договоры

Молодой помощник сопровождает их от аэропорта и до самого номера в отеле на двоих — Федор Иванович настоял, что без Игорька он никуда. Игорь понимает, что его дядя Федя не смыслит в английском, а в греческом и того подавно, но ему ужасно не хватает уединения. — Это все только на пару дней, — говорил ему Олег еще на родине. — Вот уж пару дней ты потерпишь по комнатам не ходить голым, не разбрасывать свои вещи и не слушать Инстасамку, да, Птиц? Птица шипит, но не отвечает. Пока что единственное, что способно его утешить — у них хороший вид из окна, тесненький балкончик. Его супер-эго всегда мечтает о собственном балкончике на каком-нибудь двадцатом этаже. Выйдя с балкончика, Игорь обнаруживает, что дядя Федя уже расставил перед собой набор из местного мини-бара. Флакончики небольшие, почти как одеколоны, зато выбор велик. И Прокопенко пробует один за другим. — Дядь Федь, куда это вы? — изумляется Гром, осторожно снимая кофту и стараясь скрыть гримасу от боли, а заодно и синяк во весь бок. — Только же приехали. — Дружочек, я не каждый день на свадьбы в Европу езжу. И не каждый день на свадьбы мужиков хожу, — говорит ему начальник, посмеиваясь. — Приземлились хорошо, доехали отлично, красота вон какая! Повод же есть. Радоваться же надо, точно. Федор Иванович, не оправдывая худших страхов Дубина, от приглашения не отказался, от «пацана» не открестился, и вообще принял все быстрее ожидаемого. Сказалась, скорее всего, та великая попойка с Игорем, когда они после случившегося поминали Костю Грома хорошим словом, а Юру Смирнова… просто вспоминали. Попутно обсуждали то, какой у них Димка молодец, и как же было бы ужасно его хоронить. Живого Диму Дубина Федор Иванович принимает теперь любым. Наверное, принял бы даже если бы тот решил сменить пол — и то выглядело бы не так странно, как свадьба с ван дер Хольтом. «Доехал», — Игорь отправляет Сережке фотографию из окна номера. Подавляет желание Птицы покривляться в камеру. Разумовский отправляет ему десять сердечек. Потом один смайлик с головой волка — Олежа тоже в курсе. И еще минут десять они разбирают вещи: скромные пожитки на пару дней. Федор Иванович прячет подарки, которые с собой они везли отдельным чемоданом (точнее, вез Игорь, чтобы у его дядюшки не щелкнуло в спине, тетя Лена очень просила не давать дяде Феде спуска), Игорь свои подарки не прячет, он их даже не вытаскивает. И вообще, предпраздничную суету он еще не нагнал. Все, что он делает — переодевается в просторной ванной комнате, подальше от заботливых глаз, и дает Птице чуть-чуть свободы. Тот немедленно ополаскивает в раковине голову, как в птичьем фонтанчике, и немножко парит, потому что весь полет сидел в ломке. А потом слышит голоса: явно не вымышленные. Радостный громкий возглас дяди Феди. Птиц морщится, но даже подумать негативно о Прокопенко себе не позволяет — Гром к этому очень ревностно относится. Спрятав парилку, Игорь немного машет руками, чтобы сбить запах, а потом, проморгавшись, выходит наружу. Да, Димка! Здоровый, стоящий во весь рост, шатающийся от крепких ударов дяди Феди по плечам. Жутко смущенный. И настороженный, стоит на Грома посмотреть. Птица встречает такой взгляд аккуратно, будто подозревает что-то, а Игорь пока что позволяет восторгу взять над собой верх. Он обнимает друга, причем очень крепко. Слышать его уверенный голос по телефону, видеть его по видеосвязи без синяков и с зубами — это одно, но вживую — другое. Дубин окреп, даже вернул себе прежнюю форму. На ощупь кажется, что стал немного больше, и точно едва-едва вытянулся. Какие-то радиоактивные лекарства ему выписали, не иначе. Кожа сияет загаром и веснушками, а волосы стали чуть светлее — успели выгореть. Конечно, они же на Кубу летали. Жаловались, какая там печка. Что самое главное — глаза его блестят от здоровья и радости, а губы немного дрожат от волнения. И вся его настороженность исчезает, стоит Игорю прижать его к себе, а потом Дубин обнимает в ответ, причем так крепко, что Гром хохочет, отстраняясь и гладя по плечам. Где же этот таинственный жених самого отпетого оружейника в мире? Может быть, спрятался под футболкой с цветочками? Или за своими очками с черной оправой? Как он помещается в джинсовых шортах? — Ну ты тузяра, — говорит Игорь почти ласково, и все равно получает шлепок от Федора Ивановича по лопатке. — Да это же комплимент! Дима улыбается только яснее, сжимая его предплечья, а потом с волнением сглатывает. — Я вас так ждал, — говорит он. — Есть не могу из-за нервов. — Значит, точно влезешь в костюм, — Гром слегка хлопает его по животу через футболку — а там почти пресс! — Димон, ты когда успеваешь спортом заниматься, ты на ногах третий месяц только. — А ты когда? — слегка щурится Дубин, стуча в ответ по груди. Птица внутри Игоря заявляет: он все знает. Игорь говорит ему замолчать, откуда Дубину знать-то? — Мне тренер вздохнуть спокойно не дает, — качает головой Гром. Олег и правда зверь в том, что касается тренировок. Иногда без шуток так может отлупить за дурачества вместо серьезного подхода к бою, что потом еще и с Разумовским ссорится. Совсем немного хочется домой. Там сейчас столько же времени, сколько и здесь, и Волче наверняка готовит на обед что-то печеное, а Серж вздыхает над своим проектом третий день — никак не может отследить подозрительных людей из одной организации, постоянно следы теряет, рвет и мечет уже, скоро войдет в свой соревновательный режим. Без поддержки Птицы, должно быть, перестанет спать. Ничего, Олег всегда может решить проблему с упрямцем радикально. — Мне мой тоже, — едва улыбается Дубин. И прячет взгляд. Он же почти прыгает, почти шатается с пятки на носок и обратно. Реально изнервничался весь… Ну, было бы, за что осуждать, такой важный день предстоит. Церемония через шесть часов. — А что ж твой Август? — спрашивает Прокопенко, подмигивая. — Решил поиграть в русскую традицию, — вздыхает Дима. — Мы со вчерашнего вечера не виделись и до свадьбы не увидимся. — Может, он и в выкуп захочет поиграть, — дядя Федя по-доброму хохочет. — Но только выкупать тебя. А то у нас на его выкуп денег не хватит. Дубин как-то особенно бледнеет, и Гром со вздохом хлопает его по плечу. — Ничего. Скоро увидитесь. Он наверняка ноет своим гостям, как по тебе соскучился, — убежден он. — Кто там будет-то? Игорь в курсе, что гостей приглашено немного. При всей своей пафосности, мистер ван дер Павлиний-Хвост согласился на скромное торжество. Ну, или предложил сам, вроде бы как по традициям, и все в таком духе, хотя не было за ним замечено почитание традиций раньше. — Ну, конечно, Мико. Глава его Совета Директоров, наш врач. Кое-кто из близких помощников. У него больше нет близких родственников и друзей, — Дима скромно трет шею. Игорь бы фыркнул: вот именно, у этой козлиной бороды еще бы горячо любимые друзья были… Но сам очень легко представляет в подобной ситуации себя. У него-то родных по крови и вовсе не осталось. Друзей по пальцам одной руки можно пересчитать. Приемный отец и тот — бывший начальник. — А с твоей стороны? — спрашивает он. — Мама, Вера, Юля, вы, — Дима замолкает, будто бы вспоминает. Но на самом деле никого больше и нет. — И Марго, — добавляет он с неловкостью. — Спасибо! — отвечает ему коммуникатор на запястье. — Я только с ней последние два часа и разговариваю, — посмеивается Дубин. — Вера пропала с Мико и Юлей, мама еще спит, перелет тяжело дался. — Два часа разговариваешь с компьютером на руке, — Игорь кивает. — Ну, тогда все ясно. Ситуация тяжелая, Федор Иванович, мы его теряем. — Заряжаю! — Прокопенко быстро идет к столику, хватая с него одну из бутылочек. — Сестра, разряд. — Я не буду пить, — Дима сразу качает головой. — Только не в такой день. — А кто же сказал про «пить»? — Федор Иванович разводит руками, будто приглашает в отеческие объятия. — Вы-пить, за наше успешное приземление и твое успешное сочетание. Всего по рюмке, тут как раз на три глотка, по одному на каждого. Он смеется вместе с Игорем, а Дубин стоически смиряется со своей судьбой. — Только один глоток, — соглашается он. И даже то, что он так легко уступает, говорит о том, что ситуация серьезная, нервы у друга ни к черту. Пьют по рюмке, все по-честному, и Дубин очень долго не хочет вздыхать, пока его не хлопают по спине. А потом лицо кривит. Никогда он не был фанатом застолий. Хорошо же его любит жених, раз переступил через свое тщеславие и решился на скромненькую церемонию с тухлым банкетом меньше чем на десять человек. Димку надо точно спасать, как и Федора Ивановича, пока его широкая русская душа не стала искать шведский стол. Игорь придумывает идеальный вариант — всем нужно пройтись. Проветрить голову одному, размять ноги после полета двум другим. И когда Гром просит Дубина сводить их на рынок за сувенирами, Дима план сразу понимает и вливается в него с рвением. Через Марго он передает сообщение помощнице. Игорь вспоминает, что была у них одна такая, которая периодически возникает рядом с Димой то тут, то там — что вживую, что по мобильной связи. Собственная секретарша, может быть. Ну, неудивительно, однако даже не тревожно — Дубин ни за что в жизни не станет тщеславным и беспомощным, а секретаршу он даже вряд ли принимает за таковую. На черном BMW приятно скромного вида (очередная уступка Хольта?) они приезжают на какую-то парковку у большого торгового комплекса… однако идут чуть дальше — туда, где нет парковок. Среди ряда кафе, магазинов и веранд, спрятанных в цветниках, находится поворот, куда потоком людей их заносит невероятно легко. И большая пыльная вывеска над головами, — всегда ли она была такой серой или так ее обесцветило время? — гласит «Блошиный рынок». — Серьезно, Димон? — Игорь едва поддевает его рукой. — Мы на «Уделку» приехали? — Мы мимо нее пройдем, — говорит Дубин. — Там дальше продуктовый рынок. Продуктовый рынок — разве это место для сувениров?.. — О, а там оливковое масло есть? — сразу спрашивает дядя Федя. — Леночке обещал, и оливки. — И приправы там тоже есть, Федор Иванович, — сообщает ему Дима с улыбкой. — И приправы купим. «Толкаться с ушлыми греками ради пары пакетиков базилика», — Птица морщится. Ну, вообще-то, Олегу можно что-нибудь взять. Уж Олег оценит нормальное оливковое масло, это точно. И Разумовский, вообще-то, тоже, учитывая, как он любит здоровое питание. И Птице тоже стоит перестать воротить нос! Он тоже любил хорошо поесть, если помнится. «Я предпочитаю заплатить подороже и знать, что мне подают свежее и качественное», — напоминает пернатый. — «Ладно еще твоя шаверма, ты знаешь нормальную