Маглокровки

      Ни сумбурные тревожные сны, часто приходившие после взаимодействия с Тёмными Искусствами, ни метель за окном, ни даже назойливые расспросы соседок не портили Алекс настроения: казалось, будто она снова задышала полной грудью после затяжного насморка — так легко ей было. Лишь мельком взглянув в зеркало (и отметив, что она крайне хороша собой), Алекс поспешила вниз, на завтрак.       Да, ей всё ещё нужно было каким-то образом уничтожить артефакты проклятия, да, Йон ещё наверняка себя проявит, но самое главное — сглаз был снят! И с Джорджем теперь всё стало лучше, чем прежде.       Войдя в Большой зал, Алекс подавила улыбку и попыталась напустить на себя слегка отстранённый и уставший вид. Ей не хотелось, во-первых, чтобы ещё кто-либо лез к ней с расспросами о том, с чего она стала такой счастливой, а во-вторых, чтобы и сам Джордж заметил её радость — пусть не расслабляется, а то ещё прознает, насколько много он для неё значит. И всё-таки, стоило ей взглянуть на него, как улыбка сама проступила на лице, и Алекс тут же отвернулась. Сердце её застучало быстрее.       Укрыться от расспросов не вышло: хоть большая часть знакомых не заметила никаких перемен, Лючию Алекс обмануть не удалось. Подруга подсела к ней под конец завтрака, хитро заглянула в глаза, и Александра сама ей всё рассказала — вчера она с Санторо не успела пересечься.       Рассказала про то, как обманула Фреда и про его план, про Выручай-комнату, не упоминая, чем это кончилось, и про то, сколько булавок ей удалось вытащить из одежды Джорджа, про то, что и в комнате его теперь снова стало безопасно… Лючия слушала молча, и только её лёгкая ухмылка и сияющие озорством глаза выдавали, как же много она хотела бы выспросить. Закончив, Алекс поняла, что её щёки залил румянец, и она стыдливо опустила голову, разглядывая чаинки на дне чашки.       — Так сколько, говоришь, ты духов использовала? — спросила Санторо чуть погодя.       — Не знаю… Пару раз пшикнула, наверное, на шею и на волосы столько же, — пожала Алекс плечом. — Я ещё, блин, перед этим случайно ароматическое масло нанесла — забыла, что… А что смешного?       Она подняла взгляд — Лючия сидела, зажав рот руками, и давилась смехом. В ответ на вопрос она лишь покачала головой, а потом, успокоившись, подалась вперёд и тихонько заговорила:       — Во-первых, спорю на всю Мерлинову бороду, для Джорджа твои духи и без того отчасти пахли бы тем маслом. Я замечала, как он на тебя смотрел, когда ты его наносила. Похоже, он его обожает. Во-вторых, Алекс, духи… — Лючия хихикнула, снова прикрыла рот рукой и качнула головой. — Такие духи много не наносят. Если только ты, конечно, не собиралась Джорджа совратить.       Кровь только сильнее прилила к щекам Алекс. Она застыла, будто надеялась провалиться сквозь пол. Лючия снова рассмеялась, осторожно забрала у неё опустевшую кружку и забормотала, разглядывая чаинки:       — Есть у меня ощущение, учитывая всё это, что ты мне кое-чего не рассказала… про тот уединённый вечер в Выручай-комнате, — Лючия повернула чашку, вскинула брови и хмыкнула, затем взглянула на раскрасневшуюся Алекс и понимающе улыбнулась. — Но, похоже, всё прошло хорошо. И это главное. Наступает затишье, Алекс, — тон Лючии вдруг стал серьёзнее, и она опустила перед ней чашку. Санторо окинула Алекс внимательным взглядом, покрутила между пальцами одну из бусин своего ожерелья и сказала: — Даже, можно сказать, время для счастья и радости.       — Тогда… почему ты так насторожена? — Алекс озадаченно посмотрела на чаинки на дне, но ничего полезного для себя не почерпнула.       — Видишь это? — Лючия указала кончиком чайной ложки на одну из тёмных плотных кучек у самого края донышка. — В этой области чаинки могут рассказать о будущем. Если с прошлым и настоящим у тебя всё понятно: в прошлом было много проблем, а в настоящем, то есть сейчас и в ближайшие недели, наступает прямо-таки пора блаженства — то вот будущее… Чаинки сложились не то в дугу, не то в полумесяц. Видишь?       Алекс кивнула, хотя ничего подобного на дне не увидела. Лючия вздохнула и терпеливо пояснила:       — Луна лишь отражает свет, никогда его не излучает. Часто её появление указывает на, скажем… перелом в ситуации. А ещё на тайну, которую ты сама себе создала — в лунном свете всё часто выглядит иначе, обманчиво. Дуга же — символ обороны, необходимости подготовиться к приходу врагов. В настоящем у тебя слишком много хороших знаков, и в этом не было бы ничего плохого, не будь здесь луны…       — Хочешь сказать, что плохого будет ровно столько, сколько и хорошего? — Алекс постаралась не выдать голосом скепсиса и спросила, скорее, из вежливости.       — Не совсем. То плохое, что может случиться в будущем, напрямую связано с хорошими событиями, которые вот-вот наступят. Либо у них всех общий корень, либо плохое — следствие хорошего. Тут уж я не знаю. Алекс, — Лючия встревоженно взяла её за руку и заглянула в глаза. — Будь осторожна. Не плоди миражи вокруг себя. Пока всё складывается хорошо, и это замечательно, это значит, что ты можешь расслабиться наконец-то, но… Просто будь готова. И ты сама знаешь, к чему. Я надеюсь.       То, с какой серьёзностью говорила Лючия, насторожило Алекс, если даже не напугало. В конце концов, прошлое её предсказание сбылось: были и недопонимания, и страсть, и приход Йона она тоже угадала, пускай вовремя Алекс не смогла это понять…       — Ай! Ты что?! — Лючия резко обернулась, схватившись рукой за затылок, и Марк, стоявший позади неё, захохотал. Похоже, он втихую отвесил ей сзади щелбан.       — Опять мозги пудришь своими «прорицаниями»? Я тоже в такую хрень могу, — он перевёл взгляд на Алекс и замогильным голосом протянул, воздев руки: — Вижу-у, будет тебе и плохо, и хорошо-о-о! А, угадал?       — Иди ты! — Лючия ткнула его в бок, и Фоули расхохотался снова.       — Да всё, ладно, извини, — отмахнулся он от неё, поправил галстук и махнул рукой в сторону дверей. — Мы так на зелья опоздаем из-за ваших всезнающих чаинок. Пошли уже!       Пантомима Марка действительно развеселила Алекс, но подкалывать Лючию по пути к кабинету вместе с ним она не стала. Миражи, тайна, которую Алекс сама себе создала… «Нужно как можно быстрее разобраться с Йоном, — решила она, вытаскивая на стол ингредиенты. Марк и Лючия по-прежнему перебрасывались колкостями. — Он больше не должен навредить ни мне, ни Джорджу».       И Алекс даже знала, как именно это провернуть. Правда, этот метод был едва ли лучше того, что использовал сам Йон, если не хуже, и это останавливало её. Такие ли они разные с ним? «Плевать», — оборвала себя Алекс.       Если он считал, что может заявить права на её жизнь, значит, и она могла сделать то же самое. На кошмар надо отвечать кошмаром.              Сразу после занятий Алекс направилась в Выручай-комнату — ей хотелось собрать мысли в кучу и порепетировать одной перед общей отработкой. День действительно выдался на редкость замечательным: после зельеварения Джордж решил проводить её до кабинета, где должно было пройти занятие по древним рунам.       Они много болтали, держались за руки, и даже от лёгкого флирта у Алекс отчего-то замирало сердце, словно она с Джорджем общалась впервые. Уже у кабинета, пока никого вокруг не было, Уизли полез целоваться, и Алекс не стала противиться. Его руки нежно скользили по её спине, касались талии, отчего у Алекс даже кружилась голова; она целовала Джорджа осторожно, боясь увлечься и перейти черту, а сам Джордж, казалось, был готов к любому раскладу — Алекс чувствовала, каким горячим было его дыхание, замечала, как он оживлялся, стоило ей проявить инициативу. Именно это почему-то и распаляло Алекс.       Но, конечно, она не подала и виду: едва они услышали чьи-то шаги, Алекс отшатнулась и окинула Джорджа строгим (как ей хотелось верить) взглядом. Пристыженным Уизли себя не почувствовал ни на йоту, судя по его виду — он будто бы даже наслаждался этим её взглядом и хотел бросить в ответ что-нибудь колкое. И это тоже почему-то её пьянило.       Его поцелуй по-прежнему горел на губах, и Алекс со вздохом опустилась на диван, откинув сумку подальше и зарывшись пальцами в свои волосы. То, что происходило с ней, слишком мешало думать и планировать — всё своё время Алекс с радостью провела бы вместе с Джорджем, начхав на обязанности. И эта мысль уже просто согревала, нежно и заботливо, заставляла её улыбаться и грезить о сладком будущем.       «Какой ужас», — заключила Алекс, поймав себя на этом, и хмыкнула. Затем она поднялась, сняла со стойки гитару, настроила её и, наконец, смогла выгнать образ Джорджа из своей головы. Работа — вот её извечное спасение.       Долго в одиночестве Алекс не проиграла: минут через сорок дверь Выручай-комнаты открылась, и в зал вошёл Езерский. С ним она хотела переговорить после репетиции, но у Саши, похоже, были другие планы.       — Алекс, я проебался, — сходу бросил он, ещё толком не закрыв за собой дверь.       — Ты что-то не то сказал своей Диди?       Езерский что-то неразборчиво пробормотал, коротко взглянул на Алекс и кашлянул, сделав вид, что ему срочно потребовалось оправить мантию. Нехорошее предчувствие заставило Алекс отложить гитару, и она окликнула друга. Саша снова бросил на неё взгляд, теперь уже виноватый, и тихо проговорил:       — Тут такое дело… Э-э-э… В общем, я научил близнецов Сомниуму.       — А я-то ду… погоди, что? — воспоминание о том сне яркой вспышкой пронеслось перед глазами Алекс, и она от возмущения, стыда и ужаса потеряла дар речи. Езерский же, наоборот, зачастил:       — Я случайно! Я вообще думал, они о нём знают, вот и без задней мысли им рассказал, и, ну…       — Что? — Алекс, когда Саша запнулся, наконец ожила, подошла к краю сцены, спрыгнула и упёрла руки в бока. — Что «ну»-то? Договаривай, раз начал!       — Джордж, похоже, что-то вспомнил. Сначала это было смешно, но у него так лицо скосило, что уже как-то…       Дослушивать Алекс не стала: она застонала от жгучего стыда, закрыла лицо руками и отвернулась. Так вот почему Джордж ходил с такой хитрой миной последние дни! И хотя она понимала, что, строго говоря, стыдиться уже нечего, ситуацию это не улучшало. Сам факт, что она во время разлуки создала такой сон, пускай непреднамеренно, её обличал, и тогда, разыгрывая холодность, Алекс просто-напросто ломала комедию, сама о том не подозревая. «Он точно меня застебёт, — соображала она, растирая лицо под очками. Её щёки горели. — Застебёт, как только выберет наиболее подходящий момент… Твою мать!»       — Откуда мне было знать, что ты его в сон втащишь! — тараторил Саша, обходя Алекс и пытаясь заглянуть ей в глаза. — Тебе это как в голову вообще пришло?       — Я случайно! Я просто хотела поговорить с ним во сне, а потом…       Хохот Езерского не дал ей договорить, так что Алекс отняла ладони от лица и кисло уставилась на друга. Его аж пополам согнуло, и ни слова Саша вымолвить не мог. Стыд теперь, к счастью, стал сменяться раздражением — за этот день над ней как-то уж слишком часто друзья потешались.       — Ну да, Саш, очень смешно… Ведь никто, кроме меня, в магии не ошибался, ага.       — Не в этом дело, — просипел он, едва отдышавшись. — Ты правда думала, что сможешь просто поговорить?       