Маглокровки

      Теперь это происходило каждую ночь, снова и снова. Видения казались настолько реальными, что в последнее время Алекс приходилось уговаривать себя лечь спать, хотя с каждым разом она видела в этом всё меньше смысла. Какая разница, спала она или нет, если утром она ощущала себя разбитой?       Тем более этих видений невозможно было избежать: это точно был не Сомниум, потому как образы формировались прямо в её голове; её не затягивало в сознание Йона, как это происходило при использовании Сомниум Анимадверто. Она буквально оказывалась заперта в своём черепе, и сколько бы ни прикладывала усилий, не могла видение оборвать, не могла вернуться в реальность. Путь был только один — смотреть до конца, до пробуждения от будильника.       Итак, каждую ночь она видела Йона, и подобного не происходило даже в Дурмстранге, в тот период, когда он пытался её вернуть после расставания; каждую ночь ей приходилось убегать, или сражаться, или прятаться. Или, если ночь выдавалась особенно неудачной, приходилось терпеть, но даже это, как оказалось, было не самым ужасным.       Терпеть близость с ним Алекс давно уже выучилась. Раньше, когда это происходило физически, она просто уходила в себя: думала о домашнем задании, курсовых, экзаменах, прогнозах погоды — отделяла своё сознание от того, что происходило с её телом. Иногда это пугало, потому что «сращивать» сознание и тело обратно становилось трудно. Теперь же насилие фактически происходило внутри её головы, в её сознании, и расщеплять уже приходилось непосредственно его.       Поначалу это пугало. Алекс была вынуждена концентрироваться на дальних уголках своей личности: на полузабытых воспоминаниях, страхах, слабостях, умерших мечтах, — затем она и к этому привыкла. Правда, из-за такого подхода сознание приходилось буквально собирать по кусочкам каждое утро — она не всегда понимала, где пролегает граница между её мыслями и реальностью. К счастью, если у окружающих и появлялись вопросы, Алекс могла сослаться на обычную рассеянность из-за учебной нагрузки.       Чтобы прийти в чувство после таких видений, Алекс вставала на полчаса раньше привычного и каждое утро принимала душ либо обжигающе горячий, либо леденящий до ломоты в костях, с остервенением оттиралась мочалкой, расчёсывала кожу на голове до непроходящих экзем — всё, лишь бы смыть с себя прикосновения, которых она никогда не желала, которых никогда и не было. Иногда ей даже становилось смешно: раз в действительности никто её не касался, значит, ничего страшного с ней и не происходило. Отчего ей тогда было так погано?       Но сегодня случилось то, что напугало её гораздо сильнее всех предыдущих видений. Как и прежде, уснув, она ощутила присутствие в своей голове. Алекс ещё не видела Йона, но точно знала, что он рядом: ищет, ждёт, уже наблюдает, приближается… Сердце начинало колотиться где-то в горле, как тревожный набат, дыхание учащалось; ноги сами несли её прочь от источника присутствия. Осознание, что всё это — лишь сон, было ей недоступно в видениях, несмотря даже на то, что окружение прояснялось совсем не сразу, и какое-то время она не видела ничего, кроме пустоты.       Так, Алекс обнаружила себя в грязном дворе-колодце неправильной формы с узкими, запылёнными окнами и тусклым, висящим совсем низко над головой серым небом. Она отлично знала это место — здесь жил один из их с Сашей приятелей, — и потому сразу свернула в одну из парадных, сквозную, ведущую в соседний двор. Как и все ленинградцы, она знала простую истину: для приезжих местные дворы становились непреодолимым лабиринтом. «Он заблудится, — думала, молилась про себя Алекс, захлопывая за собой дряхлую деревянную дверь. — Он не сможет меня догнать, не получится…»       Она оголтело неслась по длинному узкому коридору, освещала который лишь одна закоптившаяся лампочка. Алекс автоматически бросила беглый взгляд на лестницу — мало ли, кто мог притаиться на ней. Запах старой краски и тряпья, кошачьей мочи, сырости и пыли привычно щекотал нос.       Распахнув дверь в конце коридора, Алекс выбежала в следующий двор, безошибочно свернула влево, пронеслась по очередному коридору, тянущемуся уже, будто позвоночник, вдоль дома, снова оказалась во дворе, обогнула сгорбленную, поражённую болезнью рябину и устремилась к низкому арочному проезду. Там, за ним, начинался проспект; там уже будут люди, может быть, даже милиционер — там ей помогут, обязательно помогут…       Зев проезда преграждали решётчатые ворота, самопально сколоченные из железяк жильцами дома; они же заботливо перевязали ворота цепью с навесным замком. Алекс ускорилась. Иногда они с приятелями и Сашей перелезали через них на спор, и частенько кто-нибудь либо оставлял на острых зазубренных верхушках решётки часть своих штанов, либо рассекал себе ноги о них. Удача улыбнулась Алекс — она махом перелетела через ворота, не повредившись.       