точку, а тут ничего не ясно, нет никаких наводок, нет своих людей»… Вот потом с Юлей встретятся, поедут в нормальные места, если это Птицу утешит. Птицу это слегка утешает. Сначала идут мимо нагромождений прилавков, а иногда обходится и без них — старой мебелью уставлена брусчатка, забиты до самого потолка ларьки, кое-где товары так плотно стоят, что их не разглядишь, не подойдя к продавцу. Медные трубы, золотые и жемчужные украшения, старые бисерные вышивки, всякое баловство из девяностых — потертые игрушки, инструменты. Много книг разной степени износа. Где-то все лежит на покрывале на земле, а где-то так высоко стоит, что висящие со штанг вещи едва не гладят Грома по макушке. Одежда, бусы, разные провода, ремни. Антиквариата хоть отбавляй, но речь тут греческая, и надписи все на греческом, иногда перемежаясь с английским. У одного продавца, вон, стоят раритетные радио с немецким названием. Пока еще в воздухе не пахнет ничем, кроме приторных духов из-за чьего-то прилавка с парфюмерией, морским воздухом, прибившим пыль к земле, и чем-то маслянистым. Один из продавцов почти цепляет Дубина за руку, раз уж он подошел слишком близко, их водитель делает шаг вперед, но Дима его останавливает, сам бросает пару слов, его отпускают, хоть и неохотно, и двигаться они продолжают. Гром запоздало понимает, что водитель еще и телохранитель по совместительству. — Тебе даже охрана не нужна, ты здесь уже как свой, — замечает он. — Я бы не стал с собой брать охрану, если бы не карманники и мошенники, — говорит Дима. — Там мне плохой греческий не поможет. — Ну пускай карманники только попробуют, — Игорь хрустит костяшками. — Вот именно поэтому, — Дубин хлопает его по плечу, быстро перебивая, — я и согласился на сопровождение, чтобы пробовать не пришлось ни тебе, ни им. — Надо было брать второго, — посмеивается Федор Иванович, — чтоб еще за Игорем следил. — Дядь Федь! — замечание тонет в по-отечески коварном смехе. Дима тоже предательски смеется. — Расскажи хоть, как отдохнули там на море, — говорит ему Прокопенко. — Ну, было красиво очень. В Амстердаме ходили в порт, он там очень современный. У семьи Августа свои судна, но покататься не успели, потому что ему еще нельзя было, — рассказывает Дубин, ведя их мимо очередной развилки, в которой оба пути обязательно приведут в тупики, где торговцы расставляют свои блестящие ловушки. — А на Кубе было очень жарко. Там уже сезон, тридцать градусов жары и больше. Воды теплые, но бурные, а ночи душные. На катере катались. Августу купаться нельзя, а я плавал. Я потом в номере фотографии могу показать, но лучше тогда в Петербурге целую папку вам привезу. На улицах наших машин много. — Это ты там так загорел? — дядя Федя улыбается. — Да, и потом, здесь уже. Мы тут все музеи почти объездили, тут все на вечном выходном живут, Август ужасно ворчит, потому что ничего нельзя планировать, кафе закрываются, когда хотят, и банки работают по своему распорядку, — Дубин засовывает руки в карманы, ускоряя шаг, чтобы повести их через узкую арку, где приходится поймать себе место среди толпы, чтобы пройти дальше. — Как это — закрываются, когда хотят? А банкам так можно? — удивляется Федор Иванович. — Сиеста, — поясняет Дима. — После обеда все обычно на три часа закрываются, традиция, это из-за жары обычно, но она круглый год тут. И кто-то даже на пять часов закроется, а кто-то и раньше привычного. Игорь может представить, как это жутко бесит Хольта, и это не может не радовать. — Но он сначала во Франции говорил, что как же нам теперь повезло, как же тут хорошо, в Париже, а потом через две недели сам предложил скорее сюда вернуться. — Там же помойка — в этом его Париже, — фыркает Гром, опять головой чуть не задев чью-то вывеску. — Помойка, — соглашается Дима. — Я его вытащил на улицы погулять, а не только в центрах сидеть, он нагляделся, все обдумал — в Греции практически везде чисто, люди гостеприимнее, особенно к русским, и с другом он там поругался. Сказал, что туда мы только на светский отдых будем ездить теперь. Гордость сверкает в прищуренных глазах. Игорю отрадно видеть и то, что Дима своего жениха может обыгрывать в любой сфере, даже туристической. Может быть, его больше радует тот факт, что Хольту приходится часто беситься. — А куда тогда на медовый месяц? — спрашивает Игорь. — В Берлин, — коротко отзывается Дима, но с нежным трепетом. — Дас ис Томас, обрати внимание, сделано в Германии, — бормочет Гром. — У тебя гиперфиксация на пылесосах, — сообщает Дима. — У меня? В нос бьёт запах специй — смешиваясь в одно, ароматы следуют из разных углов и манят лучше тусклого сияния украшений. И висят тут не потрепанные ткани, а разные вкусности: с одной стороны сласти, похожие на чурчхеллу, а с другой стороны всякие колбасы, пучки трав, сухих и свежих. Глаза разбегаются от обилия цветов и форм. — О, пахнет-то как! — Федор Иванович сразу стремится к длинному прилавку, который весь уставлен мешками с приправами. Надписи он не понимает, но понимает запахи. — Леночку бы сюда… — А что психолог? Помогает? — тихо спрашивет Игорь, пока они остаются наедине у второго конца прилавка. — Да, — Дима спокойно кивает. — Кошмаров стало меньше. Пью лекарства. А ты как? — Тоже, — отвечает Игорь. — Он, который второй… спокойно себя чувствует. Тренировки помогают. Лекарства не пью сильнодействующие. — Тренировки, — повторяет Дубин эхом. — Это которые… на свежем воздухе? Гром смотрит на него вопросительно, хмурится немного. Он знает, уверяет Птица опять. — Видел одну запись. Которая была рядом с торговым залом, после покушения на мэра. С Чумным Доктором, — Дима очень придирчиво разглядывает то, что похоже на копченую паприку. — Это когда все подумали, что он на мэра нападал. — Подумали? А у тебя есть доступ к расследованию? — Гром старается сохранять ровный тон, смотря лишь на пучок сушеной мяты у своего лица. Ощущая, как друг сверлит его взглядом, Игорь оборачивается и находит на себе его непрерывный взгляд. — Знаешь, я понимаю, почему ты никому не говоришь, — начинает он. — Но вот сейчас стало обидно. — Димка! — зовет Фёдор Иванович. — Слушай, мне купить надо, помоги ему граммы сказать! Сколько там евро будет, я ни шиша не понимаю! Дубин немедленно мчится на помощь, объяснять на английском и слушать на греческом, а потом помогать считать свежие купюры, выменянные еще в Москве. Гром смотрит на него и с каждой секундой все больше паникует. Во-первых, откуда у Димки запись… впрочем, ответ очевиден — от богатого верблюда, который и владеет системой слежения, подключенной в полиции. Во-вторых, кто еще знает? Очевидно, Хольт. А кому рассказал Хольт? Следит ли он за ними? Будет ли мешать, шантажировать? Вряд ли с одобрения Дубина, он ему может и не рассказать, но тут видишь, как он с Димой носится, и можно предположить, что трогать его лучшего друга он не будет. Глупая мысль, это же Хольт, когда он упустит возможность схватить за яйца самого Чумного Доктора? Вернее, всех троих, кто стоит за его личиной. А знает ли он про четвертого? Я тебе говорил, рычит Птица. Пиздец, пиши Сергею. Пускай смываются с Олегом из страны или лезут в подполье, если нашли то самое. Что с вами делать? Идиот! Я говорил, что вообще не надо было лезть к мэру! И говорил Разумовскому, что… — Заткнись, — гундит Игорь. — Я разберусь. ТЫ? Ты отлично разобрался с мэром. Гром шмыгает носом, острые порошки ему пощипывают нос изнутри. Неподалеку пахнет пирогами с мясом. Чем-то печеным, сытным. К нему приближается Дубин, рукой окидывая все выставленные приправы. — Ты ничего не будешь брать? Ну, там… другу, — предлагает он. — Да я потом возьму, — Игорь чешет репу. — Дим, я попозже расскажу, можно? — Нужно, — Дима толкает его локтем. — Бери что-нибудь и пошли за оливковым маслом! Марго, сколько у нас времени осталось? — Пять часов и восемь минут до события, — радостно сообщает коммуникатор. — Пять часов, — эхом повторяет Дубин. — Почти как половина рабочего дня, — хмыкает Игорь. — За половину рабочего дня мы обычно весь город успеваем объехать, забыл? — Тебе не с чем сравнивать, — с волнением отзывается Дима, пока Федор Иванович засовывает две баночки с приправами в свою холщовую сумку. — Да, Игорек, ты разве не считал дни до важного события? Дни до дембеля не считал? Пять часов в сравнении с днями — это вообще ерунда… Ты не кисни, Димка, зато у вас все скромно, и пролетит быстро, и волноваться будет не о чем. — Только если кто-то не захочет убежать, — хмыкает Гром. Вернее, не то, чтобы он — скорее всего, это Птица. Однако подзатыльник выхватывает Игорь. Дубин опять бледнеет, аж почти сползает загар. — Еще не поздно передумать! У нас в Питере мы тебе такого найдем, — все еще пытается шутить Гром, закрывая голову от ударов. — Ага, а любого из своих уступишь? — вроде бы беззлобно замечает друг, однако тон уже почти резкий. Федор Иванович не в курсе о его двух с половиной землекопах, и оттого шутка им воспринимается еще острее. Хохочет он так, что даже некоторые торговцы на них поглядывают, не говоря уже об обычных покупателях, местных и не очень. — Ну хватит дразниться, — говорит Прокопенко, отсмеявшись. — Балбесы вы оба. Птица скалится, шутка-то задела. От бесконечного ряда прилавков с оливками в разном виде Игорь начинает немного путаться. Вот маринованные, вот свежие, вот в виде масла нефильтрованного, вот фильтрованное, вот баночки с консервированными оливками, и маринадов там ого-го сколько, видно корзинки с сушеными, емкости с вялеными… Продавцы тоже немного на все эти оливки похожи, только одинаково загорелые, и кричат разными голосами. Федора Ивановича интересуют две бутылочки масел, отличающихся цветом, Игорь одну из них решает взять просто так, без особого разглядывания и пробы. Мысли его сейчас о другом. — А в каком костюме будешь? — спрашивает он. — Коричневом, — отвечает Дима и улыбается так трепетно. — А он в кремовом. — Ты в коричневом? Я думал, вы больше по классике, — Гром пожимает плечом, доставая собственные пару евро. — Ну, это не просто коричневый и кремовый, там очень изящные оттенки, — Дубин бескомпромиссен, внимателен и… нежен, судя по тону. — Сам посмотришь. И это же не какая-то классическая церемония, она почти домашняя. Не то чтобы домашняя, она тайная. О ней будет знать считанная дюжина людей на целом свете, не считая, конечно, прислуги и тех сотрудников многомиллиардной корпорации, которые обязаны помнить, что за статусный дяденька будет к ним заходить в гости и почему у него теперь будет право на половину хозяйских доходов. Половина состояния Хольта. У Димы Дубина. Парень не