Алекс молчала и непонимающе глядела на Сашу. Она знала, что её ответ вызовет новую волну смеха, и потому лишь через время буркнула: «Да». В этот раз и сама Алекс слегка улыбнулась — Сашин смех всегда был заразительным. Кое-как успокоившись снова, Езерский покачал головой и фыркнул:       — Святая простота, Алекс. Ещё и, поди, втянула его в сон, потому что растерялась, когда сюжет стал сворачивать не туда, да? — дождавшись кивка, он закатил глаза, усмехнувшись, и добавил: — Во бред… Ты как будто никогда Сомниумом в таком приложении не пользовалась. Оно всегда так выходит, когда пытаешься создать сны с теми, кто тебе нравится. Но ничего, похоже, никто из вас разочарованным не проснулся. Так чего стесняться тогда?       Алекс вдруг захотелось его стукнуть — язык у Саши совсем без костей был. И всё же она ответила:       — Ну, знаешь ли, мне бы не хотелось, чтобы о каких-то моих сиюминутных фантазиях знали. А зная Джорджа, он наверняка это просто так не оставит. Отбиваться теперь от подколок…       — Ну что я могу сказать? Любишь дрочить, люби и за салфетками ходить, — и всё-таки Алекс хлобыстнула Езерского по плечу, и тот лишь рассмеялся, примирительно вскинув руки: — Ладно-ладно, заслужил, хоть я и прав. Не удивлюсь, если он в скором времени и тебя в какой-нибудь сон заманит.       Александра вздохнула и покачала головой. Надо было сменить тему, а то сам Саша не успокоится, и она решила напомнить ему про ингредиенты для создания Очищающей эссенции. За простым названием и примитивным действием — уничтожением любых следов Тёмной магии — крылась по-настоящему суровая субстанция: при неправильном приготовлении она легко могла разъесть всё, до чего докоснётся. Рецепт у неё был настолько головоломный, что почти никто не мог приготовить его точь-в-точь верно, поэтому кое-какие разрушения от использования эссенции всё равно были. К счастью, пропитка котла и прилегающих к нему поверхностей помогала сделать работу безопаснее.       Новости Саши не радовали: ингредиентов в этой глуши легально было почти не достать, так что искать их придётся в Запретном лесу и то лишь с наступлением весны — сейчас там ничего не росло, а тот же самый акромантул находился в спячке. Зато по весне его яд станет только концентрированнее… А встреча с ним — опаснее.       — Часть ингредиентов я могу заказать в Лондоне, — продолжал Саша, сосредоточенно почёсывая подбородок. — Влетит в копеечку, но когда бы меня это останавливало? Но вот насчёт яда акромантула… Хрен его знает, блин, на рынке слишком часто его подделывают, нужно лично ходить и выбирать, но такой возможности у нас нет. И если мы купим подделку…       — …сами же можем и пострадать, когда эссенцию будем готовить. Знаю, — Алекс кивнула. — Зараза, какое нестабильное варево… А как много, говоришь, это всё стоить будет?       Езерский лишь поджал губы и махнул рукой, но Алекс поняла: отложи она хоть всю стипендию от Министерства Магии и всю свою летнюю зарплату, расплатиться своими силами не сможет. Каждый раз, когда Саше приходилось за неё платить, ей становилось неудобно — она чувствовала себя должной, хоть он ни разу её не попрекнул и почти всегда пресекал попытки вернуть ему деньги. Вот и теперь Алекс начала спорить, пытаясь найти какое-то другое решение проблемы, но Езерский даже не стал её слушать:       — Это всё равно бабки моего отца, и чем больше я потрачу, тем беднее он станет. И поделом. Считай, это ты мне услугу оказываешь, Алекс. По раскулачиванию мрази, — в который раз повторил этот аргумент Саша, и, как и всегда, ничего в обход него Алекс придумать не удалось. Она только грустно вздохнула, неловко потеребила край юбки и пробормотала:       — Спасибо, Саш…       — А, забей, — отмахнулся он и пожал плечом. Как всегда.       Итого в списке проблем оставался лишь яд акромантула, пара редких трав, которые было бы легче найти весной в лесу и то, как до её наступления можно было обезопасить Джорджа от Йона. За неимением лучшего, Алекс и Саша сошлись на следующем: каждое утро Алекс будет накладывать на себя и, по возможности, на Джорджа тоже защитные и сигнальные чары, чтобы даже попытки Йона что-нибудь подсунуть не остались незамеченными. В первую очередь Алекс стоило следить за собой: если на ней не будет и следа его магии, она быстрее и лучше сможет их различить на Джордже в случае чего. Встреч с Йоханнесом, разумеется, нужно избегать любыми методами.       С последним Алекс согласилась, но не от чистого сердца: если ей представится момент отомстить, она им воспользуется. А для этого стоило приглядывать за Йоном, ждать удачного часа — а ещё неплохо было бы убедиться, что его уязвимые места остались теми же. Требовалась слежка.       Может, Саша и почувствовал какой-то подвох в согласии Алекс, но ничего сказать не успел — прибыли Тоби с Лючией, затем и Марк подтянулся. Александра окинула их внимательным взглядом, подтянула поближе свою сумку и заговорила:       — За эти четыре месяца мы на удивление хорошо сработались, ребят.       — Ого, а ты что, в нас не верила? — перебил её Марк, и Алекс пришлось пояснить:       — Верила. Просто думала, что притирка друг к другу займёт больше времени. В хорошей музыкальной группе все знают сильные и слабые стороны друг друга, чтобы вовремя поддержать товарища. И на этом пути мы неплохо продвинулись. Но, — Алекс полезла в сумку и, шаря в ней руками, продолжила, — мы же не можем всё время играть написанную кем-то музыку, ещё и избегать импровизации, да?       — Да?.. — теперь уже перебила Лючия, с сомнением и опаской. — А почему нет?       — Это скучно, вот почему, — ответил ей Марк и откинулся на спинку дивана, развалившись. — Я хоть сейчас могу сымпровизировать что угодно. Так что, считай, с этим разобрались.       Алекс с улыбкой покачала головой и наконец вытащила из сумки пару книг. Езерский посмотрел на них со знающей усмешкой и отвернулся, Лючия взглянула с интересом, Марк — со скукой, Тоби же, казалось, как и Саша, уже догадался, о чём пойдёт речь, и даже едва заметно улыбнулся.       — Нет, не разобрались. Импровизация не должна мешать никому из других игроков, а для этого она должна быть грамотно придумана, во-первых. Во-вторых, и сами игроки должны быть готовы к импровизации. Без знания алфавита слов не составить, не рассказать историю. Понимаешь, Марк? — Алекс бросила на него пристальный взгляд и едва не засмеялась: Марк выглядел точно как человек, видящий приближение цунами, но не собирающийся в него верить. Он медленно покачал головой, и Алекс зловеще приподняла одну из книжек. — Что в этой книге, Марк?       — Теория музыки, — ответил за него Тобиас и поинтересовался: — И сольфеджио, да?       Алекс кивнула, и Тоби просиял — возможно, он был единственным человеком, которого так воодушевляло упоминание сольфеджио. Марк же всплеснул руками, скорчил страдающую гримасу и заныл:       — Да ну нет…       — Полезно будет освежить в памяти, — спокойно пожала плечами Лючия. — Я за.       — Да какое «за»? — повернулся к ней Марк. — Какое сольфеджио? Какая теория? Музыка — это про душу, а не про… книжки. И пыль. И скуку. Во имя Мерлина…       Езерский хмыкнул, глядя на него со смесью понимания и насмешки, затем коротко взглянул на Алекс.       Когда-то давно, ещё до поступления в Дурмстранг, родители отдали его в музыкальную школу, нанимали репетиторов, но дело на лад не шло: Саша не любил те инструменты, что ему тогда подсовывали, да и к теории музыки относился примерно как Марк. Не потому что не понимал её важности — скорее, из-за какого-то стереотипного упрямства. Именно он в своё время обучал нотной грамоте Алекс, и вот у неё, в отличие от самого Езерского, дело шло туго само по себе — особых способностей к музыке у неё не было. Зато имелось трудолюбие, которое и сравняло счёты. Всё же Саша был поразительно ленивым человеком.       — И вообще я барабанщик, зачем мне это? — выдал Марк.       — Да-да. У тебя же ритмический, шумовой, считай, инструмент, а не мелодический, — Езерский прищурился, сдерживая ядовитую улыбку. Марк не заметил подвоха и кивнул:       — Вот именно.       Зато вот Александра сразу заметила подвох. Как яро Саша раньше ненавидел сольфеджио, так же сильно он теперь не терпел тех музыкантов, кто эту дисциплину отрицал. Чувствуя, что дело ненароком может кончиться дракой, Алекс сместилась поближе к Езерскому и попыталась вразумить Фоули:       — Марк…       — Ритм и мелодия — основные части музыки. Её скелет и мышечная основа, — снова вмешался Тоби. Он внимательно глядел на Марка, подбирал слова осторожно, неспешно, и было видно, что Фоули непросто его слушать. — Одно без другого существовать не может. Как и группа не может существовать без барабанщика. Поскольку мы — единый организм, то и общаться нам всем стоит на одном языке.       — Мы и так это делаем. На английском. Да и раз группа без барабанщика не может, как-нибудь вы меня вытерпите и так. Без знания сольфеджио.       Теперь уже и Алекс подумывала полезть в драку. Она услышала, как Езерский что-то фыркнул себе под нос, и успокаивающе положила ему руку на плечо.       — А разве музыка — про терпение и принуждение? — Тоби мягко склонил голову к плечу, разглядывая Марка. — Каждый из нас любит то, чем занимается. Почему бы тогда не узнать что-то новое про музыку? Про свой любимый инструмент? Это развитие…       — Да, и я предпочту сам выбрать траекторию развития. Или ты намекаешь, что я, типа, неполноценный какой-то без теории музыки, а?       Марк вскинул бровь, слегка повернул голову, искоса глядя на Тобиаса, и гриффиндорца это внезапно смутило — он отвёл взгляд и замолчал. Фоули победно усмехнулся.       — Марк, вообще-то он дело говорит… — вступила было Лючия, но Тобиас вдруг заговорил снова:       — Без теории музыки ты можешь полноценно воспроизводить звуки, как драм-машина или плейер. Но не сочинять как полноценный музыкант. Человек рождён, чтобы созидать, и без учебных пособий и перенятия опыта мы бы так и остались в Каменном веке. Но ты же, кажется, не троглодит, Марк. И, кажется, раз хочешь созидать, ты даже человек. Или нет?       Замерли все: и Алекс, и Марк, и Лючия с Сашей — даже воздух и тот застыл. От Липмана такого пассажа не ожидал никто. Сам же парнишка сидел с прежней дежурной улыбкой и спокойным учтивым взглядом и снова рассматривал Фоули. Ответа у того не нашлось — Марк буквально потерял дар речи от такой наглости и ошарашенно таращился на Тоби. Он решил продолжить:       — Никто от тебя не требует полного владения теорией музыки, хоть это и было бы прекрасно. Мне, например, теория музыки очень часто пригождалась: и когда забывал свою партию, и когда сочинял, и когда экстренно кого-то подменял… Даже на новом инструменте благодаря этому сориентироваться будет легче. Поэтому отказываться от неё — это…       Договорить он не успел: Марк поднялся, в два шага добрался до кресла, на котором сидел Тоби, схватил его за шкирку и дёрнул вверх.       — Марк! — воскликнула Алекс вместе с Лючией и подалась вперёд. Марк хмуро бросил Липману:       — Поднимайся. Вставай давай, ну! Будешь показывать, как тебе теория музыки сейчас пригодится.       Тоби задеревенел — и почему-то Алекс казалось, что не от ужаса, — но Марк просто-напросто потащил его за собой к сцене, и тому ничего не оставалось, как перебирать ногами. Чутьё подсказывало: сейчас что-то будет, — и Алекс теперь уже коснулась плеча Лючии, чтобы она вдруг не кинулась решать ситуацию. Подруга взглянула на неё с удивлением, однако в её взгляде промелькнула догадка. Саша же просто уселся на спинку дивана поудобнее, скрестил руки и уставился на сцену с видом патриция, предвкушающего начало гладиаторского боя.       