Маглокровки

      Джордж мягко прижался к губам своей вредины, целуя неспешно, изучающе. Раньше ведь именно Алекс целовала его, а ответить он не успевал. Самое главное сейчас — не отстраниться, не разорвать поцелуй слишком рано… И не перегнуть палку.       Его губы нежно обхватывали её, трепетали, пока тело томилось и изводилось от жара и страсти. Александра стояла недвижимо, и только руки, сжимающие рубашку Джорджа, слегка подрагивали. Её губы были податливы до безучастности, и это слегка отрезвляло Джорджа. Может, она всё же слишком боится? Или просто не хочет? Или ей не нравится? «Если так, то продолжать — только мучить её», — подумал он, и сердце обдало неприятным холодом.       Александра вдруг прерывисто вздохнула и слегка подалась вперёд — она подхватила поцелуй. Ответная ласка кружила голову, её хотелось получать всё больше и больше, от неё же становилось лишь жарче, перехватывало дыхание. Быстрым движением Джордж ослабил галстук, и дышать стало чуть легче. Он приобнял Алекс за талию.       Из изучающего и медленного поцелуй превращался в более страстный, неровный; дыхания Джорджа и Александры смешивались, рвано вырываясь из лёгких. Старый класс, опоздание на урок, переживания — всё давно исчезло, но этого Джорджу было мало.       Он приоткрыл рот, собравшись углубить поцелуй, и Александра не стала противиться. Джордж целовался и раньше, так — тоже, но никогда ещё сознание так не затуманивалось. Чувство было таким, словно его околдовали, одурманили, словно ещё немного — и весь мир может покатиться к чертям, все дела могут кануть в лету. Останутся только они, их ощущения, их желания.       Не замечая, что делает, Джордж подхватил Алекс, усадил на стол и шагнул ближе, прижавшись к горячему телу. Её ноги подрагивали — он это чувствовал своими бёдрами. Ладонь Джорджа покровительственно лежала под её коленом, и он дразняще провёл кончиками пальцев вверх по внешней стороне бедра своей вредины, ненадолго замер, дойдя до чуть задравшейся юбки, а затем скользнул под ткань. Задержать ладонь у подола, не пустить её дальше стоило ему больших усилий. Пальцы медленно заскользили по кругу — кожа Алекс покрылась мурашками — и чуть погодя сжали бедро, упругое и горячее. «Это уже слишком…» — ненавязчиво раздался голос разума, но Джордж не слушал.       Низ живота тянуло, даже сводило, и прижиматься к Алекс так близко не стоило хотя бы из соображений здравого смысла и приличий, но и к ним Джордж оставался глух. Кровь пульсировала, возбуждение нарастало, и тепло тела Александры конденсировало его. Ощущения обострялись.       Поцелуй становился всё более нестройным, первобытно-неорганизованным. Джордж вдруг почувствовал, как пальцы Алекс — неожиданно холодные, от их прикосновения дыхание перехватило — скользнули вдоль шеи, забрались в его волосы, сжались на затылке, не позволяя ему отстраниться, даже если бы он того хотел. Повинуясь незнакомому первобытно-неорганизованному порыву, Джордж слегка потёрся о тело Александры и тут же, пусть с трудом, замер.       Нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя — билось в его голове. Алекс глухо выдохнула, её ноги сжались.       Он знал, что мог бы услышать только что, знал, что Алекс намеренно сдержалась, и знал, почему она это сделала. Знал, но хотел услышать. Джордж легонько потёрся о неё снова. Его слуха почти неслышно коснулся стон.       Крупицы контроля ускользнули, как влажный канат из рук: вот он был, стремительно пощекотал ладонь и исчез. Джордж навалился на Алекс, секунда — и она лежала спиной на учительском столе. Он нежно прикусил её губу, отстранился и провёл носом вдоль шеи. Кажется, какая-то условность привела их к этому, но какая? Джордж уже не помнил, не знал, да и знать-вспоминать не хотел.       Он поцеловал шею Алекс. Первый раз — осторожно, сдерживаясь. Второй раз — свободнее, настойчивее, коснувшись языком. Александра вздрогнула, положила руку ему на плечо и шумно выдохнула. Джордж прикусил нежную кожу, слегка втянув в себя. Его ладонь сама собой сдвинулась вверх по бедру Алекс, сместилась на внутреннюю сторону.       — Дж… Джордж…       Еле слышно позвала она. Её заикание, её усилившийся акцент, эта терпкая и раскатистая «р» в его имени… Он хотел слышать это больше, чаще, громче. Джордж прильнул к её шее снова, прикусил сильнее — возможно, останется след.       — Джордж, — протянула Александра громче и слабо пихнула его в плечо. — Джордж, пос… постой…       Джордж приподнялся, чтобы заглянуть ей в лицо. Раскрасневшееся, с мутным взглядом, с ярко-красными зацелованными губами… Она, кажется, попросила о чём-то? Джордж не мог сосредоточиться на словах, он потянулся к её губам, и Алекс чуть отвернула голову, обратившись снова:       — Джордж, стой. Подожди…       Он насилу замер. Неровное дыхание зазвучало непривычно громко, и Джорджу даже показалось, что он слышит стук сердца Алекс — как и она его. Он моргнул, качнул головой, облизнулся.       Возбуждение никогда не накатывало на него с такой силой, он никогда не лишался над собой контроля, никогда ещё один взгляд на девушку, её голос, запах, касания не затмевали собой всё на свете. Короткой заминки хватило, чтобы Джордж осознал это, бегло вспомнил, как сам касался её, о чём думал, чего желал. К возбуждению примешались неловкость и испуг — как и почему всё зашло так далеко? Ещё и с такой лёгкостью…       Джордж кивнул, убрал руку из-под юбки Алекс, распрямился и осторожно помог ей подняться. Йовчев села на столе, оправила подол — теперь он целомудренно прикрывал бёдра — и свела ноги вместе. Встретившись с ней взглядом, Джордж почувствовал, как-то неорганизованно-первобытное чувство возвращается, и спешно отвёл глаза. Это же, очевидно, ощутила и Александра — она закрыла лицо руками, всё ещё тяжело дыша.       