промах, даже года не прошло, замечает Птица не без зависти. Игорь пытается представить себе Диму в роли миллиардера, а получается плохо, перед глазами то и дело мелькает его конура на Нарвской, его рубашки и дурацкие дешевые галстуки, а еще заношенные свитера в стиле чьего-то отца, сгрызенные обрубочки вместо карандашей, грязные ластики и мамины пирожки в пакете из «Пятерочки». Дима не был бедным и никогда не будет, ему всегда вполне хватало на одинокую жизнь в однушке, просто он никогда не знал, что делать с лишними деньгами. Сейчас, конечно, кое-что изменилось. Еще до их отъезда даже. Еще даже до… случая в Башне. Дима вырос из подростковых шмоток больше года назад, почти стал дедом, и тут снова помолодел до своего возраста, осовременился настолько, чтобы быть своим и в окружении Хольта, и в окружении старых друзей. Стал пробовать что-то новое, пока, видимо, не нашел свое, и поменялось-то не особо много. Самое большое изменение — мотоцикл, и то была не Димина инициатива. Но, в целом, Дубин не просто стал позволять себе больше, он поверил, что может себе это все позволить. И чья заслуга? Его собственная или ван дер Вольта? Дубин помогает ему купить две несчастные бутылки масла, которые весьма дешево стоят, раз уж берутся с рук, и даже остаются деньги на остальные сувениры. Может, купить брелочек в сувенирке у Акрополя, даже если стоить будет гигантскую сумму? Сережа оценил бы что-то оттуда. Федор Иванович еще хочет чего-то сладкого, но среди сладостей слишком много готовых десертов, утопающих в масле, а за здоровьем Прокопенко нужно следить, таков приказ генеральской жены. Дима предлагает заехать по пути за греческим мороженым. В Греции, на самом деле, нет таких особенных сладостей, которые можно встретить лишь тут. Игорь видел и пахлаву, и халву, и разные печенья, и что-то похожее на обычный «хворост», и ничего впечатляющего пока не нашел. Вернее, ничего не нашел Птица. Греческое мороженое от обычного тоже ничем не отличается, но сбавляет духоту и жару, нарастающую к обеду слишком стремительно. — А мы не в отель едем? — спрашивает Гром в пути до отеля, как ему казалось, но дорогу он уже запомнил достаточно, чтобы понять, что едут они не туда. — К нам домой. Ну, если вы не против, — Дубин смотрит на них, желая убедиться, что все только за. Прокопенко лишь рад увидеть еще одно новое место. — К вам домой, — повторяет Игорь. — У вас тут есть дом? — Август его купил на благотворительном аукционе, — скромно поясняет Дима. — Он небольшой, но там уютно. — Небольшая — это твоя квартира на Нарвской, — замечает Игорь. — Дом такой же? — Ой, нет. Это по меркам Августа он небольшой, — соглашается Дубин. — Ну вот, — Гром рад услышать, что он прав. — А он где сейчас, раз до свадьбы не хочет видеться? — интересуется Федор Иванович. — У него-то мальчишник был? — Нет-нет, — спешит покачать головой Дима. Игорь знает, что они оба оставили себя без мальчишника. Дубин это называет «не захотели», а Гром это называет «лишились веселья», но, впрочем, какой мальчишник может быть у Дубина? Он даже напивается быстро, а до того, как отключиться успевает найти каждого бездомного пса или кота в округе, чтобы попытаться утащить его домой. Другое дело — Хольт, но то ли сам он не умеет отмечать, то ли чувства Димы бережет. — Он снял номер в отеле, но в том, который ближе к мэрии. Сначала мы поедем на заключение брака, а потом все приедем в наш дом, отмечать в семейной компании, — снова голос дрожит. — Скромненько, — подмечает Гром. — Даже в селах под Питером громче праздник играют. Видимо, его шутки сегодня совсем не годятся. Только сегодня? — ухмыляется Птица. — Брось переживать, мы тюрьмы штурмом брали, а Некрасова помнишь? — Игорь хлопает друга по плечу. — Тут даже драться не надо и арестовывать некого. — Драться и арестовывать легче, чем жениться, — серьезно замечает Прокопенко. — Волнуйся, Димка, это полезно, только не слишком сильно. Трезво надо ко всему относиться. Он же у тебя… человек серьёзный, ничего не выкинет. — Я знаю, — говорит Дубин. — Просто… Как будто другим человеком себя ощущаю. Точнее, еще не ощущаю, но потом буду… — Почти женатым, — подсказывает с ухмылкой дядя Федя. — Семейным. Сурьезным, как твой… муж. — Объевшимся груш, — фыркает Игорь. — Ага, — неожиданно соглашается Дима. — Вроде бы ничего не изменится, а я буду, ну, Хольтом. — Только в заграничных бумагах, а в России печатью в паспорте отделаешься, — Грому легче помнить, что Дима останется Дубиным в Питере, да и в других странах СНГ, полагает он. Дима только про Россию пока говорил. — В жизни и вовсе ничего не поменяется. Ну будут тебе кланяться в его офисе чуть чаще, не так страшно. Будет Новак в кофе тебе плевать. — Поговорить с ним надо по-мужски где-нибудь, — тихо предлагает Федор Иванович. — Наедине, по-хорошему… или чуть пожестче, если не поймет. Ну ты же умеешь, Димка. — Он уже с Хольтом за всех нас поговорил, — пожимает плечом Игорь. Дима разворачивается с переднего сидения, чтобы ударить по колену, довели уже! — Игорек, накажу! — обещает Прокопенко. — Дошутишься, отдам тебя Лене на месяц! Как раз картошку скоро копать начнем. Да, Олег с Серегой не поймут, если придётся месяц сидеть под Питером, как на испытательном сроке, пока костюм будет лежать. Гром, хоть и ощущает себя маленьким ребенком, смирно садится, как раньше. И вот так они въезжают в небольшие ворота, прямо к двухэтажному дому. В действительности он и правда оказывается не таким большим, на вид размером с дачу Прокопенко. Сколько тут квадратов? Должно быть, сто. По другую сторону двора слышится тихий гомон — пешеходная улица, витрины, рестораны, чужие дворики и дома. Район очень старый, даже со стороны проезда это было видно. Дома тут наверняка стоят как крыло боинга. И стоят они вплотную друг к другу, и окна смотрят друг на друга. Интересно, как соседи отнесутся к виду Хольта за окном? Вместо гаража — крытая площадка. — Тут лишние постройки строго запрещены, — поясняет Дима. — И перепланировки тоже, исторический центр, все очень серьезно, администрация за этим следит. И, опять же, Хольт с этим мирится? Купил дом, который даже никак перестроить нельзя, заставить дронами и андроидами нельзя, расширить нельзя, еще и всякие торговые лавки под окном, а в другом окне чей-нибудь греческий дедушка будет каждое утро за ними наблюдать с сигареткой. Либо Гром реально очень плохо понимает Ван Дер Лятора, либо не может раскусить какой-то гениальный план. Либо все гораздо проще, — фыркает Птица, устав от его мысленных потуг. — Плевать Хольту на этот дом. Купил вместо номера в отеле, просто потому что может, еще и на благотворительном аукционе, ну просто ангел. После свадьбы толкнет кому-нибудь, либо оставит как запасную недвижимость. Центр Греции, как никак. Внутри ничего особенно шокирующего. На первом этаже гостиная, совмещенная с прихожей, кухня и ванная. Конечно, совсем не сто метров, как Игорь предполагал. Вместе со вторым этажом потянет на сто пятьдесят… В любом случае, сюда разве поместятся амбиции и эго Великого и Ужасного? — Пить хотите? — Дима сразу идет на кухню, где вместо стола — стойка. Мебель, конечно, выглядит, как новая, и ничего тут еще толком не обставлено. Недавно же купили. Стаканы есть — уже хорошо. С веранды, что по ту сторону этажа, выныривают горничные. Коротко отчитываются — вся посуда будет здесь через два часа, заканчивают уборку в спальнях, а беседку на заднем дворе начнут ставить через час, как только ее привезут. Игорь оглядывается — в гостиной два синеньких диванчика с желтыми подушками. Человек шесть на них поместятся. На веранде стоят кресла — еще четыре человека. В принципе, всем гостям можно уместиться на первом этаже. И санузел тут раздельный. Для домашней вечеринки — очень неплохо. Для вечеринки у Дубина — должно быть, полный отрыв. Опять на языке вертится ван дер Клоп — что поделать, если это и его свадьба тоже? Наступит церемония уже через четыре с половиной часа. Федор Иванович с радостью садится на один из диванчиков, чтобы выпить стакан холодной воды, и рассуждает про то, какой дворик небольшой, но как можно было бы посадить хотя бы цветы — цветы же не постройки, что администрация против них скажет? — Не знаю, у Августа свои планы, — Дубин скромно улыбается. — Может, он захочет тут все по-другому обставить, новую технику и мебель установит. Он любит создавать дизайны. Если бы разрешили перепланировку, не спал бы, пока не придумает что-то идеальное. — Хозяйственный, — хмыкает Прокопенко. — Он инженер по первому образованию, это его призвание, — Дима едва становится пунцовым. — А по второму он юрист, помню-помню, — Федор Иванович усмехается. — Понять только все не могу, как же это у вас… так вышло? — Нашли общий язык, — Дубин делает очередной глоток воды. — И что, только из-за языка? — Прокопенко с закатанными рукавами ухмыляется, глядя пристально. — Ну, не просто. Он же… на самом деле, не такой злой, каким некоторые его описывают, — Дима стреляет глазами в друга. — Август обычный человек, у которого есть чувства и мечты. Он такой же уязвимый, как кто-либо. — Водопроницаемый, например, — Игорь вскидывает руки, видя острое возмущение с двух сторон. — Я имел в виду то, что он имеет даже больше недостатков, чем другие люди, а ты их отлично компенсируешь. — У него не так уж и много недостатков. Слабости — слово получше, — рассуждает Дима. — В любом случае, вы сошлись как две детали паззла. Как король и ферзь, — Игорь усмехается. — И Король здесь ты. — Приятно слышать, что я не могу сделать больше одного шага, — хмыкает Дубин. — Слушай, ты самая важная фигура на доске, и к тебе невозможно подойти слишком близко, — щурится Гром. — А еще тебя невозможно «съесть». Убедился? Дима думает какое-то время, а потом у него светлеет лицо. — На Кубе к нам приходил Стрелков, — рассказывает он. Гром с Прокопенко, как по команде, выпрямляются с серьезными выражениями лиц. Только Федор Иванович преисполнен осторожности, а Игорь скрипит зубами от гнева. — Че он там забыл? — спрашивает последний. — Он же теперь журналист, искал что-то в Мексике. Август думает, что он мог напасть на след Чайкиной, потому что Стрелкова интересовал инцидент в Башне. Он же еще и с ФСБ до сих пор консультируется. В общем, это я ему разрешил к нам прийти, чтобы ответить на его вопросы, ведь когда расследование только началось, я еще не мог ни с кем говорить. — Ты дурак? — Игорь качает головой. — Согласился со Стрелковым поговорить? После того, что было? — Я согласился поговорить с ФСБ через Стрелкова, — уточняет друг. — Ну что было-то? — нетерпеливо