Проспект гудел, как и всегда, кишел людьми, и Алекс немного замедлилась, лавируя в толпе. Обычно безразличные прохожие по какой-то причине провожали её пристальными взглядами, кричали ей, чтоб она перестала бежать, а одна из женщин крепко ухватила её за локоть.       — Отпустите!       — Ты зачем бежишь? — зло зашипела женщина, стискивая пальцы. — Тебя мама не учила, что…       Но Алекс уже не слышала её: из ворот, которые она миновала, показался Йон. Он не перепрыгнул, как она — спокойно прошёл сквозь, будто их там и не было. Не помня о приличиях, Алекс саданула женщину по руке, высвободилась и понеслась дальше, теперь уже распихивая прохожих и отбиваясь от особенно настырных.       Люди хватали её за руки и волосы, за лицо, за шею, тянули назад; от их прикосновений Алекс начинало тошнить, они подстёгивали панику, и ей уже начинало казаться, что ещё немного — и у неё лопнет сердце от ужаса, как у загнанной лошади.       Но одно прикосновение заставило её застыть. Она узнала его, даже не видя, кто именно теперь держал её за плечо.       Алекс резко развернулась, с размаху ударила локтем, метя Йону в нос — и она попала, его хватка на мгновение ослабла. Алекс вырвалась. Она бежала дальше, задыхаясь от ужаса, от ненормальности происходящего, от безысходности. «Мне нужно домой», — отчётливо билась мысль в голове, и только она помогала Алекс не поддаться истерике.       Пару раз Йон настигал её и неизменно по той или иной причине отпускал, словно они играли в кошки-мышки. С каждым разом Алекс становилось всё хуже, в какой-то момент она даже завопила от страха, колотя Йона по чему придётся. Он ничего не говорил, не закрывал себя — лишь улыбался. Кажется, её страх доставлял ему неподдельное удовольствие, словно охотнику, зажавшему в руках головку кролика и готовящегося её свернуть. Однажды Алекс заметила, как мимо них проплыл милиционер. Он ничего не сказал, ничего не сделал; он посмотрел на них с той же знающей хищной улыбкой, как и у самого Йона. Это стало последней каплей — Алекс заплакала.       «Двигайся!» — отчаянно приказала она себе, изо всех сил ударила Йона по руке, снова вырвалась и побежала — безликая и прежде безразличная толпа оживилась и потянулась к ней опять.       А был ли смысл бежать? Он снова поймает её… Он сделает, что захочет. Она не вырвется, это предопределено природой — она слабее, уязвимее. Она — женщина, он — мужчина. Такие, как он, делали это с такими, как она, столетиями, просто потому что могли. Тогда зачем… для чего это всё?       — Двигайся!!! — заорала Алекс вслух, оттолкнув от себя очередного прохожего, и со злостью утёрла слёзы рукавом. Её собственный голос её отрезвил. Она судорожно глотнула воздуха, ударила по рукам назойливого старика, вырвалась на относительно свободный участок тротуара, неосознанно, по-животному, завопила: — ДВИГАЙСЯ!!!       Крик придал ей сил; скованные страхом конечности ожили, кровь в них вскипела. Она побежала быстрее прежнего, стала отталкивать прохожих злее прежнего.       Смысл бежать есть до тех пор, пока она знала, что такие, как он, не имеют права делать с ней то, что вздумается. Как только она примет обратное — как только примет их волю, — она проиграет.       Родная квартира была уже близко. Йон её пока не нагонял. Алекс ворвалась в знакомую парадную, пробежала мимо мозаики, которую они с Сашей когда-то оттёрли от старой масляной краски, заботливо нанесённой ЖЭКом, понеслась по узкой крутой лестнице, на ходу доставая ключи. Второй этаж, ей нужен второй этаж… Чёрт бы побрал старые дома с их высокими потолками!       На последнем пролёте ключи выскользнули из вспотевших пальцев и со звяканьем упали на ступени. Алекс резко затормозила, потеряв равновесие, жёстко рухнула на ступеньки, отбив коленки и подбородок. Дверь в парадную скрипнула, открываясь внизу…       Невзирая на боль, Алекс поднялась, спустилась на пару ступеней вниз, схватила ключи. Она слышала его шаги, всё ближе, быстрее… Ключ рывком вошёл в замочную скважину, Алекс провернула его, открыла дверь, скользнула за неё и попыталась закрыть, но почувствовала, что створку удерживают с той стороны.       — Пошёл ты… — со злостью и отчаянием прошипела Алекс, сама того не замечая. Она упёрлась ногой в дверной косяк, потянула дверь на себя. — Гнида… Жалкий мерзкий урод!       