевает его руку. — М-м, kitty умеет ревновать? — Хольт наклоняется ближе к его уху. Дима едва не хватает его за бедро, но створки лифта открываются. — У меня поводов было больше, чем у тебя, — с волнительной усмешкой замечает он, выходя из лифта первым. — И какие же поводы? — Август ускоряет шаг, чтобы поскорее выйти на свежий воздух. — Ну, много красивых женщин против одного весьма… обыкновенного парня, — он уже не говорит слово «мент», зная, что Хольту оно надоело. — Димочка, — с расстановкой говорит Август. — Не дразни меня, пожалуйста. — Не было и в мыслях, — ну, было, но не в этой ситуации. — Я же рассуждаю реалистично. — Сюрреалистично, — поправляет Хольт. На улице теплее, чем внутри, и на улице приятно пахнет свежестриженными кустами и морем, бризом так и веет. Водитель карта, бодро их приветствуя, спрашивает, куда везти, а затем харизматично кивает. — Если ты думаешь, что ты — обыкновенный, то я тебе устрою наглядный урок анатомии, — едва хрипло говорит Август. Внизу живота сразу скручивается тугой узел. Дима сжимает собственное колено, выдыхая, и смело встречается с ним взглядом — у Хольта глаза светятся совсем не так, как с девушками. Это уже их личное веселье. Может быть, Дубин — тот самый дом в центре Афин, лот на аукционе. Он стоит куда дешевле, чем за него отдают денег, но смысл в… благотворительности. Какая циничная мысль. На такую Хольт в самом деле может разозлиться. Однако, в чем же еще может быть его особенность? — Или еще можем потанцевать. Не обещаю, что буду пассивным партнером, — урчит Август, и жар разливается уже по всему телу. Дубин все-таки хватает его за бедро, пальцами гладит по внутренней стороне, и Хольт, разумеется, вздрагивает, глядя с радостной улыбкой на чужую руку, которую Дима все равно быстро убирает. — Многообещающий ответ, — говорит Август. Соленый ветер так изумительно колышет его волосы, темные в сумраке. Но глаза невозможно погасить, в них уже мерцают молнии. — Не обещаю, что я буду пассивным, — добавляет Дима. ABBA еще играет где-то вдалеке. Может быть, в его голове, потому что волна задора еще в приливе. Август прикрывает губы ладонью — горит от предвкушенья. И, едва они оказываются дома… им приходится столкнуться с Германом. Тот сначала берет все анализы с Августа, Дима отделывается устным отчетом о своем самочувствии. Подмигнув жениху, Дубин скрывается наверху, на ходу расстегивая запонки рубашки. А в их спальне он сразу же сдирает пластыри и идет мыть руки. В зеркале его встречает слегка загорелый молодой человек с едва небрежно уложенными волосами и шальной улыбкой. Дима пробует уложить волосы обратно мокрой рукой — получается только хуже. С руки еще и мусс смывать приходится. Выйдя из ванной, он обнаруживает Хольта прямо у дверей. С маской у растянутых в ухмылке губ. С расстегнутым пиджаком, без серебряной цепочки. — Mon seigneur, — говорит Август. Невозможно не ухмыльнутся в ответ. Он идет к столу, Хольт следует по пятам, оглядывая с ног до головы, и никак не отрываясь от маски. Видимо, серьезно наказан за бокал. Дубин оставляет на столешнице свои очки, а потом, найдя в ящике стола свое кольцо, с гордостью надевает его обратно на палец и разглядывает. Приятно холодит, снова опоясывает. Мельчайшие грани, блестящие с разных сторон по-разному. А потом поднимает голову, глядя на Августа спокойно. И подходит ближе, осторожно давя на грудь. Хольт хватается за его рубашку, тянет на себя, и вдвоем они, неловко топая, идут к кровати. А потом Август садится на край, раздвинув ноги, и Дима скоро опускается к нему на колени, смотрит на одном уровне