спрашивает Прокопенко. — Рассказал ему то же самое, что и Август, все по следствию. Но потом! — Дима ерзает на своем месте. — Он стал делать намеки, что я с Хольтом сплю, стал пытаться меня задеть, пытался надавить, угрожал, что всей общественности расскажет. — Ага, на весь мир расскажет про личную жизнь Хольта, а он будет сидеть и слушать, — Игорь язвительно фыркает. — Я ему так и ответил, — кивает Дубин. — Но Стрелков то ли не поверил, то ли просто разозлился, что у него ничего не получилось, распустил руки, и как-то так рефлекторно вышло, что я ему… ну, выбил зубы. И где-то секунду царит протяжная долгая тишина, наполненная шоком. А потом Игорь смотрит на Федора Ивановича, и в тот же момент они разражаются таким смехом, что оба откидываются назад, на спинку своих диванов. Хохочут так громко и долго, что Дима успевает то смутиться, то робко улыбнуться, а потом тихо засмеяться вместе с ними. И в итоге первым двум приходится утирать слезы и ловить ртом воздух, пока Дубин прячет довольную улыбку. У паренька есть искра, — тянет Птица. — Тогда все с Хольтом понятно. — Рефлекторно! Зубы! Его эти десны сушеные! — почти плачет Игорь, обмахивая лицо рукой. — Ай молодец! — Прокопенко дергает его за плечо, трясет, хлопает по спине, еще отсмеиваясь, и даже хватается за живот. — А я по зубам не попал. Ну ты прям Божья Длань! — Федор Иванович, — Дима стыдится такого сравнения. — А Стрелков что? — сразу же спрашивает Игорь. — Ругался, убежал с зубами в руке, — эти слова вызывают очередной поток смеха, пусть уже и не такой взрывной. — Ну, с тех пор ничего о нем и не слышно! Может, и правда не будет про нас в своей новой книге об Игоре писать. — Как будто кто-то его романы читает, — Федор Иванович вздыхает, чтобы отойти от головокружительного веселья. — А Август твой что сказал? — Сказал, моей вины нет в том, что Стрелков остался… тупым. Конечно, выразился грубее, — Дубин слегка чешет в затылке. — Прав милёнок, — усмехается дядя Федя. — А ты что, и винил себя? Димка! — Неловко немного вышло, — Дима пожимает плечами, поправляет очки. — Да и консультанта ФСБ как-то не очень разумно бить. — Консультант — это плюнуть и растереть, — Федор Иванович трет ладонями, показывая, а потом подмигивает. — Он еще и лез сам, спровоцировал… не лыбится теперь, наверное. — Вставит обратно, — заключает Игорь. — Но теперь клацать челюстью у чужих лиц не будет, если ты ему мозги вправил. Во дворе слышится шум машины. Едва мужчины поднимаются с дивана, в дом заходят две девушки, и шума сразу становится больше. — Мужское царство, — оценивающе говорит Юля. — Воду хлещут. — Только ли воду? — улыбается Вера. — Потерпели бы до банкета.

***

Свадьба — это громкое слово. Церемония — тоже слишком торжественное. Такая ведь ерунда, по сути, всего лишь подписать документы в мэрии, потом надеть кольца, потом приехать домой и отметить в кругу семьи, не более того… Сердце так стучит. Попробуй уговори его не волноваться, когда начинается вся суета: установщики беседки складывают что-то из реек и тонких железных прутов, приезжают другие горничные, помогают ставить столы на площадке и на веранде, начинается украшение дома цветочной гирляндой вперемешку с лампочками. Дубин, наверное, чувствовал бы себя немного уютнее, если бы помогал украшать дом к собственному торжеству, но Вера строго запретила — где такое видано? Если честно, Дима ничего и не видал больше. На других свадьбах он не бывал, и знает о традициях только из кино, да и те не документальные, а комедийные. Вот-вот прибежит чей-то родственник зэк и начнет прыгать по столам. Дима щупает велюровые подушки на диванчиках, а потом при прикосновении случайно бьет сестру током, та слегка визжит и смеется. — Не думала, что тебя тоже придется заземлять, — говорит она. — Хочешь секрет? Конечно, хочет, если секрет касается Августа. — Мико сказала, что он с самого утра только с маской и сидит. Достал всех, ворчит и обзывается. Когда я с ним пересеклась, он был без маски, весь растрепанный и потный, как мышь, — хмыкает она. — Наверное, боксом занимался, — предполагает Дубин. Что еще Августу от волнения остается? Кошмарить тренеров, конечно. Должно быть, еще взял каких-нибудь агрессивных, чтоб сорваться было не стыдно. Дубин себя без второй половинки ощущает странно. Сидит здесь, как в клетке, и легко представляет, как Август в отеле мерит комнаты шагами, воображая в голове результат числами, как позвоночник гудит почти угрожающе в присутствии любого недостаточно расторопного человека. Представляет даже то, как Хольт рычит на всех на английском языке — на всех, кроме Бьянки. Бьянка начала осваивать русский язык, и уже давно знает все команды на русском, словно верная собачка, хоть и звучит это сравнение просто ужасно. Может быть, только Бьянка еще и выдерживает его. — Марго, — зовет Дима, оказавшись в спальне наедине с собой, — выведи показатели жизнедеятельности Августа. — Коммуникатор мистера Хольта, к сожалению, не доступен, — грустно отзывается помощница. Видимо, так нервничает, что пришлось снять. Тогда и Дима снимает свой — чтобы сходить в душ и охладиться. Гомон под окном не дает достигнуть дзена. А еще скоро привезут костюм. На выходе из душа его встречает Игорь. Дима шмыгает носом и хлопает глазами — без очков ему кажется, что глаза у Грома опять опасного янтарного оттенка, почти светящиеся. Игорь явно смотрит на шрамы на груди — они затягиваются уже медленнее, а в особенно жаркие ночи ужасно чешутся, как будто Дубин может о них забыть. — Привет бобрам, — говорит Гром. — Почему бобер? — Диме больше интересно, чем обидно. — Уютная плотинка есть, шкафы и сервера валишь на раз-два, моешься целый час, — перечисляет Гром, трогая камешки на его прикроватном столике. Дубин подрывается, чтобы камень из его руки взять и положить обратно на тумбочку. Все-таки, личное это, и даже слишком, чтобы кто-то, кроме Августа мог его памятные вещи лапать. Раньше стерпел бы, а сейчас его научили границы отстаивать. — И ничего не час, — бормочет он. — Марго! — зовет Игорь. — Когда Дубин снял коммуникатор? — Я имею право хранить молчание, — сообщает ему помощница. — Это моя Марго, а не ваша с Разумовским, — довольно хмыкает Дима, найдя свои трусы. — Что-то случилось? — Твоя прислуга меня доконала, а Федора Ивановича Юлька украла, обсуждают леса Карелии. Твоя сестра меня принимает за какую-то огромную собаку из приюта, разве что вкусняшками с руки не кормит. Если бы я ее не знал, решил бы, что нравлюсь ей, — хмыкает Гром, рассаживаясь на идеально застеленной кровати. — У Веры парень есть, вообще-то. Уже пару месяцев, — сообщает Дима, надевая майку и отыскивая контейнер с линзами. — А как же твой внутренний голос? — Ему еще скучнее, чем мне. Можно попарить здесь? — спрашивает Гром, уже доставая вейп, но припадает к нему губами лишь когда слышит сосредоточенное «да». А потом приглядывается. — Ты линзы надеваешь? Дубин стоит у зеркала, встроенного в дверцу шкафа, и очень осторожно обращается с линзами. Долго моргает. Эти удобные, супертонкие, не то, что те, которые он когда-то себе покупал по совету Веры. Может быть, теперь все такие хорошие, либо же это очередной нанотехнологичный подарок от жениха. И видно в них все отлично! — Надеваю, — подтверждает Дима, цепляя кончиком пальца вторую линзу из контейнера. — Не хочу в такой момент быть в очках. И в зеркале видит себя настоящего, себя естественного, не спрятанного за стеклами, не сутулящегося, пусть и нервничающего. Молодой, серьезный, крепко сложенный, покрытый веснушками и шрамами, и целый океан волнений плещется в голубых глазах. — Дмитрий, доставили костюм! — сообщает Марго. — Будете одеваться? До их росписи три часа. До выезда из дома два часа с небольшим. Сердце пропускает пару ударов, а потом стучит слишком мощно. — Да, — отвечает он слегка растеряно. — О, гляну, наконец, что там за роскошь такая, — Игорь валится на их кровать целиком, да так, что аж задирается его футболка. — А сам не спешишь в отель, переодеться к торжеству? Я могу попросить, твою одежду сюда привезут. — До этого целых два часа, Дубровский, — Гром поглядывает в сторону двери, откуда приходит помощник с костюмом. Почему помощник? Он помогает костюм надеть, хотя Дубин уверен, что справился бы сам, хоть и не сразу. Руки уж сильно дрожат на ремне, дрожат на пуговицах, а запонки он мог бы и оторвать ненароком. Как легко, оказывается, понять волнующегося Августа, которого прислуга даже нормально раздеть не может, когда он нервничает. Рубашка на ощупь почти шелковая. Вискоза, так он прочитал, когда заказывал. Брюки идеально облегают в нужных местах, при этом не сковывая, однотонный галстук его совсем едва душит. Дубин хотел полосатый и двухцветный, но уважил чувства любимого, чтобы тому не стыдно было потом пересматривать фотографии. Пиджак тоже на нем сидит хорошо, в любом виде, что расстегнутый, что застегнутый. И ботинки не жмут. Уже становится жарковато. — Значит, это коричневый. Похож на тот, который ты на пресс-конференцию надевал, — говорит друг. — Тот был другой. Этот цвета молочного шоколада, — важно уточняет Дубин, гладя себя по рубашке. Черт, как странно носить помолвочное кольцо на указательном пальце. Хотел бы он носить оба кольца на безымянном, но так получится слишком громоздко. Вот у Августа получилось бы… — Выглядит… скромно, — как же хорошо, что Игорь не видел стоимости. Костюм сшит точно на Диму, по его меркам, и потому сидит отлично, и потому подчеркивает плечи и талию, выделяет бедра, не провисает, равномерен по длине, а ткань — тонкая шерсть с небольшим добавлением шелка. Чудесно блестит, особенно если подставить под солнечные лучи, тогда даже проглядывается строчка в виде елочки. Это наиболее простой вариант для скромного торжества, но настолько изящный и особенный, что другого подходящего случая для этого костюма наверняка и не найдется. — А твой же синий, да? С пресс-конференции? — улыбается Дубин. — Я его с выпускного ношу. Рубашку только испортил, — вздыхает Гром. — Даже галстук не буду надевать, раз у вас неформальное мероприятие. — Спасибо, — усмехается Дима. — Мамочки! — слышится из дверей. Вера прижимает руку к губам, оглядывая его сверху донизу. — Родненький, какой же красивый… Димулька! Шарик! Дубин густо краснеет, уже не ощущая себя взрослым мужчиной в дорогом костюме. После своей детской клички он опять просто маленький мальчик, который непропорционально вытягивается на глазах у своей старшей сестренки, раз ему так жмет одежда — все, как в их детстве. — Шарик? — широко ухмыляется Гром. — Ну зачем так? — ворчит