Без её тепла вдруг стало тоскливо, в паху всё ныло от напряжения, и даже видеть Алекс краешком взгляда Джордж не мог. Страсть горела, хищно разрасталась, как Адское пламя. Он шумно выдохнул, взъерошил свои волосы и, прикрыв глаза, аккуратно ткнулся головой Алекс в плечо. Она вздрогнула, но отгонять его не стала.       Свежий запах трав и яблочного цвета будоражил и одновременно помогал прийти в себя, и Джордж понял: в одиночестве он бы с этим справлялся дольше и мучительнее, даже если б мог закрыться в своей комнате или ванной на время.       Александра мягко поглаживала Джорджа по голове, и с каждым движением ему становилось спокойнее. Спустя пару минут он вдруг засмеялся, покачивая головой.       — Ч… что? Чего смеёшься? — до сих пор подрагивающим голосом спросила Алекс.       Собравшись с духом, Джордж заглянул ей в глаза и хмыкнул:       — Всё ещё друзья?       Александра мотнула головой, вопросительно на него глядя. Похоже, не только ему тяжело было сосредоточиться на смысле слов.       — Говорю, мы ещё друзья? Или ты всё обдумала наконец, а, вредина?       Лицо Алекс вытянулось не то от возмущения, не то даже от восхищения. Джордж сглотнул и продолжил:       — Не, ну можно ещё на что-нибудь поспорить, если тебе нужно время. Я даже пару идей могу подсказать.       — В… вредина?.. — только и пробормотала она, то ли пробуя слово на вкус, то ли не понимая его. Джордж рассмеялся снова, и после этого Алекс насупилась, шлёпнув его ладонью по груди. — Ещё чего! Сп… спорить с тобой!       Он перехватил её руку и игриво поцеловал пальцы. Зря — едва замершая страсть полыхнула снова, и Джордж тут же выпустил ладошку. Алекс резко прижала её к груди, отведя взгляд. Румянец на её щеках проступил ярче.       — Так что, Алекс? — переспросил он чуть погодя.       — Я не… Всё может пока остаться так?       — Так а как оно — «так»? Что можно, а чего нельзя? Если честно, я всё же не понимаю, чего медлить. Если я тебе нравлюсь, а ты нравишься мне, то зачем?       — Потому что отношения — это большой труд, — неожиданно устало выдохнула Александра. — Ходить за ручку, целоваться, говорить друг другу всякое — это лишь часть отношений. Сравнительно небольшая. А всё остальное: поддержка, взаимный интерес, какое-то общее развитие — это труд. Постоянный и иногда монотонный. Иногда тяжёлый. Чувства, может, и зарождаются легко, но временами они так же легко гибнут без внимания и ухода. И тем больнее будет, чем ближе тебе станет человек — твой человек, Джордж. Ты понимаешь меня?       Честно говоря, Джордж никогда об этом не задумывался, да и в целом был уверен, что отношения — это как раз про «сравнительно небольшую» часть из описанного Александрой. Но что-то ему подсказывало, что его вредина была ближе к истине: не могли же, например, его родители держаться на хождении за ручку, поцелуях и всяком… всяком другом, чего Джордж представлять не хотел. Он задумчиво нахмурился и спросил:       — Слушай, ну… А откуда ты это знаешь? Извини за вопрос, но… у тебя долгие отношения были? Я просто тоже встречался пару раз, но всё это… Ты первая, кто об этом заговорил.       Алекс потёрла подбородок, подняла взгляд к потолку и медленно протянула:       — Мои отношения длились… Три с половиной года? Нет, просто три. Оттуда и знаю.       — Сколько?!       — Три года, по-моему, — она печально улыбнулась, взгляд стал рассеянным. — Мне было тринадцать, когда… В общем, когда всё закрутилось.       Этот факт совсем в картину мира Джорджа не встраивался, как бы он его ни прикладывал. Чем вообще он занимался в тринадцать? Клеил на спины одногруппникам записки «Пни меня»? Пытался на пару с Фредом раздобыть лишнюю навозную бомбу? Александра вздохнула, нежно опустила руки ему на плечи и улыбнулась печальнее прежнего:       — Если тебе кажется, что это была плохая идея, ты прав. Коротко и без лишней поэзии: это были три года жести и трешанины, последствия которых я до сих пор разгребаю.       — Так, может, ты тогда ошибаешься? — Джордж накрыл её ладони своими, поглаживая.       — В чём-то точно да. Но мне кажется, что отношения и правда требуют уйму сил. У тебя они есть? Есть желание так вкладываться?       Джордж открыл было рот, но вдруг запнулся, и за это ему стало стыдно. Ему сейчас просто было хорошо, он просто хотел проводить время вместе, а вот что до остального… Открытие казалось обличающим, и он отвёл взгляд.       — Поэтому я и предлагаю оставить всё пока так, как есть. Дружбой это не назовёшь, это правда, — Алекс мягко погладила Джорджа по щеке, и он взглянул на неё. Вредина понимающе улыбнулась: — Но и отношениями тоже. Я сейчас тоже не могу сказать, что у меня есть силы или желание, но… Это не значит, что они не появятся позже, Джордж. У нас обоих. Мне с тобой всё-таки хорошо, ты мне нравишься — посмотрим, что из этого выйдет. А то ты что-то нос уже повесил. Ну-ка, не надумывай лишнего.       Она озорно щёлкнула Джорджа по носу. Разговор его успокоил, а значит пришло время вернуться к прежнему — к веселью. Джордж кивнул и хмыкнул:       — Это всё, конечно, хорошо… Но где грань дозволенного? — он невзначай положил ладонь на поясницу Александры, даже чуть ниже, чем хотел. Возбуждение, к счастью, затихло и теперь лишь слегка напомнило о себе.       — Где-то выше, — насупившись, ответила она и подтянула его руку к талии. — Хотя бы здесь.       — Хотя бы? То есть она может быть и ещё выше?       Пальцы игриво заскользили вдоль позвоночника Александры, она закатила глаза и вовсе отвела его руку в сторону.       — И это я ещё вредина… Классно ты придумал.       — Не благодари. Тебе нравится?       — Пожалуй, — Йовчев пожала плечом. — Звучит забавно.       Это признание сделало Джорджа раз в десять счастливее: никаких «котёнок» или «зайчонок» ждать не придётся. Да и сам факт того, что Александру устроило такое обращение, многое говорил о ней — о них двоих. Какое-то время они так и провели, болтая о чём-то незначительном, позволяя друг другу лёгкие безобидные касания. «МакГонагалл меня грохнет, — подумал Джордж между делом. От сдвоенной трансфигурации прошёл уже почти час, и идти на вторую половину смысла было немного. — Интересно, а Алекс вообще вспомнит, что мы сейчас на занятии должны быть?»       Александра и правда через время озадаченно сдвинула брови, перестав болтать ногами — со стола она не стала слезать. Растерянно осмотревшись, она надела забытые очки, задумалась снова — похоже, её душа всё-таки не успокоилась. Джордж молча наблюдал за ней, еле сдерживая улыбку. Через минуту-другую Йовчев ахнула и спрыгнула со стола:       — Трансфигурация! Чёрт, я забыла… Нам надо…       — Не надо уже никуда. Хочешь прийти и слушать, как тебя при всех отчитывают? Ещё и глазеть все будут. И знаешь, малость подозрительно, что так сильно опоздали только мы вдвоём. И придём ещё растрёпанные… Красные… Как думаешь?       — Не красные уже…       Джордж хмыкнул и проворно чмокнул Александру в уголок губ. Было что-то особенное в том удовольствии, какое он испытывал, видя румянец на щеках своей вредины. Что-то насмешливое, остренькое, что-то… такое же первобытно-неорганизованное, расцветающее с новой силой. «Похоже, так быстро и правда не пройдёт», — смущённо и озадаченно подумал Джордж, насилу отведя взгляд от зардевшейся Алекс.       Приливы возбуждения обычно сходили быстрее и охотнее, этот же прилип к нему намертво, лишь изредка обманчиво стихая. Да и руки Джордж ни с кем раньше так не распускал: бывали фантазии, расплывчатые желания, но никогда ещё он не осмеливался залезть к девушке под юбку, тем более так… От воспоминания кончики пальцев закололо, а взгляд сам вернулся к тёмно-синей складчатой юбочке.       Уединение старого кабинета не помогало Джорджу успокоиться, он ещё раз взъерошил волосы и как можно спокойнее бросил:       — Похоже, времени у нас ещё куча. Ты же, наверное, не завтракала? Есть хочешь?       Александра неопределённо пожала плечом и что-то пробормотала в ответ. Ей, наверное, было ещё более неловко, чем самому Джорджу: не к нему же залезли в штаны. «Можно подумать, я был бы против», — промелькнула мысль, но её он точно развивать не хотел. Не сейчас.       От собственной развязности Джорджу стало стыдно. Он улыбнулся и заговорил, стараясь загладить вину:       — Да ладно, пойдём я стащу тебе с кухни что-нибудь, посидим в Большом зале. Может, хочешь что-нибудь конкретное? Я раздобуду.       Хоть Александра сначала отнекивалась, на полпути к кухне она сдалась и попросила прихватить яичницу с беконом. Такое примитивное, по мнению Джорджа, блюдо его вины не искупало, поэтому он решил взять что-нибудь сладкое. Девушки же, наверное, любят сладкое? Джордж очень надеялся, что да — ему хотелось сделать что-нибудь приятное для Алекс.       Молчание по пути к Большому залу начинало на него давить. Может, он и правда слишком непотребно себя вёл? Напористость теперь всё больше казалась лишней, несдержанной, и в какой-то момент Джордж, мельком глянув на Алекс, пробормотал:       — Извини.       — За что? — Алекс подняла озадаченный взгляд.       — Ну, за то, что было в том классе, — Джордж смолк, чувствуя, как покраснели его уши и щёки. — Я не думал, что так всё получится. Просто в какой-то момент потерял контроль, не знаю, почему… — Естественно, он знал почему: давнишние сны и фантазии стали наконец ближе, чем когда-либо. От лжи Джордж покраснел вдруг сильнее, чего раньше с ним не случалось. — И я даже не подумал, чего хотелось бы тебе. Как-то, ну… нехорошо вышло. Извини.       — Да всё нормально, — поспешила заверить его Александра и нервно прибавила: — Мне же тоже этого хот…       Йовчев осеклась и тут же отвела взгляд, застеснявшись. И даже будучи смущённым до корней волос, Джордж не мог упустить возможности подтрунить:       — Что-то не проходит твоё заикание, да? Странно…       — Просто поразительно, Джордж, — фыркнула Алекс, всплеснула руками и остановилась. — Ты, значит, сначала решил извиниться и тут же меня подстебнул! Ты просто…       Она сердито втянула воздух, но так ничего и не сказала. Улыбка Джорджа стала лишь шире. Он насмешливо поднял бровь, упёр руки в бока и слегка нагнулся к своей вредине:       — Да, мисс Йовчев? Я верю, однажды вы победите в схватке с английским вокабуляром.       — Ты… Наглец!       — Что-нибудь ещё?       — Нахальный, бесстыжий, упрямый… — отчеканивала Алекс, глядя Джорджу прямо в глаза. Когда же она замолчала, задумавшись, он самодовольно усмехнулся:       — Ого, на рекорд по словам идёте. Продолжайте, не стесняйте себя — глядишь, там и заикание пройдёт. А то всё-таки неясно, что же вы, мисс Йовчев, хотели сказать.       С полминуты Александра молча сверлила Джорджа взглядом, и он почти кожей чувствовал, как между ними растёт напряжение — не то, что предвещает ссору, но такое, которое повисло между ними в том классе за мгновение, как их губы соприкоснулись. Дыхание Джорджа вдруг стало тяжёлым, и ему захотелось вновь ослабить галстук, шагнуть к Алекс ещё немного ближе…       Напряжение лопнуло в одночасье: Александра крепко схватила галстук Джорджа и дёрнула, вынудив наклониться ниже. Её горячее дыхание обожгло ухо:       — Мне этого хотелось, мистер Уизли. И проигрыша, и поцелуя, и того, что могло бы быть после. Не у одного вас есть развязные фантазии.       