Добравшись до барабанов, по-прежнему держа Тобиаса за ворот рубашки, Марк несколько грубовато усадил его за установку, раздражённо протянул палочки и ожидающе замер рядом с ним. Тоби казался бледным, как мрамор, а его светло-голубые глаза теперь занимали едва ли не пол-лица. Он механически взял палочки в руки, не глядя на Марка, и ошарашенно засверлил взглядом барабаны. Фоули усмехнулся:       — Ну и, мистер Липман? Удивите меня своей виртуозной игрой. Покажите, как вам поможет грамота. Я трепещу.       Тоби скованно разделил палочки, сжал их в кулаках — весь вместе с тем сгорбился, скукожился, и Алекс заметила, что на его щеках проступило две ярко-розовые точки. «Да он даже краснеет аккуратно!» — возмутилась и восхитилась она про себя. Марк же этого не видел, поскольку стоял чуть позади Липмана. Он медленно выдохнул, несвойственно для себя поёрзал, и Марк в очередной раз потерял терпение:       — Да не горбись ты! — он несдержанно схватил Тобиаса за плечи и потянул назад. — Музыкант, ага, а этого не знаешь! Спину расслабь, плечи ровно. И мать твою, ты как палочки держишь? Ты либо их потеряешь, либо запястья повредишь…       Ни в чём себе не отказывая, Марк потянулся к рукам Тобиаса поверх его плеч, плотно склонясь над ним. Когда его пальцы коснулись ладоней Липмана, Тоби отсутствующим взглядом уставился куда-то в просторы Выручай-комнаты — казалось, перед его глазами туда и обратно пролетела вся его жизнь, каждый выбор, приведший его сюда. Точки на щеках стали пунцовыми и медленно-медленно стали растекаться к переносице и ушам, будто Тоби проваривали в кипятке, как рака. Алекс и Лючия глядели на них не дыша, и, грешным делом, Александра подумала, что не отказалась бы от попкорна.       — …ноги раздвинь, поставь на педали. Да это не они! Слепой ты, что ли?.. — продолжал наставлять Фоули, хлестнув, похоже, Липмана по бедру под установкой. Тоби почти уже панически на него покосился, приоткрыл рот, чтобы сказать что-то, но тут же плотно сжал губы. — Вот, так лучше… Ну чё, играй, виртуоз. Думай там о своих нотах и октавах. А вам что, заняться нечем? — обратился он уже к «зрителям».       — Нет. Мешать не хотим просто, — хмыкнул Саша. Он, кажется, никакого особого подтекста в происходящем не замечал.       Лючия же неуверенно поднялась, многозначительно посмотрела на Алекс и поспешила к бас-гитаре; сама Алекс, украдкой поглядывая на мальчиков, тоже решила взять в руки свою гитару. Тоби тем временем неуверенно постучал по барабанам и тарелкам с таким видом, будто его душа вот-вот вознесётся на небеса, но, очевидно, сообразить что-то похожее на музыку не смог. После пары насмешек и призывов быть погромче Марк всё-таки позволил Липману уйти.       Только вот гриффиндорец теперь мялся и не очень-то торопился покинуть установку. Алекс поняла, что сейчас-то ему нужна помощь и громко оповестила:       — В общем, Марк, те книжки — для тебя. Выдели время для изучения, иначе я тебя сама в барабан превращу. Понял?       — Ладно, — протянул Фоули, будто делал одолжение, и повернулся к Алекс. — А зачем это всё, кстати? Не просто же так.       Липман тут же выскользнул из-за барабанов, находу выправил из брюк рубашку и бесшумно скакнул за синтезатор, раскрасневшись ещё больше. Алекс одновременно было и жаль его, и очень смешно, но показать этого она не могла — только ответила Марку:       — Угу. У нас в феврале концерт.       — Что?! — оживилась Лючия, едва не выронив бас.       Алекс усмехнулась — она этого ожидала. Пришла пора ввести друзей в курс дела: теперь, когда коллектив сыгрался, нельзя было сдавать обороты, и концерты стоило давать чаще. Поначалу Алекс думала организовать его ко Дню Всех Влюблённых, но после поняла, что из-за близости второго испытания в Турнире Трёх Волшебников должного эффекта не выйдет — все будут слишком взволнованы перед очередным туром. Да и сами Маглокровки, возможно, не успели бы отрепетировать новые песни, так что в конце концов Алекс остановилась на последних числах февраля, на паре следующих за датой второго испытания днях.       Езерский на правах наблюдателя довольно кивнул, подметив, что тренироваться им всем стоит чаще; Липман же кивнул молча, беспрестанно листая тетрадки с нотами, в чём, как Алекс была уверена, не было никакого смысла — лишь вид бурной деятельности; Марк встретил предложение с энтузиазмом и пообещал всё-таки что-то сделать с музтеорией; и только Лючия абсолютно растерялась. Она ещё не отошла от потрясений недавнего концерта, и Алекс это понимала — с ней стоило ещё поговорить отдельно, успокоить её и подбодрить.       Когда с организацией было покончено, началась наконец и сама репетиция. Всё шло своим чередом: прогон материала, нагоняи от Алекс, подсказки и замечания от Саши, временами чрезмерная экспрессивность Марка… И только Тоби, как показалось Александре, играл сегодня более неровно — пылко, может быть, и это придавало музыке особого шарма. «Что-то из этого выйдет, — размышляла она между делом, поглядывая то на Тоби, то на Марка. — Вот только что?»       На это ни она, ни музыка ответить, к сожалению, не могли.              Время шло. Снега вокруг Хогвартса стало только больше, но ни злого ветра, ни кусачих холодов не было — весна здесь наступала гораздо раньше, чем на севере, как привыкла Алекс. Признаться, она скучала по сугробам, по северному сиянию, по особенной, хрустальной тишине зимней ночи.       