Дима. Вера касается его лацканов, потом швов на плечах, ведет по рукавам пиджака, потом под ними касается рукавов рубашки. Гладит по лицу, по волосам, и в глазах ее наворачиваются слезы. На это невозможно смотреть. Понимая, сестра быстро моргает и напрягает лицо, хмурится, чтобы ни слезинки не пролилось. — Какой ты у нас солидный, — говорит она. — Какой красивый. Никогда больше не носи свои идиотские очки, иначе я их случайно разобью. — Они дорого стоят, — предупреждает Дима. — Август не станет требовать деньги с родственников, — уверенно заявляет Вера, а потом ищет взглядом хоть единую пылинку, которую можно смахнуть. Но находит целую бактерию — цепляется взглядом за Грома. — Какого черта ты развалился на чужой кровати? И почему не поехал с Федором Ивановичем в отель переодеваться? — А он уехал? — Игорь сразу поднимается. — Да! Сказал, что ты первым уехал, наверное, раз пропал куда-то, — Вера качает головой. — Ты про него даже не вспомнил ни разу. — Он же с Юлей болтал! — Гром поправляет на себе футболку, потом посылает Диме шуточный воздушный поцелуй. — До скорой встречи, ван дер Дубин! Как только за ним закрывается дверь, Вера самодовольно хмыкает, приглаживая волосы брата. — Федор Иванович ничего такого не говорил, да? — вздыхает Дима. — Нет, он знает, что Игорь тебя тут успокаивал, — как на духу признается Вера, но ее ложь ничуть не волнует. — Просто Гром меня достал своей надменной мордой, пускай до росписи поездит по Афинам, красотами из окон полюбуется. Уж окультурится он вряд ли, конечно, раз в Питере не сумел. Влияние Хольтов на Дубиных недооценить легко. Сколько Вера жила вместе с Мико? Суммарно где-то больше месяца. И еще каждый раз приезжала в гости на несколько часов. Почти как будто проходила курсы стервинизма. И, что самое ужасное, Дима, как тот Дубин, на кого Хольты влияли дольше всего, с сестрой сейчас согласен. Игорь, вроде бы, ничего такого не делает и не говорит, но тревожит одним своим видом. Пускай поедет к Федору Ивановичу. Вера вытаскивает из его нагрудного кармана белый платочек, и бросает его в сторону, на постель. — Август просил передать кое-что другое, — говорит она. Вместо светлого шелка — голубой хлопок. Такой нежный, что кажется выцветшим. Выглаженный, тонкий и едва покрытый узорами, которые все равно прячутся в кармане, выглядывает наружу лишь хвостик, похожий на утиный. Дима улыбается и поджимает губы, думая, что он теперь точно заплачет. Взгляд мутнеет, но ему удается сдержаться. Как он может не узнать один из маминых подарочных платочков с первого взгляда? Конечно, узнает. Оттого он молчит в первые секунды. Но потом он молчит от шока, потому что узнает в этом платочке тот самый, который отдал Хольту в день, когда они заключили договор. На нем ни следа крови, и в это так тяжело верится. Август… позаботился обо всем. — К костюму не подходит, наверное, — бормочет Дима хриплым голосом от того, как у него сжалось горло. — Подходит к глазам, — заверяет Вера нежно. Историю платочка она не знает, но сама чуть не плачет, ласково касаясь щеки брата своим лбом, а потом выпрямляется, вздыхая. — Я боялась, что ты будешь несчастлив, потому что в целом мире не найдется человека, который будет тебя достоин, — говорит она. — А теперь могу не бояться. — Вера, — шепчет Дима, чувствуя, что все же начал плакать. Следующие минут пятнадцать уходят на то, чтобы этот тихий поток слез унять. Остается чуть меньше двух часов до выезда. Может ли он что-то поесть? Точно нет. Юля всем говорит от него немного отстать, сидит с ним на веранде до приезда мамы. — Все же отлично, милый, — говорит она. — Ты не мог найти человека, который подходил бы тебе больше. У вас все пройдет мирно и тихо. Узаконить отношения — не так страшно, как мужчинам кажется. — Но страшно быть ван дер Хольтом, — пробует Дубин. — Ты же сама понимаешь, что это. Юля на ван дер Хольта рыла информацию еще тогда, когда Игорь только за Чумного Доктора взялся (во всех смыслах). И Прищуров насобирал на него целый отдельный стенд с лицами, томами папок, подозрениями и утверждениями. — Ты про кучу денег или про предубеждения? — Пчелкина закидывает ногу на ногу, попивая кофе. — Про все, — хмыкает Дима. — Ну, с кучей денег он тебе поможет разобраться, — она ухмыляется. — А с предубеждениями тебе бороться уже приходилось, так ведь? Без Игоря никто и слушать не хочет? — Уже слушают иногда, — Дубин поджимает губы, но Юля права — ему после возвращения из отпуска придется очень постараться, чтобы доказать, что ни в чьей тени он не сидел и не будет. — Теперь будут из-за Августа донимать, — Пчелкина читает его мысли. — Они и так из-за него донимали. Ничего нового, — усмехается Дима. — Костюмами он тебе подложил свинью, можно так сказать, — хмыкает подруга. — Но все на благое дело. — Костюмами? — Дубин думает недолго; не так давно Августу пришел отчет о партии тех самых костюмов, один из которых был испытан на полигоне в тот злополучный день. Всю партию продали, были слова «сделка завершена», а большего Дима и не знал, а Хольт сказал, что это ерунда и формальность. — Он продал костюмы полиции? — Ты не знал? Блин, испортила сюрприз, по всей видимости, — усмехается Юля. — Да. Уровень преступности, конечно, еще высок, и один Чумной Доктор со всем справиться не в силах, так что Хольт заключил очередную сделку с Министерством Внутренних Дел. Не такую шумную, как предыдущая, но целая партия технологичных костюмов — не то, что может остаться без внимания, — она вскидывает брови и отставляет чашку кофе. — Так что твоя вторая половинка не так уж плоха, как о нем думают. Почти герой. — Герой? — Дима поражается. — Разве герои существуют? Ты сама говорила… — Говорила, пока вас с Игорем не узнала. Игорь — точно не герой, он антигерой. Ты — добро с кулаками, а Хольт проходит арку искупления, — Юля вскидывает глаза к небу, чтобы лучше вспоминать. — Ты читала комиксы, — вздыхает Дима. — Хотелось же увидеть, что там про Игоря написали. А потом затянуло, — подруга усмехается. — В комиксах мы встречаемся. И у меня там такая грудь… Дубин фыркает от смеха. Кажется, ему становится лучше. Но теперь волнение затмилось вопросами. — А что еще делает Август? — спрашивает он. — Как будто ты не можешь узнать, — замечает Юля. — Могу, но я хочу знать со стороны прессы и общественности, — Дубин скрещивает ноги, которые почти болят от напряжения всего тела. — Ладно. Пресса знает, что он разорвал несколько оружейных контрактов под разными предлогами, заключил контракт с двумя фармакологическими компаниями, и что он, похоже, теперь занимается если не обороной, то медицинскими исследованиями. Кто-то пишет, что на него так повлияла семейная трагедия. В Японии ему теперь принадлежит огромный центр реабилитации для людей с проблемами опорно-двигательного аппарата. На востоке пресса не в восторге. Еще бы, европеец заводит свои порядки в стране, которая живет традицией и национальными ценностями. Август наверняка только загорается своими идеями сильнее, когда об этом думает. Про фармакологию Дима знает, и знает, что журналисты слишком быстро заметили перемену в курсе работы Августа, и что причину они искать не прекращают — и потому их церемония исключительно секретная. Про центр он не знал, но логически все выстраивается в неудивительную цепочку — Мико реабилитируется именно там, Хольт бы ради нее и два центра выкупил… Но Дубин-то знает, что дело не только в Мико. В отличии от всех, он думает о том, мог ли сам на все это повлиять. Еще в первые их месяцы вместе он что-то сделал. Что-то сотворил — и Августу расхотелось охотиться за Разумовским. Впрочем, даже до этого началось все с их договора, на который Хольт пошел так просто, и удивлял тому, сколько он делает чисто ради… общения с ним, с Димой. Разум подводит громкий вывод — ты изменил Августа, и изменил тем самым целый мир. Собственная скромная душа не может с этим согласиться. — Я уже говорила, что ты не мог найти человека, который подошел бы тебе больше? — ухмыляется подруга. — Если бы я тебя не знала, то решила бы, что Хольт планирует какую-то третью мировую, раз тут такое затишье перед бурей. — Думаешь, я мог настолько на него повлиять? — робко спрашивает Дима. Юля едва не давится собственной слюной, и то смеется, то фыркает. — Дубин! — изрекает она. — У вас заключение брака через два с половиной часа. Он тебя на ноги поставил, и ради тебя работал с Разумовским, и даже согласился терпеть на своем самом важном событии в жизни такого дурака, как Игорюня. Ты еще спрашиваешь? — Хотел убедиться, что не думаю о себе слишком много, — пожимает плечом Дима. — С одной стороны, стоило бы, — настаивает Пчелкина. — А с другой — не меняйся слишком сильно… Все еще нервничаешь из-за церемонии? Боишься быть ван дер Хольтом? «Новым» ван дер Хольтом? Одним из тех, кто меняет мир? Есть такое, но, если подумать, у него это хорошо получается, наверное. — Уже не так, как раньше, — признает Дубин. Юля победоносно вскидывает кулачки, а потом радостно целует друга в щеку. Дима с ней улыбается еще чаще, чем с сестрой. Пчелкиной ему очень не хватало за все месяцы отпуска. Когда приезжает мама, растроганная до слез, Дубин больше не поддается женскому настроению и не плачет. Они рады, что у него начинается новая жизнь, но Дима не отличает новую и старую. Она у него одна, она меняется, но всегда меняется к лучшему. В мэрию он едет в одной машине с Игорем, Верой и Юлей, а старшее поколение едет в следующей. Казалось бы, все волнения остались позади, за последние полдня Дубин прошел все стадии принятия, и даже не пришлось пить успокоительные или связываться с психологом, и стресс не спровоцировал паническую атаку, но вот эти минуты в пути так его захватывают, что в горле встает ком, и по загривку начинает бежать пот. Еще нет машины Августа, он бы ее узнал, но на первом этаже красивого здания с колоннами, красными коврами, иконами-фресками и мраморными светлыми стенами их встречает очень важный человек, которого Дубин узнает — это Ярвик. Еще пару месяцев назад Ярвик не придал бы Диме большого значения. Больной бойфренд, который долго не ходит на своих двоих из-за травм, нидерландского не знает, наследника родить не может. Теперь все до того очевидно, что Дима не может сдержать странную ухмылку, а Ярвик и бровью не ведет, улыбается в ответ, пожимая ему руку. — Рад буду встретить нового мистера ван дер Хольта, — говорит он. — Вы хорошо добрались? — спрашивает Дубин. — Полет был отличным, — кивает Ярвик. Он высокий, но не так высок, как Август. В костюме, но даже позволить себе лишнюю роскошь не