Маглокровки

      В этот раз путешествие далось ему попроще: зрение сфокусировалось довольно быстро, да и на ногах Джордж стоял крепко — хотя, по ощущениям, оно заняло гораздо больше времени. Он рефлекторно шагнул вперёд, зажмурившись, потёр глаза, огляделся и едва не ахнул от изумления.       Единственным, что виднелось в этом странном тумане, был горный кряж с изумрудными покатыми склонами, далеко-далеко над ними парили пухлые, анимационно-прекрасные белые облака. «Так не может быть, — подумал тогда Джордж. — В тумане не может быть виден дальний объект, а ближний — нет». Тогда он растерянно огляделся, сделал пару шагов, и лишь через время окружение стало проясняться, и то не полностью.       Из-за завесы сначала выплыл истоптанный скромный дворик, обрамляли который гравийная дорога, низенькие кустарники и старый приземистый деревянный домик с крыльцом. Затем Джордж услышал квохтанье куриц, увидел пару коричневых несушек, и лишь тогда во двор вбежала босая девчушка лет пяти-шести в простом льняном платье, выцветшем от бесконечных стирок. Она спрыгнула с крыльца, держа обеими руками жестяной тазик с зерном, и, услышав знакомый звук, курочки заметно оживились. Узнать в ней Алекс Джордж смог только по глазам — казалось, они тогда занимали у неё пол-лица. Волосы у маленькой Алекс были куда светлее привычного: либо выгорели на солнце, либо просто-напросто не успели набраться цвета.       При виде неё Джордж улыбнулся и присел на корточки, наблюдая. Зерно Алекс старалась отбрасывать подальше от себя, чтобы оголодавшие курочки ненароком не клюнули её, но даже так ей приходилось пару раз отпрыгивать в сторону, ойкая. Как оказалось, угощение она принесла не только для птиц: на дне таза Алекс припрятала кусок сосиски. Едва заслышав кисканье, из пелены тумана вдруг выбежал чёрно-белый котёнок, до смешного длинный и нескладный.       — Сандра, опять блох разводишь?! — громыхнул из дома мужской голос. Как и в прошлый раз, смысл слов стал для Джорджа ясен сам собой, хотя языка он не знал.       — Нет, дядь Миро! — крикнула Алекс, сдерживая смех. Она присела на корточки, положила яство на траву и осторожно пригладила шёрстку котёнка, пробормотав: — Привет, Председатель Мяу…       Джорджу пришлось зажать рот рукой, чтоб подавить смешок — он забыл, что никто его здесь не видит и не слышит. «Председатель Мяу… — думал он, веселясь всё больше. — Какое почётное имя для голодранца».       — Да я ж вижу в окно, что ты опять с ним возишься, — уже с меньшим раздражением отозвался Миро. — Тебе самой есть надо, а не всяких этих кормить… Лёня, Сара, вы хоть следите за своим ребёнком-то! Чё я один…       Голос стих, будто бы на волшебное радио накинули ватное одеяло — похоже, Александра не помнила, о чём там кричал её дядя Миро: весь мир сошёлся на Председателе Мяу. Поблекли и курицы, и величественные горы, и даже очертания дома расплылись. Стоило сосиске кончиться, как Председатель, недолго думая, цапнул Алекс за руку и унёсся прочь. «Завтра надо принести кусок побольше…» — неожиданно раздался тоненький разочарованный голосок Алекс. Он, казалось, звучал отовсюду, и Джордж, поразмыслив, понял, что это были её мысли.       — Сань, сходи к Аничам, отнеси яиц, — на крыльце, снова обрётшем очертания, появилась тощая бледная женщина с тёмными волосами и такими же, как у Алекс, тонкими губами и круглыми серыми глазами. Только вот ни вызова, ни энергии в них не было — то был опустошённый взгляд взрослого, уставшего от тягот жизни. «Это, наверное, её мама, Сара», — решил Джордж и оказался прав:       — Хорошо, мамуль! Я могу зайти потом на площадь?       — Нет, сразу домой. Ты помнишь, что я тебе говорила? — Алекс кивнула, и Сара тяжело вздохнула, прижав руки, похожие чем-то на куриные лапки, к груди, и широкие рукава её платья соскользнули до локтя. — Санечка, скажи вслух, что я тебе говорила.       — Не заходить в город, потому что нас там не любят, — проворчала Алекс, нахмурилась и бросила на маму непокорный взгляд: — А меня недавно дед Илир чаем угощал! Это неправда, что…       — Не ходи к нему больше! — слишком громко воскликнула Сара и резко махнула рукой. — И дедом его не зови, он нам не родня.       — А ба так не считала! Они всегда дружили, и она говорила, что он нам как родной. Ты что, забыла?       — Саша…       — Будь ба жива, она бы не разрешила тебе так говорить! — Алекс топнула ногой, распугав куриц. Сара окинула её строгим, обеспокоенным взглядом, покачала головой и тихо проговорила:       — Это было раньше, Санечка. Он албанец. А ты — сербка, нельзя сейчас нам с ними общаться. И не спрашивай, почему. Это взрослые проблемы, просто слушайся меня, хоро…       — А чё это ты ей не рассказываешь? — крыльцо протяжно скрипнуло, когда из дома вышел коренастый мужчина среднего роста, одетый в полосатую майку и военного кроя штаны. Он прочистил горло и сел на нижнюю ступеньку, глядя Алекс в глаза. — Албанцы считают Исток своим, Сандра. А нам, сербам, по их мнению, делать здесь нечего. Давеча вон соседям нашим стога сена сожгли. Колодцы, вон, травят, поганцы. И ты с ними дружбу водить хочешь?       По тёмным, стриженным под ёжика волосам с проседью и таким же округлым глазам Джордж понял, что дядя Миро — скорее всего, брат матери Алекс. Лишь теперь, когда он в упор посмотрел на Алекс, её воспоминание прояснилось: назвать этого мужчину коренастым — всё равно что назвать слона крупным животным. Его резкая, словно высеченная из камня, большая голова покоилась на толстой и крепкой шее, под кожей рук бугрились и перекатывались мышцы. На предплечье виднелся глубокий шрам — от осколка снаряда, как подсказала Джорджу память Алекс, едва он задался вопросом.       Но чётче всего Алекс помнила его левый глаз: белёсый, с красноватой сеточкой сосудов, — и гладкий, как рыбья чешуйка, шрам, покрывавший едва ли не большую часть левой половины лица. Как и с Председателем Мяу, на мгновение весь мир поглотил морок, оставив лишь этот невидящий глаз, и Джордж кожей — даже нутром — ощутил, что Алекс было страшно на него смотреть. Приплюснутый нос Миро, похоже, много раз ломали, и всякий раз срастался он неправильно, отчего дыхание дяди сопровождалось тихим присвистом-хрипом. Определить, сколько ему лет, Джордж не мог.       — Миро, прекрати… — Сара коснулась плеча мужчины, но он грубо от неё отмахнулся.       — Помнишь-то, что было позапрошлой весной? — Миро кивнул Алекс, но та молчала, уставившись на него широко распахнутыми глазами. Дядя усмехнулся, достал из кармана штанов яблоко с ножичком и принялся его нарезать. — Раскидывали здесь свои листовки, вешали флаги… Бросались на милицию в Приштине. Знаешь, когда такое было в последний раз?       — Миро, хватит, — с большей твёрдостью в голосе бросила Сара, однако Джордж видел, каким затравленным взглядом она смотрела на него. — Ей не нужно…       — Уйди отсюда, женщина, — рыкнул Миро, обернувшись, и Сара снова поджала руки к груди, отступив на полшага. — Это наша история, она должна её знать. И раз ни ты, ни твой непутёвый муж её не рассказываете, это сделаю я.       — Я хочу отнести яйца… — невпопад пролепетала Алекс, и Миро теперь повернулся к ней. Она тихо повторила: — Мама сказала отнести яйца Аничам…       — Когда фашисты здесь были. Ты хочешь дружить с фашистами? — будто не слыша, продолжил Миро. Алекс машинально покачала головой, и дядя улыбнулся, протянув ей половинку яблока. — К албанцам не ходи, Сандра. И в город не суйся. Держи.       Александра скованно приняла яблоко, и мир внезапно заволокло туманом. Джордж так и остался сидеть на корточках, растерянно глядя в то место, где недавно блестел мутный глаз дяди Миро. От этой сцены у него мороз прошёл по коже, и Джордж всерьёз задумался, а не поколачивал ли часом этот Миро свою сестру, раз она одного его окрика так испугалась? И почему отец Алекс ни голоса не подал, ни на улицу не вышел?       «Сербы, албанцы, Исток…» — прокручивал он в голове названия, казавшиеся ему смутно знакомыми — кажется, это что-то из Европы, из южной, что ли, её части, но Джордж упорно не мог вспомнить, к какой стране это относится.       Внезапно пелена вокруг зашевелилась, и прямо под ногами Джорджа выросла утоптанная каменистая дорога. Вокруг — расплывающиеся очертания домиков, деревьев и кустов, жужжание пчёл и стрёкот кузнечиков, и, конечно же, величественные изумрудные горы. Однако теперь никакого умиротворения пейзаж Джорджу не приносил — он напряжённо выглядывал в тумане Алекс.       И она вскоре объявилась: всё в том же льняном платье, но теперь с плетёной корзинкой на голове и с железным бидоном в правой руке. Хоть ноша и была для неё тяжеловата, Алекс весело помахивала свободной рукой, что-то напевала себе под нос и с интересом оглядывала окрестности — и даже так в её памяти они не сохранились. Не считая кирпично-красной крыши с флюгером в виде сидящей на метле ведьмы, возникшей из тумана так резко, что Джордж едва не вздрогнул. Ему ничего не оставалось, как посеменить рядом с Алекс.       «Интересно, это тот же день или уже другой?» — задался он вопросом и тут же подумал, что ответа на него, наверное, и сама Алекс не знает. Без неё настоящей в воспоминании было как-то совсем неуютно и жутко.       Вскоре границы дороги расширились, и до них с Алекс стали долетать нестройные мальчишеские голоса, а ещё через мгновение Джордж увидел стайку темноволосых, на пару лет младше него самого, подростков, оккупировавших изгородь одного из домов. Ничего хорошего он уже не ждал и даже рефлекторно попытался схватить Алекс за руку, как иногда хватал Джинни, когда они гуляли вместе в глубоком детстве. Но, к сожалению, в воспоминании уже было ничего не изменить.       Алекс покосилась в сторону компании, поначалу продолжила идти мимо, а затем вдруг остановилась. «Не ходи к албанцам», — зазвучали эхом напутствия матери и дяди, и уже следом раздалось мягкое: «Будь благоразумной, слушайся маму». «Ну хоть как-то её отец себя проявил», — недовольно подумал Джордж.       Тем временем подростки, заметив Алекс, странно оживились, и после перешёптывания с товарищами один из них крикнул:       — Йовчевская, что ли?       Алекс, помедлив, кивнула. Подростки переглянулись, кто-то из них усмехнулся, а говоривший нарочито громко хмыкнул:       — Забрела ж сюда сербочка…       — Да ну, сербка, — презрительно сплюнул один из мальчишек. — Она так, серединку на половинку. Пришлая. Катилась бы отсюда! — крикнул он уже самой Алекс. — Это албанская земля, и ни сербам, ни уж тем более тебе, здесь не рады!       — Да ладно тебе, Бехар, — протянул первый парень и улыбнулся. В его глазах же поблёскивал нездоровый азарт. Он поманил Алекс пальцем: — Иди сюда, мелочь. У меня для тебя кое-что есть.       Алекс молча на него уставилась, сжав ручку бидона обеими руками. «Да почему ж ты не уходишь! — беспокоился про себя Джордж. — Тебя не учили не говорить с незнакомцами?»       — Не обращай на Бехара внимания, — увещевал парень. — У него это… Ai ka mut në gojë.       Компания загоготала, сам же Бехар фыркнул, скрестил руки и неприязненно посмотрел на говорившего. Тот продолжил, отсмеявшись:       — То бишь рот дерьмом набит. Если не башка… — мальчики снова рассмеялись, и это почему-то несколько успокоило Алекс — она чуть более открыто взглянула на компанию. — Поди, говорю. Я тебе дам кое-что.       И будто заговорённая, Алекс подошла. Если бы это была книжка, Джордж бы прямо сейчас её захлопнул — ну зачем, зачем ей было идти?! Почему вообще, раз в городе было так неспокойно, Алекс отпускали гулять одну?       — Да ладно, Джордж, расслабься, — зазвучал откуда-то сверху голос Алекс, но, инстинктивно подняв голову, Джордж никого не увидел. — Это уже давно было, да и ничего страшного не случилось. А насчёт твоего вопроса: в то время по городу много слухов ходило, но реальных проблем пока не было, не считая листовок или, не знаю, оскорблений каких-нибудь. Вот никто и не переживал. Ребёнка за какой-нибудь мелочью всегда было отправить проще, чем самому топать и от работы отвлекаться.       — А это тогда что, не реальная проблема?! — он жестом указал на компанию подростков, не задумавшись, видит Алекс жест или нет. Она печально усмехнулась:       — Всё случается впервые. Мне просто не повезло.       — Слушай, а… где ты вообще? — Джордж нахмурился и огляделся. Никого, кроме прежних действующих лиц, не было. — И почему ты слышала мои мысли?       — Ты слишком громко думаешь в моей голове. Ну и я тоже мысленно тебе ответила — уж прости, правда, я не хочу подробно вспоминать это всё. Но если ты захочешь уйти…       «Нет», — громко подумал Джордж, почувствовав, что Алекс так ненавязчиво захотела прикрыть тему с её семьёй. Как бы тревожно ему ни было наблюдать за этим, но любопытство всё же перевесило. Больше Алекс ничего ему не отвечала, и он снова взглянул на компанию.       Маленькая Алекс стояла в окружении старших мальчишек, у её ног лежала корзинка, рядом виднелся и бидон. Говоривший показывал ей какие-то безделушки: не то брелок какой, не то подвеску — Джордж не мог разобрать. В какой-то момент в его руках мелькнула зажигалка, и парень, резко поднеся её к лицу Алекс, чиркнул колесом. Высоко поднявшееся пламя испугало Алекс, она вскрикнула и, зажмурившись, дёрнулась назад, но один из компании не дал ей отстраниться слишком далеко. Мальчики опять загоготали. Алекс же приложила ладони ко лбу — Джордж хотел верить, что от испуга, а не из-за ожога. От бессилия у него заныло сердце.       — У тебя вон какие волосы светлые, — продолжал болтать парень, чиркая зажигалкой. — Прям как сербское сено. И горят, наверное, так же хорошо. Ать!       Он снова резко поднёс зажигалку к её лицу и крутанул колёсико. Алекс зажмурилась и громко взвизгнула, стараясь убраться от пламени подальше. Её возглас утонул в раскатистом хохоте парней.       — И надо оно тебе? — заворчал Бехар. Кажется, ему одному смешно не было. — Ты ж всё равно девке ничего не сделаешь. Пусть идёт, мелкая ещё.       «Хоть у кого-то голова на плечах есть», — с облегчением было подумал Джордж, как говоривший недобро осклабился:       — А почему думаешь, что не сделаю? Хочешь сказать, мне слабо, а?       — Ага, ссышь, — подначил один из компании с едкой усмешкой. — В 81-м, весной, ты только подпёздывал на ура, а как до дела дошло, так слился.       — Резар — албанский патриот! — захохотал стоявший рядом парень, ткнув в болтливого пальцем. — Похоже, это из-за таких пиздунов, как ты, мы все в глубокой жопе.       С каждым новым обвинением лицо Резара темнело, и Джордж снова машинально потянулся к Алекс, чтобы выдернуть её из круга — безуспешно. Она лишь стояла, бледная, как мел, испуганно смотрела на мальчишек, и, кажется, вся её выдержка шла на то, чтобы не плакать. Туман сгустился, и теперь кругом ничего не осталось, кроме беспризорных подростков и самой Алекс, притом пелена стала более тёмной и давящей — её окрасил страх.       Не выдержав, Резар вытащил из кармана небольшой металлический цилиндр; щелчок — и из него выскочило лезвие. Солнце лизнуло метал, всполох ненадолго ослепил Алекс, отчего вокруг стало белым-бело.       — Сербам не место в Косово, — прогудел Резар, и видимость снова восстановилась. Он едва ли ни с ненавистью смотрел на Алекс — так задели его насмешки друзей. — Так ты ещё и в албанский район зашла, а, сука?       — М… М… — Алекс попыталась что-то сказать, указав пальчиком на бидон с корзинкой, но язык её не слушался. В уголках глаз стали собираться первые слёзы.       — А, тебя, типа, папка с мамкой сюда отправили?       — Резар, уймись, — мрачно пробормотал Бехар. — Нам обоим от родителей попадёт, если ты опять…       — Насрать! — оборвал он своего брата, крепко схватил руку Алекс и поднёс к ней лезвие. Джордж заметил, что его пальцы слегка подрагивали, однако взгляд Резара оставался холоден. — Напомни, Йовчев, своим родителям-выродкам: Косово не для сербов. Рот ей заткните. Ну!       Стоявший позади Алекс подросток, поколебавшись, зажал её рот ладонью, едва ли не со всю голову Алекс размером. Сама она была так напугана, что и пошевелиться не могла — только смотрела в глаза Резара, дрожа. Мальчишка крепче сжал нож, вдохнул побольше воздуха, собираясь с духом.       — Эй! Что вы делаете?! — окликнул их женский голос, и границы воспоминания вновь расширились.       Джордж резко повернулся на звук: посреди дороги стояла девушка с тёмно-каштановыми волосами, лет шестнадцати на вид, и грозно смотрела на компанию. Она снова крикнула:       — Отпустите ребёнка, вы что устроили!       — Глянь-ка, прямо сербский парад сегодня, — хмыкнул один из парней, подначивавших Резара. Он прищурился, поманил девушку пальцем и елейно заговорил: — Хочешь к нам, красотка? Повеселее твоих земляков будем.       — Мы тебя не обидим. Может, чему-то научим даже, — поддакнул его сосед, и компания загоготала. Девушка отступила на полшага, но не ушла, встревоженно глядя на Алекс.       «Как они поняли, что она сербка?» — задался вопросом Джордж, переводя взгляд от парней к девушке и обратно. Все они, да и семья Алекс тоже, были темноволосые, ничего особенного в чертах лиц так называемых «албанцев» и «сербов» он не замечал. Причина жгучей ненависти между ними тоже оставалась для Джорджа неясной.       Тем временем парни переключились на более интересную жертву: они понемногу приближались к девушке, осыпали её сальными комплиментами и взглядами, улюлюкали — сама же сербка тоже оцепенела, как и Алекс недавно, и Джордж заметил, с каким ужасом она смотрела на нож в руках Резара, к которому вернулось благостное расположение духа. Парень развязно взмахивал руками, и лезвие бросало на землю солнечные зайчики.       Как бы Джордж ни сочувствовал этой девушке, её появление означало спасение для Алекс, и от этого ему стало несколько легче на душе. Он окинул неприязненным взглядом группу албанцев, сжал кулаки и в сердцах подумал: «И правильно ей говорили держаться от них подальше!»       — Как легко тебя в чём-то убедить, — хмыкнула настоящая Алекс где-то над головой Джорджа. В её голосе слышалась горечь. Ответить ей он не успел — теперь заговорила мелкая Алекс:       — Молоко… — пролепетала она, подняла с земли бидон, сделала несколько шагов к албанцам и повторила громче: — Молоко!       Теперь все взгляды были устремлены к ней. Руки Алекс тряслись, крышка тихо позвякивала о бидон. Она глубоко вдохнула и выпалила:       — Возьмите… выпейте молока! Я… я могу принести ещё потом… или украсть яиц, или… Возьмите!       Алекс насколько могла высоко подняла бидон над землёй, будто считала, что его могут не заметить. На мгновение повисла тишина, а затем грянул смех — парни едва не пополам сгибались, тыкая в неё пальцами.       Первым пришёл в чувство Резар: бросив несколько острот на тему обмена пары сербских душонок на бидон молока, он махнул рукой, подзывая свою компанию, а затем выхватил из рук Алекс подношение. Они жадно распили молоко, проливая его на землю, и меньше чем через минуту бидон опустел. Резар утёр рукавом рот, довольно усмехнулся, окинул взглядом Алекс и сербку и шикнул:       — Чё ждёте? Бегом отсюда, обе!       Давясь слезами, Алекс подхватила бидон, а затем всё снова заволокло непроглядным маревом. Только тогда Джордж заметил, что его мутит — один Мерлин знает, что было бы, не попадись им тогда та сербка.       Следующие воспоминания накатывали на Джорджа трудноразделимыми образами: вот Алекс отчитывают родители за пролитое молоко, которое она должна была выменять у соседей на яйца, вот позади них блеснул мутный, как пластиковый шарик, глаз дяди Миро — его взгляд пронизывал, и казалось, будто он один даже не чувствовал — знал, — что Алекс врёт.       Вот Алекс снова брела по улице, на этот раз в компании друзей-одногодок, а навстречу им шагал парень из той компании. Он долго и выразительно посмотрел на неё, а затем бросил: «Убирайтесь из Косово!»       