На миг Алекс застыла, будто раздумывая над чем-то, затем прижалась губами к шее Джорджа и крепко поцеловала. Он чувствовал, как Алекс прикусывает кожу, слегка оттягивает её, и лишь спустя время, когда она отстранилась и с такой же явной, как у него самого, насмешкой окинула его взглядом, Джордж вспомнил, как дышать.       — И не у одного вас хватает наглости их воплощать, мистер Уизли. Хотя… сейчас, похоже, её у вас не осталось, — Александра хмыкнула, едва задержала взгляд на его брюках и припечатала: — И перед походом на кухню вам лучше успокоиться и лишний раз на моих нервах не играть.       Гордо вскинув голову, Алекс обошла Джорджа и направилась дальше. «Успокоиться…» — отстранённо повторил про себя он, едва не поедая вредину взглядом. В те моменты, когда Александра проявляла характер, внутри него всё вскипало, натягивалось, как тетива перед выстрелом — дурманили голову подобные выходки гораздо сильнее. Опомнившись, Джордж нагнал Алекс и с уважением протянул:       — Вот сейчас ты меня уела. Я… знаешь, я впечатлён.       — Вижу, — хмыкнула она, мельком глянув куда-то вниз, а затем добавила: — Мне, как говорится, палец в рот не клади.       Джордж еле сдержал смешок, однако рвущуюся наружу шутку, пусть и низкопробную, не смог удержать:       — А что тогда класть, не подскажешь?       На этот раз Алекс рассмеялась, качая головой, и, пробормотав что-то про наглость и бесстыдство, толкнула Джорджа в плечо. Так и добирались они до кухни и Большого зала, отшучиваясь и подтрунивая друг над другом.       Настолько хорошего настроения у Джорджа не было уже давно: он сидел напротив Александры, беззаботно рассказывал ей о различных выходках, о своих планах — в общем, говорил обо всём, что только приходило в голову. Алекс улыбалась, немного говорила о себе, вяло ковыряя вилкой завтрак. Решив, что своей болтовнёй он только мешает, Джордж стих, подпёр голову кулаком и принялся украдкой наблюдать за своей врединой.       И хотя рассматривал он её множество раз, даже сейчас Джордж отметил кое-что новое: с левой стороны прядь волос, растущая у виска, была значительно короче других — её Алекс часто заправляла за ухо, но та всё равно лезла ко рту и мешала есть. Спустя пару минут любопытство всё же одолело Джорджа:       — Почему у тебя прядка такая короткая?       — Эта? — Алекс обвила её вокруг пальца и хмыкнула: — Я её… обрезала год назад, считай так.       — Считай так… — задумчиво повторил Джордж, потирая подбородок. — А зачем?       — От отчаяния, — Александра задорно улыбнулась. — Но это, если честно, очень стыдная для меня история. Я бы придержала её пока.       — Предлагаю обмен одной стыдной истории на другую, — Джордж подался ближе, но его вредина лишь покачала головой. — Тогда… стыдная история в обмен на…       — Давай условимся, что я потом тебе расскажу? Хоть и не хотелось бы, конечно.       Джордж насилу усмирил любопытство и снова смолк. Ему и в голову не могло прийти, как прядь волос может быть связана с отчаянием и стыдом, но история оттого казалась только ценнее: пусть настоится, и уж после он с удовольствием её выслушает.       В тишине Большого зала, где практически никого и не было, кроме них двоих, в голове Джорджа снова стали всплывать обрывки сегодняшнего утра. Страсть, желание, касания и вздохи… Трёхлетние отношения Алекс. Этот факт по-прежнему не укладывался в голове Джорджа, однако к нему напрашивался один вопрос, который раньше он кое-как от себя гнал.       А насколько опытной была Александра?       «Целуется она хорошо, что логично, — размышлял Джордж. — Но что ещё было в её отношениях?» За три года могло произойти всякое, помимо «жести и трешанины», и тогда… «Тогда в нашей паре только я буду девственником, — с лёгким беспокойством признался Джордж. — Если до этого дойдёт, я вряд ли смогу её впечатлить». Мысль одновременно казалась и пустяковой, и довольно гнетущей; разобраться с ней можно было бы одним-единственным вопросом, но задавать его как-то неприлично. «Или всё же спросить? — мучился Джордж. — Но каким образом? Да и кто ж об этом в лоб спрашивает, дубина: Алекс решит ещё, что мне только это и интересно».       Сидеть молча Джорджу не хотелось, оставлять тему отношений Александры — тоже, и он решился выяснить кое-что другое:       — Ты сказала, тебе было тринадцать, когда те твои отношения начались. Я, если честно, не совсем понимаю…       — Как так вышло? — в точности озвучила Алекс его вопрос. Её взгляд снова стал рассеянным, словно бы воспоминания о тех годах в момент затмили реальность, и от этого Джорджу стало не по себе. Йовчев отодвинула недоеденную яичницу и со вздохом сняла очки. — А как ты думаешь, много ли усилий надо приложить, чтобы запудрить мозги тринадцатилетней девочке?       — Так ты не хотела этого?..       — Нет, скорее, просто не задумывалась. Мне тогда было интереснее читать книжки о приключениях, воображать себя на месте главных героев, играться… Ну, ты понимаешь. О любви я, может, и задумывалась, как все девочки, но это было что-то… абстрактное? Примерно так сейчас мысли о выпуске из школы выглядят: это кажется чем-то далёким и почти нереальным. Но, в общем, Йон нашёл меня сам…       — Это его имя? — заинтересовался Джордж. Алекс впервые назвала бывшего по имени за всё время. — Необычное.       — Ага, очень, — в голосе Алекс сквозило пренебрежение, и она закатила глаза. — Йоханнес его зовут, но не дай боже было его назвать полным именем. Только Йон, как он сам просил. В общем, он тогда начал за мной ухаживать, довольно красиво — это уж он хорошо умел. Как и в уши заливать. Он всё говорил тогда, какая я особенная, какая я умная, взрослая — не такая, как другие девочки, не как его ровесницы. А теперь подумай: тебе было бы приятно лет в тринадцать-четырнадцать слушать, что ты особенный и взрослый? Повёлся бы? Ещё и от, скажем, девушки постарше, успешной и симпатичной.       — Думаю, да, — поразмыслив, ответил Джордж. Каждая новая деталь его тревожила всё сильнее, что-то нездоровое просачивалось между слов, хоть и глобально ничего страшного Джордж пока не услышал — не считая того, что он уже знал про этого Йоханнеса. Даже в Хогвартсе он несколько раз случайно натыкался на парочки совсем молодых студентов, однако все они были почти ровесниками. Вопрос сам сорвался с языка: — А насколько постарше?       Давящая тишина разлилась между ними, словно кисель. Такая густая и липкая, что Джордж невольно подумал — раньше, до этого вопроса, он, оказывается, и близко не был знаком с понятием «давящей тишины». Александра нервно покручивала дужку очков, её взгляд медленно перетекал с одной вещи на другую: вот ненадолго задержался на кубке, затем сместился к полупустой тарелке, побрёл, шатаясь, через стол, куда-то вглубь Большого зала — но Джорджа он ни разу не коснулся. Из-за тревог и по-осеннему пасмурного света Алекс на мгновение показалась ему болезненной и измученной, будто бы недавно повстречавшей дементора, хотя пару минут назад он бы даже об этом не подумал.       — Извини. Не стоило, наверное, спрашивать, — пробормотал Джордж.       — Не стоило, но и извиняться тебе не за что, — Александра встрепенулась, взглянула на Джорджа и улыбнулась на удивление радостно и нежно. — Это та тема, которую я бы ни с кем поднимать не хотела. Ты об этом не знал, так что ничего страшного. Просто больше в это не лезь, хорошо? — Джордж кивнул; Алекс же, наконец, перестала терзать очки, надела их на нос и с прежней беззаботностью заговорила: — Это всё в прошлом, так что уже без разницы: было что-то или не было. Давай лучше прогуляемся, пока моя нумерология не началась. Куда пойдём?       Словоохотливость и беззаботность насторожили Джорджа едва ли не больше, чем весь рассказ Алекс, но зацикливаться на этом не собирался: это не было нужно ни ему, ни ей. Алекс, очевидно, хотела замять тему, Джордж же — сохранить приятное послевкусие этого утра, замечательного во всех отношениях.       Следующий час прошёл восхитительно, и лишь непривычная активность Александры напоминала Джорджу об услышанном. На прощание она даже поцеловала его в своём стиле — невесомо, ласково, и это едва ощутимое касание на губах согревало Джорджа весь оставшийся день.       Однако он чётко понимал: темы, о которых настолько не хочется говорить, не могут не оставлять следов. И как бы ни хотелось ему закрыть на это глаза, Джордж знал — если он собирается по-настоящему сблизиться с Алекс, он должен выяснить, что же с ней происходило.       Да и кроме того, Джорджа не отпускало чувство, будто бы он упустил что-то. Что-то важное, что-то, на что он просто не обратил внимания, придавленный ворохом чувств… Что-то, что он видел и даже слегка коснулся пальцем, тревожащее и печальное.       

* * *

      Хоть Александра с самого начала хотела проспорить и предполагала, что Джордж выкинет что-нибудь эдакое, она совершенно не думала, что всё обернётся таким образом. Даже теперь, сидя на нумерологии, она будто бы по-прежнему чувствовала его прикосновения; стоило лишь углубиться в эти ощущения, и по коже пробегали мурашки, а в животе поднимался незнакомый трепет. То явно было не возбуждение — его Алекс хорошо отличала, к тому же оно её так и не оставило по прошествии нескольких часов, — но что-то большее, что-то волнующее, согревающее мягко и с заботой. «Это и есть пресловутые бабочки в животе?» — задумалась она, рассеянно вычерчивая сложные нумерологические матрицы.       Алекс боялась близости; причём боялась всегда, поскольку ничего, кроме желания поскорее отмыться до скрипа, она не вызывала. Но с Джорджем всё почему-то было иначе: казалось, от страсти горело не только тело, но и разум, и сердце, и душа — и это сбивало Александру с толку.       Джордж давно уже ей нравился, именно поэтому одна лишь мысль о близости с ним пугала: Алекс очень не хотелось, чтобы нежная и светлая привязанность оказалась вымарана грубым желанием плоти — не хотелось снова сталкиваться с разочарованием. Не хотелось снова делать вид, будто ей нравится, как её трогают и где, подыгрывать этому; не хотелось снова замечать, как её собственное тело поддаётся чужой страсти, несмотря на отвращение, которое охватывало Алекс каждый раз, из года в год, пока она была с Йоном.       В своё время Александра прочла очень много романтических историй, разного характера и содержания. В каждой из них описывалось всё то же: вот герои узнают друг друга, так или иначе влюбляются, целуются, спят — и подавалось всё это, особенно два последних события, с красочными жизнеутверждающими описаниями, едва ли не с фанфарами и помпой. В жизни же всё — особенно последняя часть — оказалось иначе.       И если в поцелуях Александра могла находить какое-то удовольствие, в сексе его почти никогда не было. Ей просто не нравилось. Просто было противно, иногда страшно, иногда больно; прелюдии же вовсе временами ужасали: от них становилось как-то тошно, за ними следовало осознание — совсем скоро будет противно, немного страшно, немного больно. Ни фанфар, ни помп в этом процессе не находилось.       Причём её чувства разделяли и некоторые другие девушки, если удавалось поднять с ними эту тему. Из этого Алекс сделала очевидный, но неприятный вывод: книжки и фильмы — ложь; везёт лишь единицам дам, а остальным приходится смиряться и терпеть.       