Дверь глухо стукнула о проём, и Алекс тут же закрыла хлипкую железную задвижку замка, нечеловеческим усилием придвинула к двери комод и медленно попятилась, ожидая. Тишина стояла мёртвая.       Она облизнула пересохшие губы. Слюна во рту сбилась в пену, казалась кислой. Её колени дрожали и ныли, Алекс чувствовала, как щекотно стекала по голеням кровь.       В дверь мягко постучали. Алекс молчала, не двигалась, не дышала. Только старые часы из морёного дуба громко тикали в гостиной — громко, слишком громко; он их услышит…       Ручка медленно опустилась вниз. От дурного предчувствия Алекс отступила назад на полшага. Замок скрипнул, но не позволил никому войти.       В тот же миг Алекс почувствовала, как справа кто-то нежно поднял её локон, потёр между пальцами — она слышала, как зашуршали её волосы. Она окаменела, сжав губы.       — От кого ты бежала? — с любовным трепетом спросил Йон, внезапной возникший в прихожей. — Я всегда ждал тебя здесь…       Нет…       

…нет, нет, нет, он ведь…

      Это случилось одновременно: Алекс разбила о голову Йона тяжёлую хрустальную пепельницу, а он прижал её к стене, навалившись. На её лоб потекла его кровь, горячая и вязкая. Осколки поранили Алекс ладонь.       — Ай, — выдохнул Йон над её ухом и хмыкнул. — Ты думаешь, станет легче, если ты будешь вести себя так?       Он попытался найти её губы, но Алекс в бессознательном порыве укусила Йона, что было сил, упёрлась руками в его грудь, попыталась ударить ногой в пах. Не вышло — места между ними было слишком мало, — и Алекс угодила по колену. Йон пошатнулся и отступил. Похоже, его сознание всё же помутилось после удара по голове. Не зная, что делать, Алекс бочком протиснулась в кухню, не сводя с Йона взгляд.       Он в её доме. На её территории. Он всё ещё считает себя в праве делать то, что ему хочется. И это даже не пугало: теперь Алекс постепенно начал заполнять гнев, клокочущий и древний, поднимающийся из глубин души.       — Убирайся, — гортанно прорычала она, отступая к кухонной плите.       Йон тяжело опёрся на дверной косяк, разделявший прихожую и кухню, оставил на стене кровавые следы своих пальцев и поднял на неё взгляд. Он ответил просто:       — Не хочу.       Он криво улыбнулся, слизнул языком с уголка губы кровь и сплюнул.       Он в её доме, пачкает её стены, плюёт на её пол… Он в её городе, ходит теми же путями, что и она, дёргает её за руки, трогает её волосы, пытается её подчинить, сломать, перемолоть, как шестерни часов перемалывают пыль и паутину…       — Убирайся, — повторила Алекс, сжимая руками край тумбы.       Йон выпрямился. Слегка покачиваясь, он двинулся в её сторону, взгляд его был мутным, липким — безумно липким, остающимся под кожей навсегда. В следующий миг он рванул к ней, схватил за плечи, и тогда Алекс инстинктивно завела свою руку назад, к подставке для столовых приборов.       Это её дом. И он её никогда не предаст. Он поможет защититься.       Алекс наотмашь ударила Йона по голове — и лезвие ножа мягко вошло в его глазницу, что-то внутри черепа захлюпало.       Она словно зачарованная смотрела на блеск металла, на блики крови, очень и очень отстранённо ощущая, как кровь Йона окропила её грудь. Звука теперь не было — только его рот раззявился. Рука Алекс задрожала, она невольно подалась вперёд: из-за боли Йон отшагнул назад, нож застрял в его голове, и её просто потянуло за ним. Разжать пальцы и выпустить рукоять она не могла, но, наконец, лезвие выскочило само.       — Йон?.. — больше ощутила, чем услышала Алекс свой вопрос.       Он сгорбился, со злостью посмотрел на неё уцелевшим глазом, закрывая ладонью половину своего лица. Алекс забило мелкой дрожью, желудок налился тяжестью. Она ударила его ножом? Она не могла, это не так, неправильно, этого…       Её взгляд опустился на окровавленное лезвие. Рукоять удобно лежала в руке — Алекс не помнила, сколько раз резала им мясо для супа, картошку, чёрствый хлеб или колбасы. Он был увесистым, легко затачивался и блестел, так красиво блестел. Алекс вдруг охватило странное чувство, и она медленно подняла взгляд на Йоханнеса. Рука дёрнулась. Это было…       

…возбуждение — радостное, живое; какое испытываешь…

      Нож снова вонзился в его тело, теперь уже в шею. Йон попытался оттолкнуть Алекс, и она повалилась на спину, ударившись затылком о тумбу.       

…впервые прокатившись на велосипеде или выбежав из школы…

      Перед глазами всё поплыло, но Алекс упрямо поднялась и замахнулась снова.       

…в последний учебный день перед летом. Ни паники, ни страха, ни вины, ни обиды.