Затем вдруг раздался звук бьющегося стекла — то пронеслось новое воспоминание: одной ночью кто-то разбил окно в доме Йовчев, метнув в него камень. Поутру семья обнаружила, что половину их куриц передушили, а снесённые ими яйца украли. После этого от посеревшего морока стало пахнуть чем-то тяжёлым и густым, и Джордж лишь через время понял — спирт. Смрад усиливался, когда в воспоминаниях встречался дядя Миро.       Так, за одним из семейных ужинов, между ним и отцом Алекс разгорелся спор, и тогда-то Джордж впервые увидел мистера Йовчева: то был долговязый мужчина с вытянутым лицом, светло-русыми, как у Алекс, волосами, тоже близорукий. Он казался куда старше матери Алекс.       — Мистер Йовчев? — раздался поперёк спора насмешливый голос настоящей Алекс. — Он, во-первых, не Йовчев, а во-вторых, «мистерами» всех только у вас называют.       — Ну извините, мисс Йовчев, — фыркнул Джордж. — И как тогда его звать? Что-то в духе «фиктивный отец» или, может, «отец-призрак»?       Алекс ответила, посмеиваясь:       — Жаль, я до этого в свои пять лет не додумалась. А так он — Леонид Белы́х.       Спросить, как Алекс вообще это выговорила, Джордж не успел: дядя Миро вдруг вскочил из-за стола, от резкого толчка посуда задребезжала. Он что-то кричал отцу Алекс, но его слов в её памяти не сохранилось — только гул, давящий на уши. Отец же выглядел почти что умиротворённым, будто он вовсе не был сейчас в этом городе, и это коробило Миро только больше. Лишь когда он схватил отца за грудки, притянув к себе через стол, Белых оживился — в его взгляде мелькнул отголосок сдерживаемого раздражения. Мать Алекс тотчас возникла между ними и беззащитной девочкой, закрывая её рукой. Тогда-то звуки и вернулись:       — Прекратите! — панически воскликнула Сара, свободной рукой попытавшись разнять мужчин: — Политика, опять политика! Вам не надоело? Хватит!       — Заткни рот! — проревел Миро, неотрывно глядя на отца Алекс. Казалось, он был готов разорвать его голыми руками. — Неместный, а суёшь нос в наши дела! Косово — сербская земля, ты, мразь…       Договорить он не успел — Белых разбил о его голову кружку, и Миро отпустил его, пошатнулся, прижал ладонь к затылку. На мгновение всё стихло, но после Сара, шокированная, просипела:       — Лёня, что ты сделал…       — За языком следи, алкаш, — Белых говорил тихо, но было в его голосе что-то такое, отчего кровь в жилах леденела. Он отряхнулся, поправил одежду и продолжил: — Герой войны, говоришь? И что полезного с тех пор ты сделал, не спился до белочки? Не подох от цирроза? Так уж лучше бы сдох…       — Лёня!       — …чем каждую новость об албанцах обсасывал и желал им смерти. Ради чего ты воевал? Чтобы новую войну начать? Ну герой, — отец Алекс сплюнул. — Хотя чего ещё ждать от тебя? Родился в ебенях…       — Лёня, не при ней, — процедила Сара, потянувшись, чтобы закрыть Алекс уши.       Сама же она сидела и с безучастным видом гоняла по тарелке, забранной до ссоры со стола, картофелину, кромсала её зубчиками, и только по её дрожащим пальцам Джордж понял, что она насилу сдерживала эмоции. Он снова попытался коснуться её плеча, абсурдно надеясь, что его сочувствие могло как-либо помочь этой маленькой девочке из прошлого. Миро, получив внезапный отпор, стих, осоловело разглядывая свои окровавленные руки.       — Что, думаешь, она от мата пострадает как-то? — обернулся к ней Белых, и руки матери замерли, так и не достигнув головы Алекс. Он сухо усмехнулся: — Поверь, от жизни в этой ёбаной глуши она пострадает куда сильнее. В мире атомной энергетики и полётов в космос пахать землю, навоз с полей собирать…       — Я тебе сто раз говорила, я отсюда не уеду, — как отрезала Сара и ткнула мужа в грудь пальцем. — Это моя Родина, история моей семьи…       — Ага, и какая? Овцепасов и говномесов? Велика история! Стоит того, чтобы наша дочь здесь сгнила.       Алекс вздрогнула, покрепче сжала тарелку и поднялась со стула. Никто не заметил, что девочка собралась уйти — взрослым было не до того.       — Ты согласился остаться здесь, когда мы женились! Ты говорил, что это всё неважно…       Крадучись, Алекс двинулась в сторону крыльца, и морок совсем неохотно расступался под её ногами. Ничего кругом было не видно, кроме стола, трёх взрослых и далёкой-предалёкой двери, за которой царила живительная ночь, спокойная и тихая. За спиной Алекс Сара воскликнула:       — …разводись тогда! Разводись, раз тебе так не нравится здесь, с нами!       Туман стал ещё гуще и темнее, и Джордж почувствовал, как у него щемит сердце — чувства той маленькой Алекс частично передавались и ему тоже. Путь до двери казался бесконечным, словно в дурном сне, и всё же Алекс выбралась из дома. Неувиденная, она села на крыльцо, пристроила на коленях тарелку и застыла, уставившись в неё. Из дома по-прежнему доносилась ругань. На картофелину упала слезинка, и Алекс сердито вытерла глаза кулаком. Джордж присел рядом с ней. Никогда ещё он не чувствовал себя таким бессильным и вымотанным.       Теперь ни изумрудные горы, ни тихие просёлочные улицы, ни пережившие бойню куры, ни воздух, напоенный ароматом свежескошенной травы, росы и цветов, не внушали того умиротворения и трепета, которые Джордж испытал, едва оказавшись в воспоминаниях Алекс — здесь обитали лишь одиночество, тревога и холод.       Он вздохнул и по привычке поднял голову, надеясь увидеть звёзды, и, к своему удивлению, правда нашёл их на небосклоне. Сотни и сотни ярких огоньков украшали небо, словно драгоценные камни на королевской короне, и было оно таким ясным, что захватывало дух. «Почему в таком красивом месте столько бед?» — задумался Джордж и почувствовал себя ещё более одиноко. Контраст прекрасной природы и тех ужасов, что творили здесь люди, казался ему неправильным.       Вдруг из темноты раздался шорох, а затем — едва слышное кисканье. Алекс вздрогнула, границы тёмного тумана отступили, и за забором Джордж увидел прежних албанских юношей. Кроме них и Алекс, на улице никого больше не было. Взрослые продолжали скандалить.       — Всё ещё здесь, пришлые? — поинтересовался Резар и чиркнул зажигалкой. — Ненадолго.       Как и в прошлый раз, на Алекс нашёл ступор, однако стоило одному из парней попытаться перешагнуть через забор, как она подорвалась, бросив тарелку в кусты, и юркнула в дом. Кажется, на крыльце в действительности она провела больше времени, чем отразилось в воспоминании: ссора уже утихла, свет на кухне потух, и лишь в прихожей всё ещё тускло светила лампочка. Алекс закрыла дверь, порывисто выдохнула и, наконец, заплакала. От страха, усталости и беспомощности.       — Ты чего тут? — пророкотал дядя Миро, вынырнувший из морока.       Его незрячий глаз неправдоподобно светился в полумраке, словно вторая лампочка, и даже Джорджу от этого стало не по себе. Миро изучающе окинул Алекс взглядом, затем открыл дверь, высунулся наружу и, постояв пару минут, всё-таки захлопнул её.       — Сандра, там кто-то был?       Алекс дёргано покачала головой. Миро прищурил здоровый глаз и медленно присел на корточки. К запаху перегара добавился и кислый запах крови — рану на затылке он перевязывать не стал, лишь обмыл водой. «Я знаю, что ты врёшь», — явственно зазвучал в голове маленькой Алекс его голос, и Джордж не мог понять, что это: другое далёкое воспоминание или настоящие слова Миро, высказанные или нет. Лицо дяди медленно поглотило марево, и только его незрячий глаз ещё какое-то время поблёскивал в темноте.       Теперь перед тем, как морок отступал, из пустоты раздавалось кисканье: что бы ни делала Алекс, где бы ни находилась, та компания преследовала её. Шла ли она в магазин за булкой, развешивала ли бельё, кормила ли куриц или Председателя Мяу — хотя бы кто-то из них оказывался рядом, кискал, грозил или, напротив, уговаривал пойти с ними куда-то. И теперь уже ничего, кроме страха, в воспоминаниях не осталось, даже величественные горы — и те утонули во мраке.       Посреди одного из таких скомканных воспоминаний Джордж вдруг почувствовал, что что-то грядёт. Какой-то образ, засевший в памяти Алекс ярче и глубже остальных — из тех, который всеми силами хочется забыть. Не успел он обдумать, хочет ли и он увидеть это, как событие развернулось перед ним.       Солнечным и жарким утром — жарким настолько, что воздух казался тяжёлым и вязким, а над дорожной галькой он и вовсе искажался, разогретый, — Алекс нашла Председателя Мяу на крыльце. Его тельце облепили мухи и оводы, кое-где были видны ранки от клюва крупной птицы. Разобрать, что именно произошло с котёнком, было невозможно — память изгладила воспоминание об этом, и Джордж мог различить только красные пятна на его шёрстке. Звуков теперь тоже не было, и он лишь видел, как маленькая Алекс кричала, захлёбываясь, как её пытались успокоить родители, как старались поскорее убрать тельце с крыльца, чтобы дочь на него не смотрела, и как холодно и озлобленно выглядел её дядя Миро. Тьма вернулась.       И из неё по-прежнему доносилось кисканье, просто стало оно теперь более жутким — личным. «Ты следующая», — вот, что в нём слышалось. Хуже него было только то, что Джордж почему-то знал: то самое событие ещё только приближалось.       С тех пор, кажется, неприятных инцидентов в памяти Алекс сохранилось мало — компания лишь преследовала её иногда, бросалась оскорблениями, пару раз в неё попытались метнуть камень, но промазали. На улицах вместе с тем стало больше милиционеров. Спокойствия это ей не прибавило.       Отголоски чьих-то голосов донесли Джорджу, что по Истоку и округе прокатилась волна арестов албанцев за агитацию, многие семьи остались без кормильцев, и враждебности в обществе стало только больше. Просто была она теперь ползучей, тихой. Злоба зрела.       Чей-то дикий крик разбудил Алекс посреди ночи, и вместе с ней вскочили её родители — все они спали, как видел Джордж, в одной тесной комнате. Миро с ними почему-то не было.       Вопль повторился — душераздирающий, нечеловеческий, он явно доносился со двора. И если взрослые кинулись на улицу, то Алекс прильнула к окну.       Лунный свет выхватил из сумрака две фигуры: крупного и нескладного Миро и сжавшегося у его ног мальчишку, в котором Джордж скоро узнал Резара. Рядом с курятником валялось две задушенные курицы.       Разъярённый Миро месил подростка ногами, и тот уже и отбиться не мог — он одурел от боли и страха. Песок под ним пропитывался кровью, и в свете луны она казалась чёрной, как дёготь. Кирзовый сапог с силой опустился на его лицо, оно тоже окропилось кровью, и с каждым ударом мальчишка всё меньше походил на человека — сжавшийся окровавленный ком тряпья, скулящий и стонущий.       Никакие перебитые курицы и попорченные окна не могли породить столько ненависти, не заслуживали такого ответа, не оправдывали жестокости — всё это могло взяться только из самой души Миро. Джордж, как и Алекс, замер в бессилии, и смотрел, и смотрел, и смотрел… Будто кто-то приклеил его взгляд к этому мальчишке и остекленевшему белёсому глазу Миро.       Когда-то он также неотрывно смотрел, как рыдала его мать, узнав о гибели своих братьев; смотрел, как на поле для квиддича однажды свалился Оливер Вуд, которому бладжер переломал руку и ногу, и не мог отвернуться или пошевелиться — чужие горе, или боль, или ужас сами притягивали взгляд, и что-то очень далёкое и тёмное в такие моменты поднимало в его душе голову, ворочалось и питалось тем, что Джордж мог увидеть, услышать и почувствовать. И он боялся этого чувства, старался сразу от него сбежать, но здесь, в воспоминании Алекс, ему это не удавалось.       — Албанский выродок! — завопил Миро, когда Сара попыталась оттащить его от мальчишки. — Убью! Убью, гнида…       Белых тоже пытался добраться до Миро, но Сара отталкивала мужа — боялась, что в бешенстве брат и его захочет поколотить, — а затем махнула рукой в сторону дома. Через миг отец Алекс ворвался обратно в комнату, оттащил дрожащую дочь от окна и принялся хаотично выгребать содержимое ящиков письменного стола. Едва первый шок прошёл, по щекам Алекс покатились слёзы, и она сдавленно спросила:       — Он его убил?       Отец не ответил. Во дворе же, судя по шуму, начался спор. Алекс поджала к груди колени и окликнула его ещё раз:       — Что ты делаешь?       — Мы уезжаем, — коротко бросил отец и, найдя, по-видимому, паспорт, обернулся к ней и криво улыбнулся. — Ненадолго, солнышко. Всё пройдёт.       И пыльная комната исчезла в тумане. «Алекс?..» — осторожно позвал её Джордж в своих мыслях. После того, что он увидел, ему категорически не хотелось продолжать слоняться по её памяти в одиночку: слишком много вещей его шокировало, слишком многому он не находил никакого объяснения, ещё и в его голове теперь была сумятица. Ему почему-то казалось, что у ненависти Миро и его собственного желания наблюдать за избиением Резара был общий корень. Это Джорджа пугало даже сильнее.       Алекс не отозвалась — похоже, это воспоминание она запрятала слишком далеко. Призвав всё своё мужество, Джордж решил не обращаться к ней снова. «Знает ли она вообще, что именно я видел? — задался он вопросом. — И сколько ещё мне предстоит увидеть? Она сама меня выбросит из памяти, когда придёт время?»       Движение марева забытых дней ускорилось, и Джорджа снова окружили сменяющиеся картинки: то, как Алекс спала на руках у матери, задремав в автобусе, то, как она клевала носом на перроне, сидя рядом с отцом, как он развлекал её в поезде, рассказывал ей что-то о космосе, о каких-то безумных магловских штуках, способных летать до Луны. И то, как Алекс, теперь уже одна, смотрела на своих родителей из окна поезда.       