Этот вывод был для неё верным другом долгие годы; он её утешал и подбадривал в минуты «смирения». Этот же вывод рассыпался, словно карточный домик, сегодня утром.       Поначалу Александре и правда было страшновато: она видела, как Джордж смотрел на неё, и этот взгляд был ей знаком слишком хорошо. Но от его касаний, участившегося дыхания, напористости не становилось мерзко — напротив, они будоражили и пьянили. Впервые собственное возбуждение не показалось Алекс чужеродным: она впервые действительно хотела мужчину.       Однако её желание, незнакомое и новое, ограничивалось ласками и поцелуями; когда же всё стало заходить слишком далеко, Алекс снова стало не по себе. Что если это краткое наслаждение — всего лишь какой-то сбой, и стоит зайти чуть дальше, как отвращение и страх вернутся? Ей очень не хотелось, чтобы Джордж вызывал в ней такие чувства, и, собрав мужество в кулак, она кое-как попросила его остановиться, не надеясь, что он услышит.       …но всё же он услышал. Услышал и отстранился, даже не встретив чёткого «нет, не надо». Услышал, отстранился и извинился после — и это поразило Алекс сильнее, чем магия и любые заклятия.       И это заставило задуматься: а правда ли то, что книжки и фильмы лгали? Что смиряться и терпеть — просто часть женской доли, своего рода вторичный половой признак?       Ответить на эти вопросы однозначно Александра пока не могла, зато чувствовала — бабочки в животе появились как раз из-за того, что Джордж вовремя услышал, остановился, извинился. Эта маленькая деталь заставляла верить, что…       — Я думаю, этого времени вам было достаточно, чтобы изучить доказательство определения циклических групп, — вторгся в поток мыслей голос Септимы Вектор. Преподавательница пригляделась к затихшим студентам, слегка прищурилась и задержала взгляд на Александре. — Мисс Йовчев, почему бы вам не поделиться изысканиями?       Под острым взглядом профессора Вектор Алекс замерла, как была: с глуповатой полуулыбкой, лёгким румянцем и пустым свитком пергамента. «Определение чего?» — спросила она саму себя, поднимаясь из-за парты. Обычно с нумерологией у Алекс проблем не возникало, однако сегодня за весь урок она не уловила ни одного понятия, и даже размышлений никаких, как назло, не было: только мысли о горячих ладонях с длинными изящными пальцами, о рыжих волосах и хитрых голубых глазах.       — Совершать ошибки нестрашно, — размеренно стала вещать профессор Вектор за спиной Алекс, когда та подошла к доске. — Без них вы никогда и ничему не научитесь. Выйти к доске — значит получить персональное время, обучиться чему-то ещё полнее. Цените это.       «Чёрт с ними с ошибками, — думала Алекс, покручивая мелок между пальцами. — Я ж вообще не представляю, что надо писать…» Медленно и мучительно, с десятком-другим подсказок от профессора Вектор, доказательство определения появилось-таки на доске. Его Александра и впрямь поняла лучше всех других — вероятно, тому поспособствовал строгий испытующий взгляд Септимы Вектор, — однако из класса она вышла с двумя дополнительными заданиями. Двумя из-за одного-единственного доказательства! С уверенностью и обречённостью каторжника она понимала, что с этой домашкой придётся воевать всю следующую неделю, но даже так радость, и волнение, и трепет никуда не делись. День был слишком хорош.       После нумерологии у Алекс оставалась пара часов до общей репетиции, которые она обычно проводила за сольной отработкой. И хотя в прошлый раз играла она не очень хорошо и стоило бы поскорее начать прогон материала, Александра разрешила себе не торопиться. Она неспеша прогуливалась по двору Трансфигурации, иногда ёжась от прохлады, разглядывала армиллярную сферу с драконом и всё думала, вспоминала…       «Если жизнь и правда состоит из чёрных и белых полос, то, похоже, именно так и выглядит наступление белой», — с улыбкой размышляла она, поднимаясь по лестнице башни Защиты от Тёмных искусств.       Алекс была настолько счастлива, что старалась прогонять любые тревожные мысли и ощущения. Холодок, пробежавший по спине; стук сапог, не по-школьному увесистых, где-то позади; желание обернуться, вызванное чьим-то пристальным взглядом — всё было неважно, казалось досадливым наваждением, которое развеется, если достаточно долго его игнорировать.       День был в самом разгаре, холлы и коридоры пустовали: младшекурсники трудились в кабинетах под надзором преподавателей, старшекурсники же попрятались по гостиным или за дверьми библиотеки. Сводчатые высокие потолки тут же подхватили бархатистый, подчиняюще-мягкий голос:       — Привет, ласточка, — сказал он на родном для Алекс языке.       Страх разлился по телу мгновенно, будто бы кто-то разбил Алекс об голову куриное яйцо — липко и противно потёк по затылку, обволок и сдавил грудь, спутался в ногах и руках. Она замерла, не дыша, непроизвольно сжала покрепче лямку школьной сумки. Единственное, на что у неё хватило сейчас духу — прикоснуться к волшебной палочке.       Оборачиваться не хотелось, да и нужды в этом не было. Этот голос, тянущийся лёгкий акцент, едва заметный по гласным и первым слогам, по мягким согласным, трудно не узнать. «Саша был прав», — только и успела подумать Алекс, прежде чем всё-таки через силу обернулась.       Йон не изменился: такой же загадочно-бледный, длинные каштановые волосы привычно собраны в небрежную кичку, лёгкая небритость, лёгкие синяки под глазами — в его образе всё всегда было «лёгким» и едва уловимым, однако не запомнить Йона было невозможно. Почему-то именно обыкновенность и приземлённая естественность выделяли его из толпы, отпечатывались в памяти навечно. Возможно, повинны в том были его глаза: светло-карие, почти медовые, они всегда лучились состраданием и каким-то особым, тайным знанием.       