      Она не считала удары, как и Йон никогда не считал, сколько раз он двигался в ней, когда насиловал её. Алекс не заметила, когда он перестал сопротивляться, осел на пол, не заметила, когда нож выскользнул из её рук — такими мокрыми они были от крови.       Ни страха, ни вины, ни обиды. Она делала это, потому что могла.              Проснулась Алекс резко, и одна только сила воли не позволила ей закричать — она прижала обе ладони ко рту, но тут же их отдёрнула от лица, почувствовав, что они мокрые. Нет, никакой крови не было на них, конечно же… Это просто очередной кошмар… А она просто вымокла от пота, как всегда.       Дрожь не унималась, и Алекс не сразу смогла спуститься с кровати — двигаться надо было тихо, чтобы не будить соседок и не вызывать лишних вопросов. Коленки у неё почему-то болели, но опускать взгляд вниз Алекс не хотела. Ей было дурно.       Ручку крана в душевой она выкрутила почти на максимум, кабинку затянуло густым паром, и Алекс крепко стиснула зубы, чтобы не зашипеть — вода была обжигающе горячей. После кошмара внутри неё поселился странный холод, ни дрожь, ни боль в коленях не проходили.       Она никогда никого не убивала. Ей никогда подобного не снилось. И этот кошмар… он казался слишком реальным, настолько, что Алекс напряжённо вслушивалась в окружение и боялась закрыть глаза, невольно ожидая, что услышит знакомый стук сапог, что пропустит появление Йона.       «Но я бы могла убить его», — просочилась в сознание мысль. Могла даже не гипотетически, а реально, в прошлом году. Тогда между ними вспыхнула дуэль, и в какой-то момент Алекс настолько переполнила злость, ненависть, желание окончить свои страдания, что любое чувство меры исчезло. Теперь она была уверена, что могла бы тогда сотворить убивающее проклятие — желание убить было настолько сильным и искренним. И это очень её пугало.       В конце концов, Йон не заслуживал смерти. Никто её не заслуживает, и точно не ей, Алекс, решать, кому умирать, а кому — жить. Так поступают только тёмные волшебники.       И всё же…       «Я тоже заслуживаю нормальной жизни», — ясно осознала Алекс, выключая воду.       Почему она должна терпеть эти унижения и издевательства, вторжения в личную жизнь? Почему должна мириться с тем, что Йон вредил Джорджу? С тем, что его такое пристальное внимание позорит её перед Джорджем? Почему ему вздумалось, что он имел право на её жизнь?       Это всё было нечестно. И всё, что Алекс сделает — восстановит справедливость. И если восстановление справедливости потребует жертв, некоего сопутствующего ущерба в виде жизни одного-единственного жалкого больного на голову уродца, в этом не будет её вины.       Йону просто не посчастливилось оказаться у Алекс на пути; как и ей когда-то не посчастливилось встретить его и угробить на него целых пять лет.       Всё предельно честно. В мире всегда будут победившие и проигравшие.       Мысли чудесным образом прогнали холод и дрожь, наполнили Алекс силами и решительностью — мрачной, тяжёлой решительностью, исполненной ненависти и злобы. Она убьёт его, и всё закончится. Убьёт, и заживёт счастливо — так, как она того заслужила.       «Джордж будет недоволен…» — резко подумалось Алекс, и она замерла посреди женской душевой, как вкопанная. Он и без того на дух не переносил Тёмные искусства, подозревал её раньше. Если он узнает про убийство, вряд ли сможет её простить. Как минимум, о доверительных отношениях между ними можно будет забыть. «Тогда он не должен узнать», — кивнула себе Алекс и направилась к раковинам.       Она могла бы заманить Йона в Запретный лес, найти логово какой-нибудь твари и скормить ей его тело, как только справедливость восстановится. Могла бы сварить отвар, в котором Анна должна будет уничтожить проклятые им булавки и подклады, и растворить тело в нём частями… «Органика плохо растворяется в том зелье, — одёрнула себя Алекс и взяла зубную щётку. — Будет много пены и мерзкого запаха, тем более я, скорее всего, сварю его неправильно. Да и мне нужны кости, чтобы инсценировать потом его смерть от несчастного случая… Не стану же я отделять мясо от костей?»       Тогда тело Йона можно привязать к грузу и спустить на дно Чёрного озера — местным обитателям плоть наверняка понравится, а затем вытащить кости. Или…       Алекс взглянула на себя в зеркало и застыла. На её подбородке, всё ещё ноющем после кошмара, блестела кровавая корочка, будто она совсем недавно крепко обо что-то приложилась. От резко нахлынувшего ужаса она едва не задавилась пеной от зубной пасты, спешно умыла лицо и подняла взгляд на себя снова.       Ничего. Алекс дрожащими пальцами провела по подбородку — кожа была ровной и чистой. Больше ничего не ныло.       — О чём… я вообще сейчас думала?.. — поражённо выдохнула она и прижала ладони ко рту.       Убийство? Инсценировка смерти? Сопутствующий ущерб? По её спине пробежал неприятный холодок, а кожа покрылась мурашками. Всё это было просто немыслимо, но больше Алекс испугало то, с какой лёгкостью эти мысли пришли в её голову. В желудке вдруг появилась тяжесть, Алекс замутило, а вслед за этим её скрутило от головной боли.       