смеет. Лысый, в возрасте, но глаза очень молодые и бодрые. — Приятно слышать, — Дима прячет руки в карманы, но не сутулит плечи. Слабым при Ярвике быть нельзя, это прописная Хольтовская истина. Если уж кто-то и может узнать, как Дубину нервно, то только не Ярвик. Хорошо, что на обед после росписи он не останется. Через пять минут им навстречу выходит служащая — главный зал свободен, туда уже можно пройти. Ноги немного дрожат, особенно когда Игорь хлопает по плечу и не убирает свою тяжеленную руку. — Последние холостые шаги, а? — спрашивает он. Лучше шаги, чем выстрелы — в работе полицейского никогда не угадаешь, что наступит первым. Приходится себе напомнить, что он крут, что это все вокруг должны волноваться, а не он, что это его день и его момент. Коммуникатор вибрирует. Август приехал, черт… Марго не говорит вслух, как по протоколу ей и положено в небезопасном месте, но заботливо интересуется текстом, не нужно ли попросить Бьянку принести успокоительное и таблетку от давления. Нет, он справится. Он же почти ван дер Хольт, да и в бытие Дубиным трусом не был и не будет. Прекрасный зал с круглым столом, витражами, цветами и яркой отделкой из фресок, изображающих историю византийской империи, слегка пахнет воском, как от зажженных церковных свечей, и ароматами лилий. Дима помнит, что от него самого веет легким, почти детским одеколоном, иначе резкий запах свел бы его с ума. И все запахи сливаются в что-то такое романтичное, совершенно незабываемое. — Красота, — Лилия Андреевна на какое-то мгновение смотрит лишь на мозаику на стенах, а Федор Иванович разглядывает высоту потолков — в их участке она больше. Юля в чудесном изумрудном платье придерживает Игоря под руку, чтобы не отпускать от себя далеко, иначе какая-нибудь ваза непременно упадет, а Гром ее удерживает от того, чтобы немедленно вытащить телефон и начать съемку. Диму никто не держит, и это хорошо. Он как планета со своей гравитацией и орбитой, и ни один спутник не подойдёт ему лучше, чем… В распахнутую дверь с грацией и в спешке входят люди. Мико с короткой стрижкой под мальчика, в фиолетовом костюме без галстука или бабочки, с черной тростью, в туфлях на каблуке, но хотя бы невысоком. Лицо ее сияет, стоит заметить Веру, Юлю и Лилию Андреевну. Она даже не перестает улыбаться, видя Игоря, а затем мешает Диме рассмотреть жениха, потому что бросается на него с поцелуями в обе щеки. За ее спиной Герман ловко находит место у стены, превращаясь в статую. — Друг, выглядишь нереально здорово, — говорит девчонка почти шепотом. — Стараюсь соответствовать тебе, — Дубин знает, как ее смутить. Мико хлопает по плечу. — Никакого такта, — как странно это слышать от нее. — Кто бы говорил, — подчеркивает Август, отодвигая ее в сторону почти небрежно. Дима расцветает, глядя на него. Кремовый костюм переливается едва розоватым оттенком, конечно, блестит, и сидит чудесно. Воротник небольшой, не скрывающий позвоночника под затылком, и волосы все еще не так коротко подстрижены, но убраны назад, прилизаны, уложены, даже становятся заметны два седых волоса на виске. У Августа рядом с бутоньеркой брошь, золотой трехлистный клевер, выложенный драгоценными камешками. Вместо галстука бабочка, шелковая и легкая. У него теплые губы и от него пахнет мороженым. Заедал стресс, все понятно. Хольт изучает его глазами, почти смакует вид, а подбородок от волнения слегка дрожит, и в спокойствии Дима не может превзойти жениха. С Августом рядом мир обрёл целостность, однако начался новый виток переживаний, то радостных, то тревожных. Какая-то часть разума все твердит «Не может быть, этого не может быть», а какая-то говорит «Это было ясно, все к этому шло». Позвоночник гудит высоко-высоко, перемежаясь с почти кошачьим урчанием, и уверенность становится все ближе. Их приглашают во главу стола, раз все уже собрались, и, если честно, следующие минут десять английской речи Дима почти пропускает мимо ушей. Там что-то про таинство брака, про уважение и бесконечную любовь, которой покорны все. Он слышит сзади пару всхлипов — то, конечно, мама и Вера, должно быть. Разумеется, большего они себе не позволяют, не желая мешать. Все же правда к этому шло. И свое первое «да» он не сказал, а сам о нем спросил, когда предложил ту сделку. Конечно, следом за ней была еще одна, затем между ними постоянно появлялись условия: остаться ли друзьями на расстоянии? Согласиться ли с недостатками друг друга, пойти на сделку еще и с совестью? Как взрослые люди, они всегда договаривались, и всегда будут договариваться, — не это ли секрет любви? В договорах все дело? Или в том, что они с Августом оказались не просто похожи, как он говорил, но и взаимодополняемы. — Да, — отвечает Дима на каждый вопрос. Он берет его в мужья, он будет его любить в болезни и в здравии, которое состоится, он уверен, и будет с ним до самого конца. — Да, — не без гордости отвечает Хольт, подавляя почти детскую радость, которая улыбкой рвется из него. А потом они обмениваются кольцами. Кольца — сплав из черной, медной и серебристой стали. Простые, но все равно уникальные, без этого никуда. Затем следует поцелуй — неглубокий, но долгий, один из сотен и тысяч, которые были до него и которые будут после. И лишь после, когда молодая и на вид искренне счастливая сотрудница поздравляет их, тогда Мико позволяет себе восторженные крики. Ей вторит Прокопенко своим громогласным генеральским «УРА!», и остальные близкие хлопают в ладоши, Игорь с Верой смеются, а мама пускается в полноценные слезы. Дима стоит слишком близко и смотрит только ему в лицо. Другие не заметят, но он замечает блестящие глаза, влагу в них. У Августа они не черные, не бездонные, они цвета горького шоколада, и это заметно только при теплом свете, в прямых лучах. Лучей сейчас нет, но тепло так и прет, виден этот теплый оттенок, и виден только вплотную. Хольт ловит его преданный взгляд и наклоняется, чтобы шепнуть: — Я сейчас сознание потеряю. — Рано, — быстро отвечает Дима. Чужая голая ладонь едва бьет током. Августу приходится собраться ненадолго, всего на пару секунд, чтобы успеть расписаться в документе и не взорвать в руках ручку. А потом он счастливо хмыкает, видя подпись своего… мужа. Дмитрий ван дер Хольт, рядом изящная кругленькая закорючка, буква D, пересеченная чертой вдоль и выпускающая хвостик. Конечно, ни за что не сравнится с тем обилием палочек и завитков, которые рисует Август, но сравнивать никто и не хочет. Зачем сравнивать мужей? — Я тебя люблю, — быстро говорит Дима, опережая Хольта всего на мгновение. Тот краснеет и слезы слишком явно наплывают ему на глаза. Дубин (формально уже Хольт), дает ему пару мгновений, отвлекая на себя объятиями Веру и Мико. А потом Августу не дают никакого шанса. Близкие берут его под свое крыло, гладя по плечам и ни в коем случае не стыдя за слезы, которые он все равно не проливает. Дима попадает в руки Игорю, стучащему по спине так, словно позвоночник ему выбить хочет. Юля почти прыгает от радости, а потом уступает место Федору Ивановичу. Тот безжалостен — обнимает до треска в костях сначала одного, потом и другого, напуганного таким резким жестом, но не смеющего вырваться. Ткань костюмов мнется, но это волнует меньше всего. Теперь все вокруг ощущаются самой настоящей семьей, черта пройдена. — На вечеринку, — предлагает Август. — По машинам, друзья. А потом выхватывает Диму из рук Грома, который опять подхватил под предплечье. — Мужа забираю себе, — говорит он, ухмыляясь Игорю в лицо. — Нет, блин, я его похитить собирался, — ворчит друг. У него своих дома двое, чужой ему и правда не нужен. Дима смеется, спускаясь по лестнице почти вприпрыжку, Хольту остается за ним только успевать. Еще полминуты — и они уже в машине, наедине (не считая Коле), вдалеке от всех, оторвались. Тут-то и наступает второй поцелуй, долгий, смазанный из-за того, что они трогаются и едут от мэрии обратно. Август его почти опрокидывает на сидение, но, как только затихает изумление, Дима целует в ответ через улыбку, и гладит по шее, кончиками пальцев задевая позвоночник. Тот отдает в руку током, слегка парализуя. Помолвочное кольцо, как всегда, становится теплее, но обручальное остается холодным и не тревожит ничем. Август почти хохочет, радость из него все еще плещет через край, он касается талии любимого человека под пиджаком, и Дима отрывается от его губ, чтобы снова заглянуть в глаза. Морщины от улыбки в уголках глаз оставят свои следы глубоко. — Я тебя совершенно невероятно люблю, — рвется из груди. — Хочешь посоревноваться? — Август вскидывает брови. — Кто кого любит сильнее? — Просто так говорю, — Дима со смехом дергает его за лацкан пиджака, едва-едва. И смотрит туда, вниз. — Какая брошка красивая. — Мамина, — хвастливо замечает муж. — А мне нравится твой платочек. Вспомнив про это, новоиспеченный Хольт вздыхает и обнимает его, прижимаясь настолько крепко, насколько позволяет положение в машине. Дышит приятным сладким запахом, исходящим из-под рубашки, касается щекой шелка, хранящего тепло тела. Не плакать, не плакать, нельзя, иначе он испортит великолепный костюм, а то и оба сразу. — Я же сказал, что ты можешь оставить его себе, — усмехается Дима. — Я и оставил. Но, знаешь, у нас теперь будет много общего имущества, почему бы не начать с носового платка? Звучит так абсурдно, но почему хочется смеяться и плакать одновременно? Август зарывается рукой в его волосы, жмет к себе, почти уговаривает залезть на колени, но обойдется пока что — они почти приехали домой. — У меня для тебя есть столько сюрпризов, — шепчет он. — Один сюрприз я уже получил, — Дима выпрямляется, не убирая рук с чужого тела — одна ладонь остается на боку, другая со спины ложится на кисть Августа. Приятно видеть его любопытство и недоумение, невозможно удержаться от улыбки. — Ты переквалифицировался из торговца оружием в торговца лекарствами. — Ну, не полностью, — Хольт закатывает глаза, переплетая их пальцы и выпрямляя спину. — И торговец лекарствами звучит почти смешно. Я делаю упор на медицинские исследования. — Ты спасаешь людей, — ласково говорит Дима. — Защищаешь их своими технологиями, а остальным продляешь жизнь. Я уверен, что ты сумеешь найти и собственное лекарство такими темпами. — Мое лекарство давно нашлось, — муж нежно целует его в щеку, а потом губами касается уха, пуская табун мурашек по всему телу. — Но есть некоторые приятные бонусы. Отстранившись, он ухмыляется. — Они входят в общий букет. Надеюсь, этот сюрприз тебе не испортили? — Я знаю только про расширение в медицинской сфере и про костюмы, которые