Невольно Алекс ещё и задумывалась о том, что до конца учебного года осталось всего ничего: её друзья из Дурмстранга не просто уедут, но выпустятся из Института, и даже Виктор, чьё обучение растянулось из-за спортивной карьеры, тоже закончит учёбу; все они разъедутся по разным городам, начнут новую жизнь, а ей, Алекс, из-за перевода с понижением курса надо будет сдавать экзамены, притом сдать их на приличные оценки, чтобы Министерство Магии не решило отправить её обратно в Дурмстранг за неуспеваемость; придётся возиться с бумажками, решать, где и как провести лето — всё-таки ей следовало вернуться на родину и помочь бабушке или хотя бы найти какой-то дополнительный источник дохода, чтобы прислать ей денег… Думать об этом не хотелось, но чем ближе становилась весна, тем чаще мысли появлялись в голове сами.       Джорджу или кому-либо ещё Алекс об этом не говорила — незачем им волноваться. Вот если она не сдаст экзамены достаточно хорошо или, к примеру, сможет найти возможность уехать на лето домой, тогда и сообщит.       К тому же Джордж… С ним было слишком хорошо, чтобы тратить их общее время на переживания и обсуждения проблем. Они часто встречались между занятиями или после них, и Алекс даже пару раз опаздывала на репетиции — на них Джордж тоже иногда напрашивался, но пустить его Алекс не могла: остальные Маглокровки были против, и нервировать их перед концертом ей не хотелось. Да и как, в конце концов, сосредоточиться на игре, когда совсем рядом будет сидеть человек, от которого не хотелось ни отлипать, ни отводить взгляда?       Пару раз Джордж также несмело намекал, что в Выручай-комнату можно было бы заглянуть и без повода, но дальше намёков дело не заходило — они оба смущались и слишком хорошо помнили, чем всё чуть было не закончилось в прошлый раз. Только вот от раза к разу Алекс отказывала всё более неуверенно: странный голод креп внутри неё, воспоминания о том вечере становились навязчивее, и это озадачивало и немного пугало её. Это было так… странно.       И опьяняюще.       Настолько, что несколько раз, оставшись наедине, Джордж и Алекс заходили дальше разумного. Прошла уже пара дней с последнего такого инцидента, а Алекс всё ещё вспоминала, как она вдруг ослабила свой галстук, расстегнула негнущимися пальцами пару пуговиц на своей рубашке, не снимая сверху тёплой жилетки; чувствовала до сих пор, как пальцы Джорджа — холодные после прогулки настолько, что она тогда ахнула, и он торопливо её поцеловал, скрадывая звук — скользнули под одежду, как уже привычно и ловко расстегнули бюстгальтер, как ласкали её… Как его горячие губы касались её шеи, как он прижимался тогда к ней, как отрывисто и глухо звучало его дыхание.       Помнила, как её собственные руки залезли под его брюки, как ей самой хотелось большего, до нестерпимого зуда, до умопомрачения, до обиды от несправедливости: всё это происходило не в том месте, не в то время, не с тем настроением — им приходилось прятаться по неиспользуемым классам или, как в тот раз, по пустынным коридорам и закуткам. И снова звук чьих-то шагов заставил их оторваться друг от друга, спешно оправить одежду и стыдливо переглянуться — и что на них нашло опять? Это ведь было совсем неуместно и неправильно!       В общем, о Выручай-комнате Алекс теперь задумывалась чаще и не только как о репетиционной точке. Тем более что во время того страстного порыва она, кажется, нащупала у Джорджа в кармане блистер с презервативом, о чём постоянно теперь вспоминала. Разумеется, ненамеренно.       Она жила от встречи до встречи, а расставаясь с Джорджем, уже прикидывала, когда они увидятся снова, и это мешало, и выматывало, и озадачивало, и пугало. Таких сильных чувств Алекс прежде не испытывала, и иногда ей казалось, что это всё нереально или что где-то кроется подвох. Не может ей быть так хорошо!       Только дела её кое-как приводили в чувство: мысли о предсказании Лючии, домашние задания и отработки, репетиции, периодическая слежка за Йоном, который казался в последнее время очень тихим — вполне типично для этого времени года. Он всегда затихал зимой.       Алекс не старалась прятаться от него, так что Йон наверняка знал, что она за ним наблюдает. Как наверняка знал и то, что Алекс сейчас была в бешенстве после снятия сглаза — она это видела иногда по его глазам, если они где-то пересекались открыто. «Злись сколько хочешь, — словно говорил его взгляд, — от меня всё равно не уйти». Желание отомстить после таких встреч только крепло.       И, как она и предполагала, Езерский порывался за ней следить — подозревал, что Алекс замышляет что-то. «Не делай глупостей, — выговаривал Саша всё чаще в последние дни. — Не играй с огнём, Алекс. Лучше если тебя гложет что-то, поделись с друзьями, да хотя бы со мной!» Алекс, конечно, согласно кивала. И Саша, конечно, ей не верил, лишь тревожился больше.       Поделиться с друзьями… Чем? Той ненавистью, которая теперь уже дозрела в её душе? Желанием вернуть Йону долги стократно? Разрушить даже не его жизнь — его самого, ровно так же, как и он делал на протяжении лет, сделать его психику просто… нерабочей, неправильной, как у неё самой? Алекс даже знала, что на это могли бы сказать её друзья. Что-то в духе: «Он того не стоит» или «Месть и ненависть не принесут покоя» — всё это Алекс знала сама.       Но она не могла отпустить. Не могла смириться. Только не с тем, что Йон решил пройтись и по психике Джорджа своим проклятием. Алекс даже казалось, что она готова была сгореть в ненависти без остатка и умереть, если бы была уверена в том, что будет отомщена.       Именно эти чувства подталкивали её искать встреч с Йоном, маячить перед глазами, будто говоря: «Я ничего не забыла и я тебя больше не боюсь». Подталкивали её к ненужному риску — он освобождал её от ненависти хотя бы на время. И если бы не постоянное беспокойство Саши, она бы вовсе об этом не задумывалась, так что теперь ей стоило быть с ним осторожнее. Прятаться начать, что ли, от своего друга?       Как бы то ни было, нужно ждать весны. К весне, правда, сил у Йона прибавлялось, но Алекс об этом уже позаботилась: она снимала сглаз максимально бережно только для Джорджа, не для него, так что восстановится Йон ещё очень нескоро… И к тому времени у неё уже будет яд акромантула, и часть его она отольёт для себя — для особого зелья. Кошмары Йона должны стать явью. «Не рассчитывал же ты играть в эту игру один, да?» — думала Алекс в очередной раз, глядя на Йона с одной из лестниц Хогвартса.       Она тоже была тёмной колдуньей. Она тоже умела быть жестокой — не он ли сам её научил? Она тоже отлично его знала, даже лучше: все те годы Алекс приходилось, скорее, носить услужливую маску, так что Йон знал только лишь образ.       Время шло — и час начала той игры, что затеяла Алекс, приближался.       