Казалось, будто череп раскалывается надвое, будто что-то усердно пытается в нём уместиться — что-то, чего не должно быть. Алекс покрылась холодным потом, медленно осела, схватившись руками за край раковины и натужно выдохнула сквозь сжатые зубы. В голове не осталось ни одной мысли — только боль, пульсирующая, горячая, разрастающаяся откуда-то из самых недр.       Она потеряла счёт времени, но, судя по всему, приступ прошёл быстро — в ванной так никто и не появился, хотя по утрам здесь обыкновенно был аншлаг. Алекс еле поднялась, вздохнула и тут же содрогнулась от приступа рвоты. Вырвало её прямо в раковину.       Алекс устало закрыла глаза и коснулась лбом крана, согнувшись. На редкость омерзительное и тяжёлое утро… Единственное, что радовало: после рвоты прошли слабость и дрожь, а голова приятно опустела. Мысли текли теперь медленно-медленно, расслабляюще.       «Такое, вроде, случается после приступов сильной боли, — успокаивала она себя. — У Саши так бывало, да и у Йона тоже… Хотя странно, что у меня так разболелась голова. Никогда мигренями не страдала». Она глубоко вздохнула и поморщилась.       До неосмотрительного вдоха Алекс совсем не замечала, что у рвоты был непривычный металлический пыльный запах. Она настороженно открыла глаза.       Раковина оказалась залита кровью и какой-то странной сероватой слизью с перламутровым отливом. Алекс крепко зажмурилась, будучи уверенной, что ей опять мерещится, и снова открыла глаза. Ни запах, ни вид рвотной массы не изменился.       Если бы не чьи-то шаги, долетевшие до её слуха с лестниц, Алекс бы так и стояла, поражённо и с ужасом глядя в раковину, но, едва их услышав, она тут же включила воду, смыла всё в канализацию и, омыв рот и губы, решила снова почистить зубы. Назойливый пыльно-металлический запах застрял в носу и будто въелся в язык.       Произошедшее настолько ошеломило и испугало Алекс, что она пулей вылетела из ванной и осмыслить всё смогла лишь за завтраком, когда не сумела съесть ни единого кусочка. Кровавая рвота была очень нехорошим вестником либо скорой смерти, либо скорой мучительной смерти. Алекс обхватила себя руками, поёжившись. Друзьям рассказывать она об этом не станет, но вот к мадам Помфри зайдёт обязательно — не теряя ни минуты, она поднялась из-за стола и, стараясь не пересечься взглядом ни с кем из знакомых, покинула шумный Большой зал.       Чем ближе Алекс подходила к больничному крылу, тем бо́льшая слабость её разбивала, тем больший страх её охватывал. «В чём дело? Я никогда не боялась врачей!» — упрекнула она себя, замерев в паре метров от входа в крыло. Тревога липла к коже, мешала дышать, от неё Алекс начало трясти, и сколько она ни старалась, не смогла больше сделать ни шагу — тело её просто не слушалось. В конце концов её охватил неконтролируемый приступ паники, и Алекс чуть ли не бегом спустилась по лестнице, дрожа.       С таким замешательством она ещё никогда прежде не сталкивалась.              Слабая попытка рассказать о рвоте кому-то из преподавателей или хотя бы друзей к успеху не привела: у Алекс тут же пересыхало во рту, а язык становился неповоротливым и словно намертво прилипал к нёбу. В течение дня у неё ещё пару раз начинала болеть голова, а за обедом, пока она болтала с Лючией, Алекс увидела, что её собственные руки залиты кровью.       Она медленно отложила ложку, повернула ладони к себе внутренней стороной, согнула пальцы — запёкшаяся кровь забилась под ногти и в линии на ладонях, отслаивалась маленькими чешуйками и опадала на стол, стоило Алекс пошевелиться. Она вдруг снова ощутила тошноту, а пыльно-металлический запах и привкус её только усиливали.       — Алекс?.. — услышала она слегка встревоженный голос подруги и повернула голову. — Что-то случилось?       Лючия выглядела озабоченной, но не напуганной — не такой, каким мог бы выглядеть человек, обнаруживший, что у его собеседника руки по локоть покрылись кровью. Алекс мельком взглянула на свои ладони снова и обнаружила, что они были чисты, да и зуда от засохшей присохшей крови больше не было.       — Да нет, — отстранённо отозвалась Алекс, — мне… просто вдруг показалось, что у меня что-то застряло под ногтем. Так что там, говоришь, было дальше?       Лючия одарила её сомневающимся взглядом и, поколебавшись, продолжила рассказ. «Почему им всем есть до меня дело?» — с неожиданной, чужеродной злостью подумала Алекс. Отметив это, она решила, что после обеда попытается снова сходить в Больничное крыло. Тарелка супа так и осталась практически полной.              Как и утром, Алекс охватил животный ужас, едва она подступила к Больничному крылу, а мысль о врачах в принципе теперь вызывала дрожь. Подозрения, что её недуг носил магический характер, только укрепились. «Если это опять какое-нибудь из проклятий Йона, я пойду к директору», — обозлившись думала Алекс.       Только вот чтобы обратиться за помощью, ей понадобится ослабить этот… странный мор, и остаток вечера она провела именно за этим. Репетицию Алекс пропустила, сославшись на усталость. К счастью, любопытствующие соседки снова ушли к своим кавалерам, и она осталась в комнате одна.       