ты все-таки продал участку, — Дима едва толкает его колено своим. — Подлизываешься или сам захотел? — Читая сводки про нынешние условия жизни в Петербурге, я начал волноваться за наше благосостояние, — начинает Август. Машина приостанавливается, чтобы заехать в их двор, но слуги пока еще не открыли ворота. Полминуты промедления не остаются пустыми. — Народный мститель не справляется в одиночку, а полиции еще и его надо ловить, так что, можно считать, я забочусь о том, в каком мире буду жить и кому позволю себя охранять. Ты говорил, что с тобой работают нормальные люди, а тебе у меня нет поводов не доверять, — Августу приходится разомкнуть их руки, чтобы выйти из машины. — И даже Новаку дадут костюм? — усмехается Дима, вылезая со своей стороны. — Я могу часами представлять то, как его заставляют одевать эту форму, — смакует муж. — Надевать, — поправляет Дубин рефлекторно. Разговоры про работу напоминают ему лучше всего, что там он останется Дубиным, и надо за оставшееся время отпуска не слишком привыкнуть к своей новой фамилии. Дима кивает водителю, который может ехать. — Коле. — Мистер Хольт, — замечает он с полуулыбкой, кивая в ответ и пряча глаза за солнечными очками. Это вгоняет в краску. Август фыркает, гордо и умиленно, подходя к мужу и уводя его на порог дома. — Mon cœur, ты бы видел себя. Прекраснее греческих богов, — он снова сжимает его руку. Силы вернуть себе спокойствие Дима находит в той же фантазии, что и Август — представляет лицо Новака, который будет ходить в костюме, где на каждой детали красуется имя Хольта. А если не захочет надевать костюм, в штурмовые группы его не допустят, и эта мысль еще слаще, чем предыдущая. Про коллег, конечно, нельзя думать плохо, им же еще спины друг друга прикрывать, но Дубин знает, что может себе позволить злиться, что Новак и правда… еблан. Да, именно это слово. Эта правда никак не повлияет на то, станет ли Дима колебаться, если понадобится дурака спасти, он спасет и продолжит дальше с ним грызться. Дело даже не в работе, такой он человек. Их машина выезжает, заезжают по очереди машины с гостями. Начинается суета, накрывают столы, готовят напитки, гости снимают пиджаки и галстуки. Броня и ему самому сейчас не нужна. Дима оставляет свой пиджак горничной, которая обещает повесить его в спальне. За одним большим столом они все собираются в беседке. Обед жаркий, так что еда не жирная, горячего по минимуму, и Игорь пока держится, ворчать не начинает, но Дима уже готов его приструнить. Прислуга помогает немного, передает тарелки и приборы, над столом мельтешит много рук от чаши к чаше, и безумно хорошо пахнет самое вредное из блюд — жареная свинина в глазури, напоминая, что кое-кто целый день не ел. Не похоже, что Август тоже хотя бы завтракал, и запах мороженого еще ни о чем не говорит. Алкоголя немного, хозяева дома почти не пьют, хотя повод есть. Просто договорились, что пить до опьянения будут наедине, потому что Дубин этого делать не умеет. И он смотрит, как дамы чокаются бокалами шампанского, как мама осторожно пьет хорошее красное вино. Юля с удовольствием ест салат с морепродуктами, а Вера переходит сразу к сладким пирогам, политым медом и усыпанным орехами, а вместе они обсуждают свои любимые кафешки в Москве, куда обе иногда ездят, пусть в последнее время все реже. В речи слышится фамилия Архиповой. Кажется, она приглашала Пчелкину поработать в столице, там есть такая скандальная тема, которую Юле может быть приятно осветить. Когда Дима успел пропустить то, что и Архипова снова появилась на горизонте, причем с неожиданной стороны? К тому моменту, когда он вернется в участок, у его друзей может случиться уже все, что угодно. Правда, вряд ли они сумеют превзойти его «подвиги», об этом напоминает нога Августа, которая постоянно цепляет и гладит его ногу под столом. Стоит Федору Ивановичу взять право на тост, все замолкают, с увлечением слушая его короткую речь. — Мне должно быть приятно, — начинает он, стоя со стаканом коньяка. — Потому что, не опоздай я в тот день, наш Димка не заговорил бы с уважаемым мистером Хольтом. Так что мне, в какой-то степени, обязаны. Август и Игорь, должно быть, единственные, кому шутка нравится, ведь громко смеются лишь они, а остальные смущаются от таких требовательных слов. — Мало того! — продолжает Федор Иванович. — Потом я сказал Димке найти с мистером Хольтом общий язык за всех нас, и он еще сопротивлялся! Дима краснеет, ненадолго прикрывая глаза, но улыбается. Ему неловко, но хорошо в то же время. Стоит вспомнить собственное недоумение, и это ведь было меньше года назад!.. — В общем, я рад, что свел такую хорошую пару, и хотел бы поднять за них бокал. За Димку… Извиняюсь, за Дмитрия и Августа ван дер Хольтов! За это все с радостью готовы выпить, и, если честно, Дубин до конца обеда мечтает Федора Ивановича обнять. Это удается сделать, когда все через час встают из-за стола. Юле пора ехать, Август сам провожает ее до машины, в том числе, чтобы передать Архиповой пламенный привет. Прокопенко с хохотом обнимает Диму, стуча по плечам, и смотрит на него с задором. — Какой ты большой стал за эти два года, — говорит он. — Это все дружба с Игорем, — смеется Дубин. Конечно, он столько тренироваться начал, столько бегать и думать, и прекратил бояться необходимой грубости. Она все же оказалась ему по зубам. — Еще чего, — Федор Иванович едва хлопает по груди. — Это все ты сам… А муж твой тоже подрос. И помолодел, кажется. Это все любовь, — говорит он потише, почти тайком. — Это же страшная сила. Настоящая сила, а не эти ваши кулаки. — Я знаю, — остается лишь согласиться, что это все правда. Дима же и правда повлиял на лечение Августа, создал какой-то комфорт, и тому действительно стало настолько легче, что новых приступов не было с панической атаки в Кубе. И не только о них же речь. Видимо, любовь так шандарахнула Игоря и всех его женихов, что не слышно сейчас про новые убийства, про сожжения людей, про месть и ужас чиновников. Чумной Доктор и не думает убивать, и у этого есть тоже личная причина — только одинокий человек способен на такое, а среди них одиноких больше нет. — Ты у нас все знаешь, — качает головой Прокопенко, а потом лицо его смягчается, а морщины становятся заметнее, напоминая о том, что он живет дольше них всех. — Попозже, в другой день, расскажу тебе, каким был твой отец, если захочешь. Вот думал, кого же ты мне напоминаешь, а когда все узнал… ох, прости старика. — Да ладно вам, — у него есть силы улыбнуться ободряюще. — Федор Иванович, не переживайте из-за этого. Я вас очень хочу послушать. И мы с Игорем совсем ни о чем не жалеем. — Игорь молодец, — соглашается Прокопенко. — Тоже вырос паренек. Остепенился. Я уже боялся, что он, как его отец, Костя, в этом всем потонет, а он взялся за ум. Да уж, взялся за ум… Но, с другой стороны, в броне и с поддержкой двух специалистов, без необходимости брать ордеры и подавать запросы перед задержаниями, без необходимости сидеть на купленных судах, Игорь сможет быстрее достичь своей мечты — добиться настоящего правосудия. Пока что это успокаивает и его, и злую личность в его голове, а мститель, чтящий юридические законы наравне с человеческими, и правда может достичь большего, чем только государственные лица. — Сказал бы я, что можно уходить на покой, — рассуждает Федор Иванович, — но на работе дел много. Тебя ждем не дождемся. У меня уже новый напарник для тебя есть. Тоже стажер. Новый напарник. Стажер. Ностальгия одолевает. Дима думает, что он мог бы сказать себе-стажеру в то время, когда он только вошел в участок, и придумать пока еще ничего не может. Наверное, дело не в словах, а в примере. Что ж, из него пример получится лучше, чем из Игоря. Следующее, что он помнит о вечере — первый танец. Танцуют они все в доме, потому что на улице шуметь нельзя, и танцуют не под классику, классика для чего-то большего, чем праздничные танцы. Нет, их первый брачный танец происходит под Лану Дель Рей, конечно, и ничто меньшее Августу не соответствует, а ничего большего он не хочет, чтобы не разрушить трепет вечера. Сколько уже радостных слез было пролито, а с танцем наступает облегчение. — Я поговорил с мадам Лилей, — говорит Хольт, покачивая мужа за талию и крепко держа за руку. — Она называет меня сыном. Оказалось приятно. — Правда? — улыбается Дима. Он помнит, с какой расторопной нежностью Август относится к памяти о своей маме, которую потерял, причем еще даже до ее смерти; она же перестала относиться к нему по-прежнему после травмы. — Она не предлагала называть ее мамой? — Не предлагала, я сам назвал, mamà, — он рассуждает о ней с лаской. — Мико не будет злиться, она ужасно ее любит. — Хольты бессильны перед Дубиными, — усмехается Дима. — Как и Дубины перед Хольтами, — Август не остается в долгу, прижимая его к груди. Если бы у них были дети, это был бы великий удар по мировому благополучию, уверен Дубин. Он видит, что Вера танцует с Игорем под пристальным взглядом Мико, Герман контролирует (или незаметно пробует) остатки ужина, и что его мама слушает очередную увлекательную историю от Прокопенко. В какой-то момент они и вовсе удаляются на веранду, чтобы говорить только о своем, и Диме даже говорят, что они о чем-то грустят, а он просит их не беспокоить, помня, что как минимум одного человека они оба хорошо знали, и его имя ему сегодня лишний раз даже в мыслях произносить не хочется. От Юли в подарок остается видеокамера, чтобы записывать моменты счастливой жизни, Вера с Мико в очередной раз сговорились, чтобы подарить им фотоальбом, тоже для семейных моментов, и он уже оказывается чуточку наполнен фотографиями и Димы, и Августа. Какой ужас, Вера даже достала его фотографию с деревенскими гусями, где он по голову в грязи. Зато Хольту стыдно от фотографии, где он на семейном фотопортрете в фиолетовом фраке с огромным жабо, и от какой-то из этих фото у Игоря от смеха может случиться инфаркт. Но подарок страшно милый, раз уж он несет в себе историю не только семьи с начала брака, но и историю до их знакомства, как будто бы все началось настолько давно. Добивает Мико, когда лезет обниматься и целоваться. — Ты мой брат сейчас, — говорит она с еще забавным акцентом, над которым при ней никто не посмел бы смеяться. — Еще один старший, — смеется Дима. — I hope, больше старших не быть, — она стреляет в Августа глазами, чем жутко его смущает и обижает. От Игоря им достается коллекция виниловых пластинок, в том числе и с песнями из советских мультфильмов, но зато там есть пластинка с песнями Анны Герман и классическими гимнами, есть