Они стояли на вокзале, махали ей руками. «Это ненадолго», — эхом повторили их голоса, когда поезд вздрогнул, засипел, как дряхлый старик, и тронулся. Алекс же, прильнув к окну, через силу улыбалась, старалась не плакать, пока ей что-то рассказывали соседи по купе. Аничи — услужливо подсказала её память Джорджу, то самое семейство, которому она должна была отнести яиц. Лица родителей ненадолго ещё задержались перед глазами, прежде чем сумрак забрал их.       — Не переживай. От Москвы до Ленинграда доедем быстро, а там тебя твоя бабуля встретит, родители подъедут, — весело заметил Анич, и всё померкло.       Последний чёткий образ, который Джордж увидел — это сухопарая, строгая на вид старушка в простом пальто. Казалось, будто вся она — набор ровных, отмеренных по линейке линий, накопленных за жизнь правил и норм. В её голубых выцветших глазах плескалось нечто такое, отчего Джорджу показалось, что старушка эта ещё старше, чем он мог о ней подумать, и взгляд её чем-то отдалённо напоминал взгляд отца Алекс — похоже, то была его мать.       После этого Джордж почувствовал, будто некая сила стремительно потянула его прочь — путешествие в прошлое заканчивалось. Несмотря на это, до него по-прежнему доносились отголоски того, что Алекс знала и помнила.       Так, он выяснил, что Миро Йовчев угодил в тюрьму за убийство, что опустевший дом Йовчевых сожгли в знак протеста и горя, что из Истока со временем выезжало всё больше и больше сербов, что власти, опасаясь протестных настроений, погнали албанцев из управленческих органов. Что общество во всём Косово разделялось всё больше и больше, что давление властей на албанцев становилось всё сильнее. Что время от времени то албанцы убивали сербов, то сами сербы или милиция убивали албанцев, что, по слухам, в край завозилось всё больше оружия. Исток медленно тлел, и однажды — Джордж это теперь осознавал так же чётко, как и Алекс — он загорится и, может, сгорит дотла в ненависти и злобе. Формально, войны там не было, а фактически — тянулась десятилетиями, невидимая, но ощутимая.              По пути обратно ещё кое-что открылось ему — образ настолько неясный, что Джордж уж подумал, что ему почудилось. Он ощутил холод, пробирающий до костей, такой, что от него сводило мышцы, а дышать становилось невозможно, и из плотного тумана прошедших лет показались глаза. Медовые, изучающие Алекс так же пристально, как глаза дяди Миро, прохладные, как взгляд отца. За ними последовал голос:       — …вообще Йоханнес… Но лучше зови меня Йон, договорились? Взамен на спасение.       Нестройный юношеский смех быстро растворился в пелене. И хотя голос этот был тёплым и заботливым, почти как голос Сары Йовчев, он сочился силой, исключал споры и несогласие, прямо как у отца Алекс — казалось, ни ему, ни обладателю голоса никогда не приходилось и вряд ли придётся повышать тон. Его и так всегда услышат.       — …так тебе самой это нравилось, Алекс. Разве нет?       

* * *

      Из воспоминаний Джордж вынырнул так резко, что перед глазами поплыли пятна, и лишь через время он услышал, как же тяжело дышит.       — Ты забрался очень далеко, — раздался голос Алекс. Джордж проморгался, тряхнул головой, осознав, что теперь он почему-то сидит на своей кровати, и пробормотал:       — Я не собирался…       — Я понимаю. Да и ты бы не смог — заклятия же не знаешь, — только теперь Джордж заметил, что Алекс звучит озадаченной, и ни толики обвинения в её словах не было. Она нежно утёрла Джорджу лоб, задержала ненадолго ладонь на его щеке и тихо проговорила: — Ты мог увидеть ровно столько, сколько мне хотелось тебе показать…       Джордж улыбнулся уголком губ и прильнул к её руке. Алекс вздохнула и всё же отвела пальцы.       — Проблема в том, что я не планировала столько показать… И я не понимаю, почему так вышло.       Утомлённый переживаниями, воспоминаниями — своими и Алекс, — как и всем днём в целом, Джордж уже не хотел ни о чём размышлять. Он беспечно пожал плечом:       — Разве это важно? Показала и показала. Боюсь, иначе я об этом узнал бы лет через сто, и то, возможно, потому что ты также случайно проболталась бы.       — Может ты и прав… — протянула Алекс. Чувство вины за прошлые недоговоры не позволило ей начать спорить. Она лишь неловко пробормотала: — Просто я даже не знаю, что именно ты увидел. С одной стороны, я не хочу спрашивать, чтобы не вспоминать, а с другой… ну… не хотелось бы выглядеть жалкой, что ли. Ну и лишнего тоже выдать не хотелось бы, а то ещё мнение о себе испорчу вконец…       Она отвела глаза, и Джордж осторожно взял её ладони в свои. Как бы ему ни хотелось распрощаться с Алекс и завалиться спать, бросить её с такими мыслями он не мог. Пораскинув мозгами, Джордж медленно заговорил:       — Таких глупостей точно бояться не надо. Испортишь о себе мнение? — он фыркнул. — С каждым случалось что-то неприглядное, у каждого однажды не оказывалось сил, чтобы справиться с чем-то. Но знаешь, это не делает тебя хуже — только сильнее, мне кажется. Тем более я не увидел ничего, что делало бы тебя жалкой, Алекс. Или неправильной.       Она настороженно взглянула на Джорджа, и он улыбнулся, ободряюще сжав её ладони и потянув Алекс к себе.       — Я увидел человека, с которым случалось много ужасных вещей и который по-прежнему может радоваться жизни, улыбается… Я думаю, Алекс, что ты очень сильная. И смелая.       — Правда? — она слабо улыбнулась. — А я помню, ты меня трусихой называл.       — У всех есть свои слабые и сильные места, вот и всё. Важно лишь то, пытается человек что-то сделать с этим или нет. И ты пытаешься.       Теперь уже улыбка Алекс стала ярче, и у Джорджа отлегло от сердца. Значило ли это, что он перестанет её подкалывать из-за таких мелочей, как страх высоты? Точно нет. Однако в словах ему точно стоило быть осмотрительнее. Алекс вдруг подалась вперёд и порывисто обняла его, прижала к груди и прошептала:       — Спасибо, Джордж…       «Да я, вроде, ничего такого и не сказал…» — подумал он, но вслух проговаривать не стал — раз благодарила, значит, было за что. Тем более насладиться объятиями ему хотелось молча, растянуть их на подольше: почувствовать близость Алекс, её тепло и запах, послушать, как бьётся её сердце… Да и к груди она его прижимала нечасто, что уж греха таить, и это тоже было приятно — в определённом смысле.       