Распознаванию проклятий и сглазов их обучали в Дурмстранге несколько лет, и для бо́льшей эффективности необходимо было дождаться появления симптома или вызвать его самостоятельно, а уж затем пытаться его изучать. Однако ни ожидание, ни усилия Алекс ни к чему не привели: галлюцинаций, головных болей или тошноты у неё не появлялось даже после наложения специальных раздражающих чар.       — Прячешься от меня? — неосознанно пробормотала Алекс, глядя на себя в зеркало. Беспомощность начинала её раздражать.       Все попытки оказались бесплодны, и как только в комнату вернулись соседки, Алекс решила лечь спать. От мысли о предстоящих кошмарах ей вдруг захотелось заплакать — так она от них устала, — но давать слабину она не собиралась. Незачем плакать по тому, чего не можешь изменить.       И уже поздней ночью, когда Алекс почти удалось уснуть, её голову снова сдавило болью. Сонная, она не сразу сообразила, что это — её шанс. Алекс тут же выхватила волшебную палочку из-под подушки, забормотала тихонько заклятия, но из-за боли и сонливости магия отзывалась неохотно, пассы получались неточными. Ощутив, что боль угасает, Алекс направила чары прямиком внутрь своей головы, надеясь ухватить что-то, как бы глупо это ни было. Это же проклятие, что-то неосязаемое, а не какое-то…       Тем не менее чары явно смогли что-то удержать: боль застыла где-то в центре её мозга, словно колючий шар, и Алекс на секунду испугалась, что потеряет сознание — перед глазами потемнело. Попытка потянуть это нечто на себя закончилась яркой вспышкой боли, и Алекс выронила палочку, закрыв рот руками, чтобы не вскрикнуть. Из глаз сами собой покатились слёзы.       В следующее мгновение её настиг кашель, влажный, булькающий, и сдержать его не получилось — Алекс раскашлялась, перебудив соседок. Они немного повозмущались, спросили, всё ли у неё в порядке, и стихли. Всё то время, что они говорили с ней, Алекс чувствовала, как что-то, что вылетело из её глотки от кашля, медленно стекает по ладони, всё ещё прижатой ко рту. Выждав, пока соседки уснут, Алекс дрожащей рукой нащупала волшебную палочку и сотворила Люмос.       На ладони блестела, отливая перламутром, кровавая мокрота с необычными серыми прожилками. Отвращения Алекс не испытывала — лишь смесь страха с любопытством. Решив, что мокроту можно будет изучить позже, она с помощью манящих чар подняла на кровать одну из колбочек для зелий и кое-как перенесла туда слизь.       Как и после рвоты, Алекс разбила слабость, и она уснула, сжимая в руке округлую колбочку. Ночь выдалась на удивление спокойной: кошмары Алекс всё равно видела, но они уже не были настолько реалистичными, и ей быстро удалось найти из видения выход. Утром же, хорошенько всё обдумав, она поняла, что без помощи зельевара ей не обойтись: определение составов субстанций было делом тонким, а у Алекс все «тонкие» зелья выходили… по меньшей мере посредственными, а если честно, так вовсе катастрофичными. Своими силами она ничего здесь не добьётся.       Обратиться к Анне она, естественно, не могла — давняя подруга наверняка бы стала выяснять, откуда у неё взялся такой подозрительный образец, и рассказала бы Игорю, тот — Саше, который и без того был очень встревожен состоянием Алекс. Разбирательств она хотела в последнюю очередь. К близнецам Уизли Алекс бы не пошла тем более. Значит, следовало найти кого-то сведущего, не задающего лишние вопросы и умеющего держать язык за зубами — кого-то из Хогвартса. Но кого? И учили ли здесь студентов определению состава субстанций вовсе? Этими вопросами Алекс и решила заняться.       Все последние годы зельеварение в Хогвартсе преподавал профессор Снейп, что облегчало дело — не придётся копаться в разных учебных планах и вылавливать способных учеников. Однако у Снейпа, как выяснила Алекс, было своё, особенное, виденье зельеварения: для разных курсов профессор выбирал учебники, относящиеся к разным образовательным сериям, некоторые темы он пропускал, иные же давал в расширенном виде. Студенты, которых Алекс пыталась опрашивать, будто поголовно страдали амнезией: мало кто что-то мог вспомнить с уроков даже годичной давности, но все как один говорили, что определениями составов они не занимались. Надежды Алекс таяли.       Совершенно вымотанная и раздражённая под конец дня, Алекс решила наведаться в Выручай-комнату. Раз уж вчерашнюю репетицию (и сольную, и общую) она пропустила, нужно было всё наверстать, тем более голова у неё сегодня не болела; не было ни слабости, ни каких-то сумрачных мыслей. Это и радовало, и настораживало.       Едва открыв знакомую дверь, Алекс услышала приятное мурлыканье синтезатора. Она совсем забыла, что по вторникам Тоби отрабатывал свои партии. Поколебавшись, она всё же решила зайти в Выручай-комнату.       — Привет, — бросила Алекс с порога.       — О, привет, — с лёгким удивлением ответил Тоби и дежурно улыбнулся. — Решила отработать?       — Типа того, — заметив, что Тоби собрался покинуть сцену, Алекс замахала рукой. — Да сиди-сиди, я в наушниках поиграю.       — Звук будет так себе…       — Переживу, — она обнадёживающе улыбнулась. — Поиграю без них, когда ты закончишь.       