с его глазами, но твердо. Руки опускает на чужие бока, гладит по ткани, чувствуя, как она электризуется. Мужчина тянется, чтоб его поцеловать, Дима с улыбкой сталкивается с ним лбом. — Тебе дышать нужно. Вот и дыши, — говорит он, едва выгибаясь и ерзая сверху. — Хочу кое-чего, — говорит Хольт. — Чего? — разумеется, спрашивает Дубин. — Узнаешь тогда, — Август все равно его целует, схватив за волосы. И Дима, который хотел бы, чтобы его жених дыханием занимался, все равно смиряется с положением вещей, а потому быстро сам перехватывает инициативу — углубляет поцелуй, быстро ставший страстным, и стаскивает чужой пиджак. Собственный он снял давно, и рукава его рубашки закатаны, но чужие пальцы быстро расправляются с пуговицами. И края щекочут кожу. Дубин не кусает, но прихватывает чужую губу своими, а потом слышит хищный рык. Штаны жмут, и через них вообще ничего не чувствуется. Дима ведет ладонью по позвоночнику, ощущая, как тот отрезвляющим жаром стреляет в руку. Хольт едва подрагивает, но не от боли, и почти смеется ему в губы. Его перстни цепляются за волосы. От нетерпения руки подрагивают, когда Диме надо расстегнуть чужой ремень, пуговицу и ширинку, приспуская штаны. У Августа руки не дрожат, когда он то же самое делает с чужими брюками, спуская сразу и трусы. Касается его члена — Дубин выгибается от того, как его ведет, делая это против воли. Но первые ощущения быстро пропадают, остается только нега жажды. Член Хольта, большой и крепкий, в его руке подрагивает. Думается Диме, что это и от прикосновения холодного кольца. Вместе с выдохом у Августа вырывается утробный стон — один, затем второй. Он сам покачивается бедрами навстречу, кончик члена касается живота Димы, и это обоим голову сносит конкретно. А потом Хольт оба их члена берет в одну руку. Дубин скользит губами по скуле, дрожа, и чувствует, будто находится в горячке. Жар усиливается по всему телу, горит даже кончик носа, а вторая рука Августа из его волос спускается ниже, гладит по груди, спускает рубашку с одного плеча, а потом их рты размыкаются с придыханием, оба недолго хватают воздух. Хольт сразу впивается зубами в кожу, покусывая в разных местах, языком обводит старый шрам от осколка. Дима роется носом в его волосах, ощущая, как его член напрягается, ведет пальцами по предплечью, оглаживая каждую набухшую вену. Пальцы Августа считают родинки на ребрах, перстни своей сталью вызывают россыпь мурашек. Дубин, едва сумев собраться, двигается навстречу, а потом, прихватив за волосы, сжав их в кулаке, тянет на себя, чтобы теперь уже самому целовать шею. Под ухом, попробовав на вкус, и дальше, чуть ближе к затылку, где ощущается металлический привкус из-за тока. Август на этом громко стонет, вздрагивая всем телом, а потом тихо смеется. — Дима, ты… меня выводишь из строя? — шепчет он. Дубин кивает вместо ответа, а потом рука в его волосах приводит прическу в более привычное состояние аккуратного гнезда. Когда Август так чешет по макушке, спускаясь вниз, трясёт всю спину. Дима заменяет его руку на двух членах своей ладонью, движет размашистее, чувствует, как напряжение щекочет ему нервы, это уже настолько привычно, что без этого ощущения никуда. Хольт задевает его плечо своим, пробивая невидимым разрядом, а потом выдыхает тяжелее. Дубин не останавливает движения рукой, у него стройный и скорый темп, крепкая хватка, и каждая вена под ладонью греет. На сухую всегда ощущается острее — и Август реагирует соответствующе. Его довольные стоны касаются уха. Еще одно ласковое касание языком до шеи, прикусывание кадыка; Хольт за это сжимает