Правда, такая близость стала вскоре навевать лишние мысли, и Джордж скрепя сердце сам отстранился, оправив край рубашки. Чтобы прочистить голову, он решил расспросить Алекс о паре вещей, которые его обеспокоили:       — Так ты, получается, жила со своей бабушкой? А родители? Они же не… ну…       — Они живы-здоровы, — мрачно усмехнулась Алекс и села рядом. В руках она теребила мешочек, теперь уже заполненный под завязку проклятыми предметами. — Просто за мной они так и не вернулись. Тогда, на вокзале, я видела их в последний раз, — заметив недоумённый взгляд Джорджа, она махнула рукой и нехотя добавила: — Ну, похоже, я им не особо была нужна.       На это Джорджу нечего было сказать — он просто не мог принять идею, что родителям мог быть не нужен их ребёнок. По правде, он раньше даже не задумывался об этом, окружённый любовью и иногда излишним вниманием матери, как и участием отца. Ещё и Алекс говорила об этом так спокойно, будто погоду обсуждала… Она же тем временем рассмеялась и боднула Джорджа плечом.       — Ты так скис, как будто это тебя бросили, а не меня. Не принимай близко к сердцу. Это всё было давно, и я привыкла.       — Да дело даже не в том, привыкла или нет, — нашёлся Джордж, наконец, со словами, — это просто… неправильно! Что всё так сложилось и…       Алекс засмеялась только громче — теперь уже от искреннего веселья. Спустя время она сказала:       — В мире много неправильных вещей случается, и что теперь, убиваться из-за каждой? Я жива, у меня есть крыша над головой, есть еда, есть друзья… ты у меня есть, — она улыбнулась и положила руку Джорджу на плечо. — А большего мне не нужно.       — И всё-таки твои родители…       — Ушли и чёрт с ними, — оборвала Алекс и вытащила из шва на вороте Джорджа булавку, а затем пояснила: — Эти недоартефакты перераспределились за сутки. Но их осталось мало, к тому же я хорошо их чувствую, так что…       — Да плевать мне на них! — всплеснул руками Джордж.       Он прекрасно понимал, что Алекс хочет увести его от темы, но без обсуждения оставить это было совершенно невозможно. Что бы она ни говорила, но уход родителей не мог не сказаться на ней, и Джорджу хотелось выяснить, как именно. Похоже, Алекс поняла его без слов: она тяжело вздохнула, приманила заклятием из своей сумки бумажник и небрежно бросила его Джорджу на колени. Прежде чем он успел удивиться, Алекс заговорила, параллельно избавляя его от булавок:       — Когда я была мелкая, я правда думала, что с ними что-то случилось и они умерли. О них годами не было вестей, и в каком-то смысле мне было легче думать, что они мертвы. Не могли же они меня бросить, а? Это было бы… неправильно.       Её слова сочились ядом и холодностью, и сложно было сказать, кому эта желчь была адресована: родителям Алекс, ей самой или миру за всю его несправедливость — а, может, и самому Джорджу за то, что он решил её расспросить. Он слушал не перебивая, бумажник открыть не осмеливался — лезть в чужие кошельки Джордж не привык.       — Я узнала, что они живы, в пятнадцать, когда они решили поздравить меня с Днём рождения. Впервые за десять лет с тех пор, как меня бросили, — Алекс усмехнулась и кивнула на свой бумажник. — Чего сидишь? Там открытка валяется, можешь посмотреть, раз тебе так интересно.       Всё ещё испытывая некоторую неловкость, Джордж действительно нашёл в одном из отсеков сложенную потрёпанную открытку. Первой ему на глаза попалась оборотная сторона — с текстом поздравления, датой, подписью. Почерк принадлежал одному человеку и, скорее всего, женщине — слишком аккуратным он был, с красивыми объёмными росчерками. Кроме цифр, Джордж, очевидно, ничего прочесть не мог: торжественные «15» в начале и «26.11.1992» в конце вместе с предысторией смотрелись печально.       Для вещицы, хранившейся в бумажнике три года, открытка удивительно плохо сохранилась: в нескольких местах стороны её были надорваны, а ещё в одном чернила размылись, и по очертаниям становилось понятно, что на бумагу что-то раньше капнуло. «Хотела порвать, но не смогла», — понял Джордж и почувствовал такую тяжесть на сердце, что и вздохнуть стало тяжело. Он перевернул открытку.       На лицевой стороне обнаружились родители Алекс, чуть постаревшие по сравнению с тем, какими их видел Джордж в её воспоминании — похоже, их лица там Алекс достроила, опираясь на фотографию, а исходное воспоминание не сохранилось. Волосы её матери тронула первая седина, и выглядела она, может, более здоровой и отдохнувшей, но глаза Сары казались печальнее и безжизненнее прежнего — две зияющие чёрные воронки. Этот взгляд никак не бился с яркой улыбкой, сиявшей на её лице, и Джордж понял, от кого у Алекс эта удивительная способность: улыбаться так, что после захочется выть от тоски и печали.       Отец Алекс выглядел совершенно иначе: взгляд твёрдый, полный уверенности и силы, направленный точно в камеру; спина прямая, улыбка — точно с мотивационного плаката. Он приобнимал Сару за плечо, нежно и трепетно, и, казалось, что сразу после снимка Белых потащит Сару дальше по набережной, что-то увлечённо ей рассказывая. Сама Сара Йовчев так же нежно приобнимала мужа за талию. Казалось, она с ним вполне счастлива, но что тогда так сильно вытянуло из неё пламя жизни? Этого Джордж не знал. Какое-то время он всматривался в фотографию, ожидая, что она начнёт двигаться, и лишь после вспомнил, что это магловская картинка.       За спинами родителей виднелось необычное здание, чем-то напоминавшее наваленные друг на друга яичные скорлупки или, может, белые лепестки. На изумрудной воде навсегда замерла парусная яхта, над ней — несколько чаек. День стоял невероятно солнечный, каких Джордж в Англии встречал немного.       — Сидней, как видишь, — фыркнула Алекс через время. К тому моменту она уже вытащила с десяток булавок, и они теперь бились о стенки баночки и тихо шелестели, будто пытаясь повторить шум навечно застывшей водной глади на снимке. — Я только после от бабушки узнала, что они постоянно путешествовали. Париж, Барселона, Токио, Венеция, снова Париж… Никогда нигде не оставались надолго. Адреса они не оставили, так что обратно я не смогла написать, да и это было бы…       — Бесполезно, — кивнул Джордж и оторвал взгляд от снимка. Он посмотрел Алекс в глаза: — У них, наверное, прилично денег, раз они так катаются… Я не понимаю, почему они ни разу к тебе не приехали, раз уж не хотели почему-то остаться с тобой надолго.       Алекс лишь пожала плечами, в глаза Джорджа она не смотрела. Он видел, как нахмурены её брови, как она поджала губы, нервно прикусывала нижнюю. Кажется, её мучила какая-то мысль, озвучивать которую ей не хотелось. Вдруг оживившись — хмыкнув и распрямив плечи, — Алекс бодро заговорила:       — И это к лучшему. Мало ли им пришло бы в голову забрать меня с собой, а я этого не хочу. Менять город, друзей, Институт из-за них? Ага, да сейчас. Тем более с бабушкой мне жилось гораздо лучше, чем с ними.       