* * *

      Февраль иссыхал: снег давно уже сошёл со склонов местных гор, а теперь лишь жался в тенистых расселинах грязными росчерками, вода Чёрного озера, несмотря на ясный солнечный день, казалась мертвенно-серой, стальной. От одного взгляда на неё Йона мутило.       К весне всегда становилось туго. Да, хотя приступы головной боли и злости отступали, на их место приходила пустота — тянущая, засасывающая, гложущая. Чувство было таким, словно Йон целыми днями блуждал на границе реальности: он не понимал и не замечал, что он делает, куда идёт, что происходит вокруг. Какая-то тёмно-серая вязкая каша из событий и мыслей да душащая тоска.       Он привык к этому, конечно. Сколько лет ему уже так нездоровилось? Не меньше девяти точно. Но в этот раз ему почему-то было хуже обычного. Настолько, что Йон снова пригладил капсулу в кармане мантии.       Если он решит всё закончить, он хотя бы почувствует вкус миндаля напоследок.       Сегодня было особенно паршиво, но зато мысли, по-настоящему принадлежащие Йону, зазвучали громче: он хотя бы мог подумать о том, что он делал, без вмешательства болезни. И теперь он, кажется, отчётливо понимал, что время действительно утекало сквозь пальцы. То, что в нём поселилось… Ему явно было достаточно тех лет, что Йон носил это в себе. «Достаточно для чего?» — снова спросил он себя и вздрогнул.       Он не знал. Очень хотел бы никогда не узнать. Захотелось ощутить вкус миндаля…       Возможно, это был единственно верный выбор. И хотя его жизнь давно уже не принадлежала ему, походила на дурной сон, Йон слишком боялся смерти, чтобы на это решиться. Он отпустил капсулу и вынул руку из кармана.       Если подумать, он никогда не был хорошим человеком. В детстве он никому не прощал ошибок и за любую отвечал сторицей, будь то его сверстник, взрослый или же неразумное животное, цапнувшее его случайно. Нет, он животных не мучил, но любил за этим наблюдать — и заставлять кого-то этим заниматься. Рассматривать их лица и замечать, как по ним пробегает отвращение, или страх, или даже азарт… Ему всегда были интересны эти человеческие реакции. И они всегда оставались ему непонятны.       С поступлением в Дурмстранг былую забаву пришлось отложить — учителя были слишком чуткими, Йон это ощутил сразу, так что он адаптировался, изменил подход. Он собирал вокруг себя людей — довольно легко, кстати, потому что они сами тянулись к нему — и проверял, как далеко они могут зайти по его указке, желая получить одобрение. Смогут ли они унизить кого-то? Унизиться сами? Ударить кого-то? А он всегда был рядом и наблюдал. Анализировал. Пытался понять.       И только один человек…       С противоположного берега озера эхом разнеслись свист и крики, так резко, что Йон вздрогнул. Второе испытание, похоже, началось.       Тем лучше. Ему никто не помешает. Может быть, он даже сделает тот выбор…       Галька за его спиной едва слышно заскрипела — кто-то стоял позади, и Йон не видел нужды оборачиваться. Только один человек мог ходить настолько бесшумно, и это был тот самый, кого он только что помянул — тот самый, кто никогда на манипуляции Йона не вёлся. Да и он сам почти никогда не пытался им манипулировать: слишком его ценил.       Игорь Маягин опустился на берег рядом. Йон не смотрел на него и не думал заговаривать первым. Зачем? Друзьями они давно перестали быть, а значит, ему до Игоря никакого дела не было.       — Я узнал, что ты украл цианид у зельеваров, — раздался спокойный глубокий голос. — Зачем?       Вопрос не имел смысла, и Йон не ответил. От морозного ветра пощипывало нос.       — Почему ты уверен, что на смерти всё кончится? Эта тварь в твоей голове…       — Это не тварь, — перебил его Йон настолько внезапно, что сам удивился. В своё время они так много спорили с Игорем на эту тему, что, похоже, слова вырвались по привычке. Правда, с тех пор Йон успел чётко понять: Игорь-то оказался прав. Но ни ему, ни кому-либо ещё он в этом не признается. Страшно. Знать, что что-то зреет внутри тебя — страшно. Лучше делать вид, что это не так, пока возможно. Йон заговорил: — Это болезнь из-за травмы. Заразился чем-то, ты знаешь. Ты видел.       — Видел, поэтому знаю, что это не так. А ты просто трусишь.       Захотелось сбросить Игоря в озеро — его правота и непреклонность Йона раздражали всегда. Она же, иронично, его часто спасала.       — Девять лет уже прошло, ты должен…       — Я ходил к лекарям, — оборвал его Йон и зачем-то сжал в руке горсть гальки. Злость, давняя, вязкая, начала просыпаться. — Ходил, и никто не мог сказать, что со мной. Но я видел, как они на меня смотрели: как на интересную зверушку, как на образец. Если бы я помаячил перед ними ещё немного, думаю, меня бы повязали. Хотя, может, это было бы лучше для всех: для Алекс, для тебя…       — Дешёвый и ленивый ход, Йон. Что-то ты расклеился. Раньше манипулировал поискуснее, — казалось, в тоне Игоря ничего не изменилось, но Йон знал, что тот над ним потешается. На проявления эмоций Маягин хоть и был скуп, но его глаза всё выдавали как на духу — нужно лишь было уметь считать его взгляд. Игорь продолжал размеренно и спокойно говорить: — Не твоё дело — решать, кому и от чего будет лучше. Много на себя берёшь. Но с собой ты разобраться обязан. И да: я не договорил, а ты уже решил, что знаешь, что я скажу. Глупо.       