Именно с этим взглядом, полным тепла и принятия, Йон в одно мгновение мог стать собеседником-спасителем, а в следующее — вытянуть из человека всё самое сокровенное и растоптать на его же глазах. И это, возможно, пугало Александру больше, чем все остальные его причуды вместе взятые.       — Что ты здесь забыл? — с неожиданной злобой спросила Алекс. Она не была уверена, что из-за страха сможет ответить хоть что-нибудь, а уж злости вовсе не ждала.       — Даже «привет» не скажешь? — Йон сдержанно улыбнулся и склонил голову к плечу, как делал всегда, когда хотел показаться снисходительным. — Просто захотел проведать тебя, раз Каркаров решил взять меня с собой как помощника. Я, знаешь… переживал, когда ты не вернулась осенью в Дурмстранг. Мало ли что могло случиться — время-то неспокойное. Нехорошо, Алекс.       «Нехорошо, Алекс», — слова, которые она слышала бессчётное число раз, и после них обычно ничего хорошего не следовало. Александра по привычке отступила назад, ссутулившись, и это наверняка было ошибкой. Проявлять страх и слабость не стоило. Она собралась с духом, вскинула голову и спокойно спросила:       — А ты мне кто, чтобы я тебе о чём-то сообщала? Наши пути разошлись, давно и насовсем.       — Между нами столько всего было, разве я могу просто взять и забыть тебя? Не переживать?       — Можешь или нет, а придётся, Йон. Я не хочу иметь с тобой ничего общего.       В ответ Йон лишь вздохнул, как вздыхают иногда взрослые, терпящие выходки непосед, и шагнул ближе. Всё-таки кое-что в нём изменилось: он стал крупнее и сильнее, и теперь перед Алекс стоял не юноша, но двадцатилетний мужчина, и это тоже пугало. Злость придала ей решимости, и Александра направила на него волшебную палочку.       — В прошлый раз ты пролежал в больнице месяц, — мрачно заговорила она, поведя палочкой. — И то лишь потому, что Саша с Игорем вовремя вмешались. Теперь их здесь нет. Не стоит меня злить, Йон.       Йоханнес усмехнулся, но больше не ступил ни шагу.       — Да, тебе иногда свойственно делать глупости. Я это хорошо помню. Тебя, ласточка, не исключили только потому, что я за тебя вступился тогда. Замолвит ли хоть кто-то словечко сейчас? Не знаю. Тем более здесь, в Хогвартсе, к дуэлям относятся куда строже. Не глупи, убери палочку. Я просто хочу поговорить. Узнать, как у тебя дела.       Едва ли за всю свою жизнь Йон что-нибудь сделал «просто так», Алекс знала это на собственной шкуре. Ещё будучи студентом Дурмстранга, он подмазывался к Каркарову. Зачем? Раньше она думала, что ради собственной музыкальной группы — собрания-то были запрещены в Институте, приходилось выкручиваться, — однако теперь ей казалось, что Йон ещё тогда задумывал подобраться к источнику власти поближе, чтобы самому затем распоряжаться судьбами студентов. Или чтобы теперь иметь возможность приехать в Хогвартс, за ней. «Но это уже какая-то паранойя, он не смог бы распланировать всё настолько наперёд», — одёрнула себя Александра, опустив палочку, но не убрав за пояс.       Одно лишь было ясно — Йон не просто так захотел вдруг поболтать ни о чём, и самым лучшим вариантом было избежать любого с ним взаимодействия. Так Алекс и собиралась поступить:       — У меня нет на это ни времени, ни желания. Не после всего того, что ты сделал.       — Понимаю, я бы и сам с собой не захотел общаться, — он невесело рассмеялся. — Вспоминаю всё, и становится тошно. Прости меня за это. Но ты же понимаешь: мы оба… перегнули палку.       На секунду Александра онемела от злости, взыгравшей с новой силой. Она стиснула волшебную палочку и глухо переспросила:       — «Перегнули палку»? Йон, ты… Ты так это всё называешь? — Алекс хмыкнула, затем её пробрало на смех; она нервно махнула палочкой — посыпавшиеся искры с тихим шипением гасли на полу. — Ты меня унижал и бил, ты не считался со мной, ты в конце концов изменил мне! Перегнул палку?.. Ты конченный еб…       — Да, я плохой человек, — перебил он Алекс и подошёл поближе, глядя своими сострадательно-понимающими глазами. — Но послушай…       — Не хочу я ничего слушать! Я любила тебя, а ты меня использовал! Ты… — Йон цепко схватил Алекс за предплечье, и от отвращения она невольно вздрогнула и скривилась, попытавшись тут же выдернуть руку. — Отпусти!       — Я, может, и плохой человек, — он говорил тихо, вкрадчиво — Йону никогда не требовалось кричать, чтобы быть услышанным. — Но я тоже тебя любил, и мне действительно жаль, что тебе пришлось…       — В жопу свою жалость запихни! — прошипела Алекс, высвободив наконец руку. Йон же улыбнулся, склонив голову:       — Но разве с кем-то ещё происходило что-то похожее? — Алекс опешила, услышав вопрос, и Йон заговорил после небольшой паузы ещё тише: — Плохие отношения случаются. Я это знаю, ты это знаешь. Но я как-то не слышал, чтобы все эти вещи приходились на одного человека. Чтобы и били, и унижали, и изменяли… Почему всё это происходило только с тобой, Алекс? Я ведь пытался тебя любить, я многим жертвовал ради тебя. Даже спас тебя однажды.       Его холодный указательный палец скользнул вниз вдоль шрама на шее Алекс. Отвращение никуда не делось, но ни отойти, ни отвести его руку Александра теперь не могла. Она застыла, как это часто бывало, не отрываясь смотрела на Йона, надеясь, что всё скоро кончится, причём кончится не так паршиво, как она того ожидала. Йоханнес же продолжал улыбаться, тепло и с интересом разглядывая Алекс — так, наверное, смотрят дети на мотыльков, отрывая им крылья и ножки одну за другой.       — Почему только с тобой, Алекс? Почему ты можешь вызывать столько… злости, и боли, и желания причинить боль? Я много думал об этом. С тобой что-то не так, Алекс. Ты как будто поломанная, ты можешь извратить любое чувство, не заметить этого, а потом думать, что в твоих бедах виноваты окружающие… Я, в частности. Ты думаешь, я хотел тебя бить? Не хотел, — указательный палец поднялся наверх тем же путём, замер на подбородке Алекс. — Ты заставила меня это сделать, Алекс. Всегда заставляла. Ты хотела этого.       — Я… — голос Александры внезапно дрогнул — во рту пересохло. То, что она услышала, казалось какой-то перекрученной версией реальности: кому захочется получить кулаком по рёбрам? Кому захочется биться об углы тумб и стен, пока кто-то тащит тебя за волосы? Да и как она могла заставить его делать всё это? «Это ложь», — хотела сказать Алекс, но язык её не слушался.       — Я люблю тебя, и моё сердце кровью обливается, когда я вижу тебя… такой, — улыбка Йона слегка померкла. — Ругаешься, как сапожник, грубишь. Поправилась ещё так… Очки эти дурацкие носишь. Они тебе никогда не шли, хотя ты красивая девочка. Что бы между нами ни было, ты же понимаешь: никто тебя не знает так, как я. Я знаю, как помочь тебе, как с тобой совладать, как обезопасить тебя… Это знание мне дорогого стоило. Подумай, каково мне было так поступать с тобой? Выбор, конечно, за тобой — я тебя никогда ни к чему не принуждал, ты знаешь, — но на твоём месте я бы вернулся. Подумай.       Его голос звучал монотонно, размеренно, как мантра: даже если слушать не хотелось, слова сами проникали в черепную коробку и оседали на подкорке. Йон наконец отпустил Алекс, тяжело вздохнул и пошёл прочь. Лишь дойдя до выхода во двор он повернулся и протянул:       — Да, подумай ещё, через что придётся пройти твоему дружку.       — Джордж?.. Откуда ты… — смогла выдохнуть Алекс и тут же прикусила язык: знала же, что Йон не погнушается блефовать. Он мог вовсе не знать о Уизли и иметь в виду, например, Сашу, к которому когда-то давно её ревновал.        — Что бы он к тебе ни испытывал, — медовые глаза Йона сверкнули, — ты всё испортишь, Алекс. Он будет страдать так же, как и я, и ему тоже придётся исправлять тебя и ваши отношения за двоих. Каково ему будет? Тебе мало моих страданий, обязательно должен поучаствовать кто-то ещё?       Когда дверь за ним закрылась, Алекс ещё пару минут стояла, словно парализованная.       — Белая полоса, да? — спросила она себя вслух и побрела куда-то, не разбирая пути.       Прежде всего Алекс было больно. Йон прекрасно знал, что нужно сказать, чтобы скрутить её в бараний рог, чтобы выбить весь воздух из лёгких одним предложением — и даже теперь, когда Александра смогла убедить себя в том, что такое общение ненормально и его не заслуживает ни один человек на Земле, его слова всё равно достигли цели: причинили боль и зародили сомнения. Её почти не тронули замечания Йона о внешности и поведении, однако всё остальное…       Она ведь и правда не встречала девушек, с которыми случилось всё и сразу. И Йон её бил не без причины — поводы находились каждый раз, хотя их весомость из раза в раз падала. Может, она и правда сама по себе вызывает агрессию?       Александра остановилась и прислонилась к стене, закрыв глаза. Сердце гулко стучало в висках, голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Джордж не был похож на неуравновешенного человека, он вырос, судя по всему, в любящей семье — каково ему будет, действительно, столкнуться с такими чувствами? Если он на самом деле захочет ударить её, проучить?       «В нормальных отношениях такого не бывает, — повторяла про себя Алекс слова Саши. — А если и случается, то проблема в том, кто хочет ударить. Даже дрессированная собака может сдержаться, и если человек не способен себя контролировать, ему не место в обществе». Алекс верила в эти слова, однако…       Что если она сама и есть та самая неконтролируемая собака? Если это ей не место в обществе, потому что она мешает другим, нормальным людям, жить по правилам?       Может, она и правда сама была виновата в том, что с ней происходило. От этой мысли становилось даже больнее, чем от слов Йона, но помимо боли Алекс терзал и страх за Джорджа. Не стоило называть его имя, совсем не стоило.       Но если к страху и боли Александра привыкла, то вот злость — более явная, чем когда-либо — оказалась сюрпризом. В первые минуты после разговора она была незаметной, но теперь негодование росло всё сильнее от секунды к секунде.       — Это был просто замечательный день, — процедила Алекс вслух, сама того не заметив. — Но ты всё равно пришёл и всё испортил… Гнида ты и тварь, Йон.       Даже спустя почти полтора года после расставания он смог её задеть; смог испортить один из самых приятных за последние месяцы дней; смог вытянуть из неё информацию; смог снова вызвать трудности с едой… Если кто-то и заслуживал ненависти в этой галактике, так это Йон.       Но что бы Алекс ни испытывала, у неё всё ещё оставались планы на сегодня — от репетиции она отлынивать не собиралась. Поначалу работать ей совсем не хотелось, но через десяток-другой минут музыка подхватила её. Спустя час-полтора в Выручай-комнате собрались и другие Маглокровки, и Александра со всем рвением переключилась на них.       Она своего добьётся. Выкарабкается из ям и поднимется на вершины, станет счастливой и успешной, даже если сейчас, глубоким вечером, её скручивает от боли и страха; даже если всё, на что у неё сейчас хватает сил — беззвучно плакать, уткнувшись в подушку, и украдкой вспоминать, как нежно Джордж звал её «врединой».