Джорджу вспомнилось, какой строгой и холодной выглядела её бабушка на вокзале, и слова Алекс показались ему напускными, как и её энергичность. Она продолжала:       — Раз я им не нужна, то и они мне тоже. А бабуля у меня сильная… Сложная, да, с ней иногда бывало… непросто… — Алекс на секунду застыла, и притворная энергичность едва не ускользнула с её лица. Смотреть на это Джорджу было больно, однако Алекс быстро собралась с духом и даже улыбнулась: — Она — всё, что есть у меня, а я — всё, что есть у неё. И нам хорошо вместе. Мы слишком нужны друг другу.       Джордж опасался говорить что-либо — раз Алекс пробила словоохотливость, этому не стоило мешать. Похоже, молчать ей сейчас было труднее, чем говорить, и она продолжила вещать, отправляя в банку очередную булавку:       — Она, понимаешь… Так вышло, что с ней из детей никто не остался в старости. Уехали. Подальше. Она была не ахти какой матерью, но бабушка из неё получилась отменная. И я понимаю, наверное, почему они уехали: она слишком боится неудач, любых отклонений и потерь, так что иногда её в жизни становится слишком… много. Но и её я тоже понимаю.       — Почему? Это ж как «много» её должно было быть в жизнях собственных детей, что они предпочли её бросить, — не сдержал недоверия и удивления Джордж. Алекс бросила на него быстрый взгляд, закинула, похоже, последнюю булавку и забрала из его рук бумажник — засобиралась уходить.       — Она пережила две мировые войны, — с меньшей охотой говорила Алекс, складывая вещи в сумку. — Пережила гражданскую войну, дважды видела, как государство рушилось: сначала распалась Российская Империя, затем — Советский Союз. Она пережила голод, нескольких своих мужей, сыновей и дочерей — их всех забрали болезни и войны. Она видела революцию своими глазами. Её семью репрессировали, потому что они, вроде, были из знати — они потеряли всё, чем владели. Землю, поместье, даже квартиру… Десятки лет она прожила в тесной комнате квартиры, которая раньше принадлежала её семье: она видела, как её раздробили, как выбрасывали картины, книги, как сбивали лепнину, подселяли чужих людей… Видела, как эта самая квартира превратилась, я не знаю… В притон. С тараканами, клопами, грязью. И скверными людьми. Она потеряла слишком много, Джордж, чтобы не бояться потерять ещё что-либо, особенно своих выживших детей. И вот только на мне она как-то научилась отпускать вожжи. Либо уже у неё сил не хватало, я не знаю.       — Алекс… Сколько ей лет? — поражённо выдохнул Джордж, сбитый с толку. По его представлениям, столько событий можно было прожить лет за двести, не меньше.       — В этом году будет девяносто шесть. Она у меня почти девочка, — с гордостью и озорством ответила Алекс, застегнула сумку и забросила её на плечо. Теперь уже настроение у неё улучшилось по-настоящему. Заметив шок Джорджа, Алекс рассмеялась: — Говорю же, она у меня потрясающая. Ни у кого такой крутой бабушки нет.       — Как вышло, что между вами столько лет? Она уж, скорее, на прабабушку тянет…       — Мой отец у неё был поздний, а я — у него, — пожала плечами Алекс. — Зато мама меня родила рано… Но ладно, знаешь, достаточно открытий на сегодня. Я по тебе вижу. И как видишь, без родителей тоже прекрасно живётся.       Спорить Джордж не стал, хотя за время рассказа только больше убедился в том, что Алекс по-прежнему это гложет: она плакала над той открытой, пыталась её рвать, но не смогла; говорила, что без родителей ей лучше, однако восстановила в памяти их лица до мельчайших деталей; запомнила, где они были; да и одно то, сколько эмоций они вызывали у неё спустя годы, говорило само за себя. А взращенная такой стойкой бабушкой, она, естественно, просто не собиралась даже себе признаться в том, что потеря не прошла для неё бесследно.       Всё это беспокоило Джорджа по одной простой причине: он не знал, что ему стоит делать с этой информацией (и стоит ли?) и во что это может вылиться дальше. Бабуля Алекс стала излишне контролирующей, например, так что и Алекс через десяток лет могло ждать нечто подобное… И что делать тогда? «А я хочу провести с ней эти десятки лет?» — задумался Джордж, провожая Алекс до её гостиной, но не нашёл ответа. Пока что.       Хотя очертания этого ответа ему будто бы уже были ясны.       Становилось понятно, как Алекс удавалось из раза в раз подниматься и держать удар. Стало ясно и то, почему она выбрала Йона и не смогла уйти раньше. Очевидным казалось и то, почему к миссис Уизли Алекс относилась настолько тепло и не видела в её иногда лишнем участии в жизнях её детей ничего плохого. Сирота при живых родителях, без войны обездоленная и потерянная…       «Не жила ли и она сама в той квартире, с тараканами и клопами? — задавался вопросом Джордж. — Едва ли у бабули были средства, чтобы переехать…» Он хотел бы спросить об этом Алекс, но по одному взгляду понял, что его вредина устала, впала в задумчивость и теперь вряд ли что-нибудь расскажет в ближайшее время.       Всю дорогу до гостиной Когтеврана Джордж не держал её за руку — приобнимал за плечо, гладил Алекс, а была бы возможность, так прижал бы к груди, спрятал её в своём сердце, горячем и тревожащемся о ней, чтобы больше в жизни ей не пришлось ничего и никого терять. Бессилие Джорджа расстраивало сильнее, чем когда-либо.       Они поцеловались на прощание, легко и трепетно, и Джордж сам не заметил, как оказался в собственной постели. Раньше, стоило ему коснуться головой подушки, его разбивала бессонница — теперь на неё и намёка не осталось. Даром что Джордж не хотел засыпать — ему нужно было всё обдумать ещё раз.       Жизнь Алекс казалась ему кошмарной, а она сама — хрупкой, пускай стойкости, чтобы бороться с трудностями, ей пока хватало. Заметив странное желание едва ли не запереть Алекс в клетку из заботы и участия, Джордж одёрнул себя: ей нужна помощь, а не заточение и надзор. Гиперконтроля, похоже, ей и от Йона с бабушкой хватило, притом что Алекс, по его наблюдениям, была свободолюбивым человеком. Пойти на поводу у собственного желания обезопасить Алекс со всех сторон Джордж не мог.       Но как найти этот баланс между поддержкой необходимой и излишней? Как сделать её жизнь лучше? Уже на границе сна Джордж подумал, что с мерой поддержки разберётся по ходу дела — придётся прощупать дно, а для улучшения жизни, естественно, понадобятся деньги. «Мало открыть лавку, как мы хотели с Фредом, — размышлял Джордж. — Она должна приносить нам столько прибыли, чтобы Алекс ни в чём не нуждалась… Чтобы в нашу сторону и рта все боялись раскрыть».       Так, незаметно, Джордж и заснул. За мыслями и усталостью он даже почти не замечал, как Фред нашёптывал слова Сомниум Анимадверто, пытаясь воплотить свои мечты в реальность.