Шостакович — все, что Дима любит с детства. А еще, пока гости увлечены прошлыми подарками и разговорами меж собой, Игорь передает кое-что от «своих». Флешку. — На ней какой-нибудь супер-вирус или супер-антивирус? — интересуется с улыбкой Хольт. — Там две папки. Я посмотрел, когда было время, и компьютер не сдох, вроде бы, — пожимает плечами Игорь. — В первой папке маленький антивирус, да. Серега сказал, что он тебе должен за слитую информацию про Игоря Грома и за спасение жизни Волче. Во второй папке, я считаю, кое-что, что вам пригодится лучше программы. Гром панибратски сжимает плечо Августа с самой наглой ухмылкой, на которую только способен. — У Олега есть огромный опыт в подборе персонала, которым он хотел поделиться. Там несколько надежных кадров, одни сплошные резюме. Но, если что, он и сам надежный кадр. Это я так, ни в коем случае не рекламирую. — Как только он сможет освободиться от своей нынешней деятельности, сразу позвоню, — приторно отвечает Хольт. — Какой еще деятельности? — Игорь щурится, глядя на Диму. Тот разводит руками, цепляя Августа под руку. — Я ничего не говорил, — с улыбкой уверяет он. — Диме не нужно рассказывать такие очевидные вещи, — кивает муж. — Да и, боюсь, ваш Сергей будет против работы на меня. Не сказать, что мне жаль. — Хватит вам, — бормочет Дубин, касаясь пальцами его бока. И Хольт урчит, целуя его в висок. Грома, наверное, тошнит, раз он так быстро убегает. Уже когда настает пора показать и разделить на всех их свадебный торт, мама дарит им вязанные свитера с фамилией Хольт, фон зеленый, а надпись желтая, как драгоценности или как молнии, и Август приходит в дикий восторг от такого «мерча». Он обещает «маме» золотые горы за хорошие шарфы ручной вязки, ведь прошлая зима в Питере ему совершенно не понравилась. Может быть, Дима уже выпил достаточно бокалов шампанского, не дождавшись отъезда гостей, или же праздник в семейном кругу укрепил его хорошее расположение духа, но он чувствует себя как дома, и чувствует себя настоящим хозяином наравне с мужем. Как быстро удается свыкнуться с мыслью, что вся эта роскошь и вся эта любовь принадлежат лишь ему. Одно из самых ярких воспоминаний об этом вечере берет свое начало уже позднее, когда после торта все разъезжаются, и начинается пора даров от Хольта — он везет их на побережье, к яхте, чтобы целую ночь провести в Средиземном море. — Мы же договорились друг другу ничего не дарить, — вздыхает Дима, хотя он знал, что Август не удержится и найдет лазейку в этом уговоре. — Это и не подарки. Это сюрпризы, — напоминает он, похоже, сам переборщив с вином, да и не только с ним, какие только бокалы вечером у него в руках не оказывались. Герман завтра лично пойдет на абордаж яхты, это точно. Но сегодня Дубин разрешает себе не волноваться и позволяет насладиться счастливым Августом подольше. Он сейчас не буря, он первая весенняя гроза. У него немного растрепалась укладка, и уже на воде от влажности кудри отказываются лежать ровно, снова падают ему на лицо, щекочут шею и щеки. Хольт, отмахиваясь от них небрежно, смеется, утаскивая Диму к штурвалу внутри каюты, и впервые не кричит на свою прислугу, даже обнимается с Коле, провожающим их на первую брачную ночь. Морская гладь тиха, она равномерно волнуется, слегка укачивая их, и Диму тоже пробирает на смех, до чего же хорош был день. Теперь пахнет только морем. Пахнет свежим воздухом, ветра совсем нет, но в большой каюте сквозит. Август уводит яхту, а Дубин не мешает, он только смотрит в широкие окна, и за пределами города хоть немного становится видно звезды — на это и был расчет. Как приятно блестят волны и пена, выходящие из-под борта. — В этом твой сюрприз? — спрашивает Дима, оборачиваясь. — Нет, — хмыкает Хольт, быстро нажимая на разные кнопки. Видимо, ставит на автоуправление. Такое есть на его катерах, на некоторых его машинах, и уж конечно, есть на яхтах, а эта — самая маленькая из них, и ей автопилотом управлять легко. Муж берет его под руку, подносит ее к губам, и целует пальцы ниже помолвочного кольца. А потом взглядом привлекает Димино внимание к обручальному. — Для начала… не находишь в кольце ничего необычного? — спрашивает он. — В нем все необычно, как и в нашем браке, — Дима склоняет голову набок. — Ха-ха! — фыркает Август, умиляясь его безобидной шутке. Дубин страшно доволен собой. — Конечно, но что именно в нем необычного, kitty? — Ну, оно трехцветное. Значит, это сплав разных металлов. Их по задумке не плавили до конца? — уточняет он. — Отличный вопрос. Нет, это не задумка. Это такие металлы. Там, в общем-то, не все даже металлы, молекулярный строй немного отличается. Посмотри-ка. Хольт начинает свой проверенный кокетливый трюк — пускает по рукам молнии. Шелк немедленно реагирует, поднимаясь току навстречу, но не касаясь его, и рукава Диминой рубашки едва колышутся, но вискоза не электризуется так же легко. Снова нагревается помолвочное кольцо, когда молнии ласково щекочут пальцы и кисти, Дима вздрагивает всем телом, но не ощущает тепла на безымянном пальце. Обручальное кольцо явно пропускает ток, но почему-то его не копит. — Странный проводник, — заключает Дубин. — Это чтобы я не боялся оставаться с кольцом, когда ты рядом? — Нет, сердце мое, я отринул прагматику в этом случае, — Хольт гасит молнии, прикрыв глаза, и целует его в пальцы другой руки. — Хочешь, не буду ходить кругами? — Но тебе же так весело, — Дима гладит его по подбородку, по щеке и лбу, убирая оттуда непослушные пряди. Август с ним поменял даже свой распорядок стрижки, и потому часто радует глаз своими небрежными прическами. Даже не хочется выходить из отпуска и возвращаться к деловому стилю. — Я люблю видеть тебя счастливым. — С тобой иначе быть не может. Нет, ты не догадаешься вот так сразу, я бы и сам не догадался, а играть в бульварный детектив с тобою, лучший сотрудник, неприлично и неуважительно. Наши кольца сделаны из одного объекта, — он показывает свое, лишь на размер или полтора больше. Оба черны, но прожилки в них в разных местах. Оба уникальны даже меж собой. Август такой же прекрасный романтик, как и прагматик. — Из моего первого искусственного позвоночника. Вернее, того, что не пошло на создание второго. Не может быть! Дима приглядывается внимательнее. Да. Теперь он может это понять — серебристая сталь, видимо, из штифтов. Золотисто-медная — проводники, а черная — основной каркас и все остальное. Это же буквально часть Августа! И она теперь всегда с ним. До чего… жутко, но мило в то же время. Хольт себе не изменяет. — Август, родной, — начинает Дубин, целуя его в щеки. — Я его буду беречь больше всего на свете. — Больше всего на свете тебе следует беречь себя, а колец можно будет сделать много, потому что и это не мой последний позвоночник, — говорит Август. — Второй сюрприз. Дима знает, что ему надо менять позвонки по мере возраста. И не только их, изнашиваются детали, как в любом механизме. Следующей осенью или зимой планировалась новая операция, когда и полгода не прошло с операции по пересадке сердца. Дубин порычал бы, но если уж Герман дает добро, то что ему остается? — И в чем сюрприз? — спрашивает он. Август отпускает его руку, чтобы на своем коммуникаторе показать голограмму — небольшую и тусклую, но все же модель. Какой-то камень прямоугольной формы, с узорами. — Та самая ритуальная штука, за которой по джунглям Амазонки бегала Чайкина, сражаясь с остатками фашистов и с кучками наемников. Артефакт не так давно оказался у меня, и активные исследования идут в соответствии с планом. Испытания начнутся летом, а осенью или зимой… — Ты сделаешь из него позвоночник, — заканчивает за него Дима. Его душит волнение, он поднимает на мужа тревожный взгляд. — А этот металл тебе не навредит? — Уверен, что нет. Но исследования ведутся тщательно, — заверяет Август, опуская руку с часами. — Самое важное — это его проводимость. Если этот металл так уникален, как мы думаем, я могу… не вредить себе. Я избавлюсь от приступов, избавлюсь от маски. И тогда тебе нескоро предстоит стать вдовцом. Дубина такие шутки возмущают, так что Хольт заслуженно получает кулаком легкий толчок в грудь, но сразу затем — поцелуй в губы, сухие и горячие. Кажется, Дима плачет — иначе у кого щеки мокрые? Не у Августа же? Отстранившись, он видит, что был прав и неправ одновременно — в слезах стоят оба. Они вытирают друг другу щеки, тихо смеясь, и Дубин тянется обратно, чтобы коснуться его носа своим. До чего невозможен этот мужчина. — Обещаю, что тебе тоже это не грозит, — говорит Дима. — Только если ты не будешь выезжать на переговоры с вооруженными беглыми преступниками и не будешь рваться спасать людей без подкрепления, — серьёзным тоном отвечает Хольт. — А если будешь, я запру тебя дома. Там или тут, дам только такой выбор. — Выбираю свою квартиру на Нарвской, — фыркает Дубин, запуская пальцы в чужие волосы. Август от этого млеет, давний факт. — Дом здесь тоже твой, — с легким акцентом признается Хольт. Пальцы в его волосах замирают. — Что? — переспрашивает Дима. Август неловко улыбается, гладя его предплечья через ткань рубашки. — Я его перепишу завтра. Хотел тебе сказать это еще в тот самый вечер, как он стал моим, но решил оставить новость на десерт. Дубин хочет немедленно возразить. В нем сразу находится доля ужаса. Это же такая ответственность! Такой дом, такой двор, в центре Греции, в старой Европе! — Предвкушая твои аргументы, сразу приведу контраргументы, — Август снимает с него галстук, аккуратно и ловко работая пальцами. — Афины — столица всех культур, искусств и знаний наравне с Римом. В Риме есть дом у меня, и у тебя должно быть что-то равноценное, это так же логично, как и романтично. Еще ты стал Хольтом. А с чего лучше начинать Хольту, если не с милого домика в старом районе на юге Европы? Ну и, этот дом — напоминание о лучшем отпуске в моей жизни, и о лучшем благотворительном мероприятии, на котором я когда-либо был. И я хочу, чтобы эта память хранилась у тебя, как и мое сердце. — Ты невероятный человек, как же тебя терпеть? — усмехается Дима, опять утирая слезы. — Кто-то послал тебе самого доброго ангела, — коварно улыбается Август. Дубин соглашается, кивая, а потом снова его целует, куда менее нежно, но торопливо и страстно, как будто бы впереди у них не целая жизнь бок о бок друг с другом. Когда его рубашка оказывается расстегнута и сброшена на пол, Дима Дубин совсем исчезает до завтрашнего утра, остается только Дмитрий ван дер Хольт со своим мужем Августом ван дер Хольтом, и искры между ними сияют все так же ярко, как и в первый раз.