его волосы, слегка дергая, и осветляет комнату парой молний, бегущих до его бедер. Грудь блестит от пота. У Дубина тоже, но он задыхается не просто от своего удовольствия, а от желания увидеть чужое, от желания принести резкие приятные ощущения, дать как можно больше страсти. — Дим… — тянет Август, а потом мычит. Его дрожь сосредотачивается в Диминой руке, и там остается с влагой. Дубин выдыхает облегченно вместе с ним — лучше он и не мог придумать. Продолжает двигать рукой, думая, что сам близок, когда вдруг Хольт сжимает его запястье, отстраняет от тела, и быстро, жадно, неуклюже подхватывает за талию, опрокидывая на кровать так, что аж ноги над головой поднимаются. — Моя очередь, — говорит он, глядя на его лицо, нависая сверху. Дима видит только темные глаза с подрагивающими веками. Сам-то не лучше, наверное, раз Август, ухмыляясь, покрывает поцелуями его брови и переносицу, а потом быстро целует в губы, прежде чем резко опуститься вниз. Брюки он с Димы стягивает полностью вместе с трусами, а рубашка с половины тела уже сползла сама, висит на второй руке, и даже не хочется на нее тратить время. Дубин смотрит и смотрит, впитывает, запечатлевает то, как Хольт сам скидывает с себя верх, больше не запирая под тканью мерцание позвоночника и мелкие разряды. Сразу встают дыбом волосы на теле у обоих. Август опускает руки ему на бедра, садится на колени у края кровати. И ведет по коже щекой и носом от самого колена и до паха, глядя ему в глаза. — Ты этого хотел? — спрашивает Дубин низким голосом. — Так точно, старший лейтенант, — мурлычет Хольт на низких вибрациях. — Можно? Вместо ответа Дима, дотянувшись до его волос, тянет за них выше, не желая долго ждать. Об ухмылку на сияющем лице можно порезаться. Когда Август трется о член щекой, Дубин едва не закрывает глаза, но со вздохом побеждает это желание. Хольт дразнится, едва касается языком. — Не бережешь меня, — почти жалуется Дима. — А тебя нужно беречь? — у Августа губы мажут, речь слегка заплетается. Отключаются защитные инстинкты. — Нет, — почему-то он улыбается. Хольт глубоко вздыхает, прежде чем начать. Когда он вбирает щеки, скулы становятся еще заметнее. И член в его рту наливается тяжестью. Сразу снова сладко тянет внизу живота, волосы там едва поднимаются. Август шумно дышит в них, помогает себе рукой. Дубин издает тихий, но протяжный стон, который отзывается волной лазурного света от чужой спины. Под лопатками приятно тянет и колет. Дима в собственных глазах видит искры, когда, все-таки не сдержавшись, запрокидывает голову назад. Потом он сгребает волосы Августа, все-все, сжимает в своем кулаке и пялится на него слепо, весь красный. Пряди выбиваются меж пальцами, но не выскальзывают из хватки. Стоит потянуть за пучок волос, Хольт мычит, посылая вибрацию по всему стволу. Еще немного. Еще чуть-чуть. Касается прямо стенки горла, и вот язык бежит по венке, ловя пульсацию… Его руки слабнут, но Август не прекращает двигать головой даже когда все заканчивается. Ловит каждую каплю. Жадно дышит, не моргая. А потом, выпустив его из рта, мокро целует в шрам на животе. — Еще держишься, — щурясь, издает он на грани хрипа. Дубин и правда не падает на кровать. Держится за чужую голову. А потом тянет на себя, заставляет подняться с колен, нависнуть над ним, тянет к своим губам, и целует совсем нежно, благодарно. Внутри разливается симфонией, то нахлынет там, то здесь, то вздрогнет тут. Его кольцо за чужие волосы не цепляется. И его ноги без всякой слабости обвивают чужую талию. Греция теперь точно никогда не останется в его глазах прежней.