На это Йон ничего не ответил. Сонный плеск воды и далёкий гул трибун действовали ему на нервы: казалось, что эти звуки вот-вот схлопнут его, и Йон швырнул гальку в озеро. От громкого всплеска ему немного полегчало.       — Ты должен найти в себе храбрость наконец, чтобы признать, что твоя болезнь сама не пройдёт. Придёт время, и она тебя сожрёт, и найдёт новое вместилище — я изу…       — Какого хрена? — Йон замотал головой и поднялся, неприязненно глядя на бывшего друга. Он больше не мог сидеть на месте — пришлось нервно пинать мыском сапога мелкие камушки, копать землю. — Серьёзно, какого хрена? Мы не общались года полтора, и теперь ты приходишь сюда, начинаешь мне, секретарю директора Института, «тыкать» и говорить, что мне нужно сделать?       — Я пришёл к тебе как к другу, а не как к секретарю.       — О! Ну это меняет дело, — Йон замер и озлобленно уставился на Игоря, невозмутимо сидевшего на берегу. — Как ты тогда сказал? «Я могу дружить с плохим человеком, но ты даже не человек — ты чудовище»?       — Не совсем.       — Действительно, нескладно и слишком длинно — ты обычно покороче выражаешься, и это ведь так важно сейчас!       — Я пришёл к тебе как к другу, — повторил Игорь и вдруг запнулся: казалось, он хотел сказать что-то ещё, но почему-то не решался. Йон видел это по его глазам, но понять, что именно он утаивает, не удавалось. Разве что ему показалось, что Игорь выглядел… виноватым? Маягин же продолжил: — Эта тварь растёт, Йон. Отрицать очевидное — врать самому себе. Зачем? Так ты себе не поможешь. Я пытался выяснить, что это за существо…       — Правда? — несвойственно для себя переспросил Йон и почувствовал, будто что-то в его сердце дрогнуло. Он не понимал, что именно. Игорь кивнул:       — Да. Я искал всегда и никогда не переставал. Потому что то, что случилось с тобой, и моя вина тоже.       Йон поражённо уставился на бывшего друга и попытался переварить услышанное. Искал даже после всего того, что он, Йон, сделал и сказал… Вопрос вырвался сам, и после Йону стало за него стыдно:       — Так ты… Получается, ты помнил обо мне? Всё это время?       Игорь кивнул, на сей раз молча. Вода с мягким шорохом накатывала на берег, где-то запел поползень, закаркал ворон. «Я могу дружить с плохим человеком. И я это делал, Йон. Но теперь я не знаю, человек ли ты? — вспомнил наконец Йон тот давний разговор, ставший последним. — Я не могу оставаться на твоей стороне. Не сейчас. И никогда больше». Впервые за долгое время голова пухла не из-за влияния той твари, а из-за хаоса мыслей — его собственных мыслей.       Игорь медленно поднялся, с усталостью глядя на воды озера. Он молчал, а Йон теперь говорить опасался, и причина этого страха опять же была ему неясна. Это уже начинало его злить.       — Если ничего не сделать, пострадают люди. И ты сам, и те, кто окажется рядом. Мне бы этого не хотелось, — тихо добавил Игорь и взглянул на Йона — в его тёмных, как ночь, глазах угадывалось сожаление. — Я пока не нашёл решения. Но здесь, в Хогвартсе, дело пошло лучше. Как бы всё ни сложилось дальше, Йон, ничего не выйдет, пока ты сам не признаешь проблему. И пока не будешь готов к последствиям.       — Каким?..       Вопрос унёс с собой ветер — никто не знал на него ответа. Йон ненавидел задавать глупые вопросы, но сегодня сделал это трижды, и осознание этого почему-то принесло с собой облегчение.       Какое-то время они ещё стояли у берега, глядя на гладь Чёрного озера, после Игорь посмотрел на Йона в последний раз, попросил его обдумать всё, а затем ушёл так же тихо, как и появился. Ноги Йона словно приросли к гальке: до него только теперь дошло кое-что очень важное.       Как мог Игорь чувствовать вину за то, к чему не был причастен? Не из-за него же Йон пострадал, не из-за него подхватил эту странную болезнь… Да, он был рядом в тот день, девять лет назад — они гуляли вместе, слонялись по окрестностям Дурмстранга, когда…       Йон тряхнул головой и приложил руку к левому глазу — после стольких лет он всё равно побаливал, особенно когда он вспоминал тот день. Переживать это снова не хотелось, и Йон запер воспоминания, оставил их где-то рядом с тревогами, страхами и знанием, что в его голове, где-то под костями черепа или даже внутри них, растёт нечто. Что оно изо дня в день становится больше и голоднее, что ему действительно, как и сказал Игорь, понадобится новое пристанище — теперь Йон осознавал это чётко.       Заслышав снова песнь поползня, Йон взглянул в сторону леса. Тёмные деревья покачивали ветками, меж них сновали мелкие птицы, ветер — и Йон это заметил только сейчас — приносил с собой запах весны: лёгкой прелости, влаги, свежести и надежды, томительного ожидания перемен. Где-то в озере об воду ударила хвостом рыба, и он снова посмотрел на воду.       Его больше не мутило, даже стало легче. Йон глубоко вздохнул, прислушался ещё раз, и на его губах появилась блёклая хилая улыбка.       Как только болезнь наберёт силу снова, он забудет об этом разговоре почти наверняка. Но сейчас это не имело значения: Йон впервые за долгое время почувствовал себя… найденным. Словно прежде он потерялся в тёмном лесу, а теперь кто-то чудом помог ему выбраться.       Хорошим человеком он никогда не станет — поздно. Но, возможно, хотя бы до плохого дотянет, если не испугается принять помощь. И если голод не сломит его снова.