В действительности Тоби и представить себе не мог, насколько «не очень» будет звучать гитара в такой связке, но причинять ему неудобство Алекс не хотелось — слишком приятным человеком он был. Как бы она ни пыталась сосредоточиться, её мысли всё возвращались к мокроте в колбе, на которую Алекс ещё днём решила наложить морозное заклятие, чтобы образец не испортился, и то ли из-за этого, то ли из-за пресловутых наушников, то ли из-за недостатка навыка, мелодия не звучала. Проиграв так около часа или полутора, Алекс устало сняла наушники — в ушах теперь стояло неприятное аналоговое шипение, — и, выждав момент, обратилась к Тоби:       — Слушай, а в Хогвартсе на зельеварении вообще есть занятия, посвящённые определению состава неизвестных смесей?       — Есть, — задумчиво отозвался Тоби. — Если я не ошибаюсь, на седьмом курсе этому выделяется пара уроков.       Алекс едва сдержала разочарованный вздох. Пара уроков — это, считай, ничто для такой темы. Тоби заговорил снова:       — А почему ты спрашиваешь?       — Да так, не бери в голову.       На какое-то время в Выручай-комнате повисла тишина. Алекс уже собиралась надеть наушники, чтобы снова погрузиться в мир хрипа, хруста, треска и наводок, слышимых через наушники гораздо сильнее, как Тоби тихо произнёс:       — Вообще я немножко в этом разбираюсь, так что если тебе нужна помощь…       — Ты ж на пятом курсе только.       — Ну, я немного увлёкся, — смущённо улыбнулся Тоби и опустил взгляд на клавиши. — Люблю зельеварение.       Сначала Алекс хотела отказаться, но вдруг одёрнула себя. Тоби хоть и был частью их группы и частенько ходил с ними в Хогсмид, чтобы развеяться, в свободное же время он довольно мало с ними общался — вероятно, потому что свободного времени у него как такового почти и не было.       — А насколько «немножко» ты в этом разбираешься?       Она пригляделась к Тоби, чем смутила его только больше. Как тяжело иногда было разговаривать с такими стеснительными людьми! Судя по тому, как тихо и неразборчиво он забормотал что-то в ответ, Алекс решила, что его «немножко» может тянуть на целое Выше ожидаемого, если не на Превосходно — всё-таки Тоби был дотошным учеником.       Риск, что он что-нибудь расскажет соигрокам, был невелик: с Лючией он общался нечасто, а при Марке начисто забывал, по-видимому, английскую речь. Так что оставалась лишь одна проблема: ближайшие вечера в Выручай-комнате были распланированы под репетиции, а мокроту изучить стоило как можно быстрее. Конечно, всегда оставался вариант прогулять пару занятий, но на такое Тоби вряд ли бы согласился, тем более у него на носу уже маячил СОВ. Заметив замешательство Алекс, он поинтересовался:       — Срочное дело, да?       — Не то слово…       — Тогда, может быть, я могу помочь тебе сегодня?       — Может быть, — протянула Алекс, всё ещё сомневаясь. Она задумчиво подёргала шестую струну на гитаре, и по Выручай-комнате пролетело зычное «бом-бом-бом». — Только это, понимаешь… Это не то, о чём стоит распространяться. Идёт?       Брови Тоби слегка дёрнулись вверх, однако он, тем не менее, кивнул и спустился со сцены.       Выручай-комната, как и всегда, подстроилась под новый запрос: в одном из дальних углов репетиционной возник небольшой закуток, отделённый перегородкой, за которой разместился стол с примусом, а также тумба с ингредиентами и парой котлов. Алекс с будничным лицом вытащила пробирку, не разглядеть в содержимом которой кровь было невозможно, и взмахом волшебной палочки подвесила её в воздухе. Тоби настороженно нахмурился.       — Это я в Запретном лесу нашла, — пояснила она. — Думаю, руками эту жижу лучше не трогать и, наверное, дышать над ней тоже не стоит.       «Особенно тебе», — хотела добавить Алекс, но сдержалась. Сомнения во взгляде Тоби прибавилось, но вопросов он решил не задавать, за что она была ему благодарна. Алекс молча создала для них заклятие головного пузыря и отошла в сторону, чтобы не мешать юноше. Вода в котле постепенно нагревалась, тихо булькая, а когда Тоби аккуратно ссыпал в неё что-то, шедший от воды пар красиво заискрился.       — У тебя не очень с зельеварением, да? — через время спросил Тоби, пока закипала вода, и Алекс кивнула. — Не нравится?       — Не идёт. Мне как-то, знаешь, ближе магические формулы, цифры, символы… То, с чем нужно работать руками, у меня всегда не очень получалось.       — О гитаре так не скажешь, — он учтиво улыбнулся, и Алекс усмехнулась в ответ:       — Ты просто не слышал, как я играла пару лет назад. Повезло, что я упорная — таланта к музыке у меня точно нет.       — Я не верю в талант. Это одна сплошная глупость, — резче обычного ответил Тоби, и Алекс удивлённо на него глянула. Когда он заговорил снова, его голос привычно смягчился: — Но я на этом, конечно, не настаиваю. Извини, если…       — Всё в порядке, не извиняйся, — торопливо оборвала его Алекс, с любопытством его разглядывая. Нечасто из Тоби можно было вытрясти хоть какую-то эмоцию. — Почему ты так считаешь?       Вода в котле громко забулькала, и Тоби, желая, видимо, спастись от разговора, сразу же принялся за работу. Он осторожно прилил небольшую часть образца в котёл, задумчиво понаблюдал, как вода вдруг окрасилась в синий, а на пузырях появился перламутровый блеск, и кивнул своим мыслям. После добавления нескольких измельчённых ингредиентов Тоби облокотился о тумбочку, развернувшись к Алекс, помолчал и неожиданно для неё заговорил:       — Мне всегда говорили, что я талантливый. Даже нет, «очень талантливый». И ты не представляешь, как это раздражает.       — Почему?       — Потому что никто не хвалил мой труд, — помедлил Тоби ещё немного и дежурно улыбнулся; эта его улыбочка совершенно не сочеталась с печалью в глазах. — Я зря, наверное, на это обижаюсь, но… Всё-таки неприятно, когда люди думают, что мне всё дала мать-природа, или бог, или ещё кто, пока я на самом деле часами высиживал за клавишами.       — Ага, нарабатывал жопочасы, — усмехнулась Алекс и по взгляду юноши поняла, что ему это выражение не знакомо. — Это шутка такая. Говорят, что опыт музыканта измеряется в жопочасах: сколько высидел, играя на инструменте, настолько хорош и будешь.       Тоби сдержанно улыбнулся и поднёс руку ко рту, то ли кашлянув, то ли скрывая смешок. «Почему ты… такой?» — задалась Алекс вопросом снова, но, конечно же, озвучивать его не стала.       Спустя время варево в котле внезапно свистнуло, и Тоби тут же прилил половину оставшегося образца. Вода вспенилась на мгновение, а затем вдруг стала гладкой, словно шёлк, хотя под поверхностью, кажется, кипение продолжалось. Такого эффекта Алекс прежде никогда не видела; Тоби тоже озадаченно вскинул бровь и, не отводя взгляда от котла, полез одной рукой в свою сумку, чтобы достать записную книжку. К её обложке пристал какой-то прямоугольный листочек и, покинув недра сумки, он сорвался, описал в воздухе петлю и упал на пол. Тоби, увлечённый записями, совсем этого не заметил, и Алекс решила поднять пропажу и передать ему.       Оказалось, то была фотография. На фоне изумрудных гор, на склонах которой лишь изредка росли худосочные деревья, стояли трое: в центре, в скучном сером свитере и тёмно-коричневых походных штанах, был Тоби со своей фирменной сдержанной улыбкой, людей слева и справа от него Алекс не знала.       Слева от Тоби стояла симпатичная молодая женщина с гладко обритой головой. Она насмешливо глядела в камеру, высунув язык, левая её нога была вскинута в сторону перпендикулярно туловищу, руки скрещены под грудью. Её голову, руки и пальцы украшали узоры, по-видимому, из хны; за головой болталась ярко-оранжевая панама, чудовищно сочетавшаяся с неоново-розовой ветровкой, поверх которой на поясе был повязан свитер с немыслимыми узорами. Дополняли образ пёстрые широкие штаны, закатанные до колен, и торчащие из-под резинки высоких носков луговые цветы. От одного взгляда на женщину Алекс вдруг улыбнулась: с ней, наверное, было бы интересно поболтать.       Справа же от Тоби стоял тощий мужчина среднего роста с сияющей широкой улыбкой. В противовес женщине, его голову украшали цветные длинные дреды, в которые были вплетены большие бусины, металлические обереги, ленты… В руке мужчина держал эмалированную металлическую походную кружку. Когда-то на ней, очевидно, было написано «самый крутой папа», но верхние слова оказались кем-то старательно зачёркнуты и перекрыты словом «очешуительный».       — Очешуительный папа? — спросила Алекс вслух, по-доброму усмехнувшись и передав Липману фотографию. — Это твои родители, да?       Тобиас резко обернулся и выхватил фотографию так, будто Алекс собиралась её украсть. Сделай так кто угодно другой, она бы и внимания не обратила, но от Тоби такой жест имел особый вес.       — Извини…       — Давай сделаем вид, что ты её не видела?       Тоби отчего-то раскраснелся, но на этот раз это не показалось Алекс забавным. Слегка пристыженная, она уставилась в котёл. Вода в нём закручивалась в загадочные спирали, и ей показалось, что если смотреть на них слишком долго, можно прочувствовать на себе прелести гипноза. Спустя время она услышала тихое:       — Да, это мои родители.       — С ними… что-то случилось? — осторожно поинтересовалась Алекс.       — Нет, живы-здоровы, — быстро ответил Тоби и, выдержав ещё одну паузу, пробормотал: — Просто они меня позорят, даже когда их нет рядом.       От удивления брови Алекс дёрнулись вверх.       — Позорят? Это ещё почему?       — Ты же их видела! Какие родители будут одеваться… вот так? Они… — чувствуя, что эмоций в голосе становится больше положенного, Тобиас осёкся, выдохнул и продолжил обычным ровным тоном: — Когда меня забирали с вокзала Кингс-Кросс, я всегда это замечал. У всех родители как родители: в пиджаках, рубашках или футболках, в мантиях, в брюках или джинсах… От них пахнет Пако Рабанн, Диором или ещё чем-то — чем-то обычным, понимаешь? Не благовониями и не дымом, как от моих. Они не носят на голове Мерлин-знает-что — даже несмотря на то, что они волшебники! В отличие от моих родителей-маглов. На нас всегда все пялились, как на местных сумасшедших!       Сама того не желая, Алекс, похоже, сковырнула старый нарыв. Она задумчиво поглядела на Тобиаса, тотчас отвернувшегося к котлу, и сказала:       — Если тебе надо выговориться, валяй. Я не против послушать.       — Забавно, что каждый раз это ты, — хмыкнул Тоби, не оборачиваясь к ней. — Сначала узнала про Марка, теперь про них… Это немного, я не знаю, как выразиться…       — Жутко, — подсказала Алекс и поджала губы, опустив взгляд на пол. — Жутко, когда кто-то узнаёт о тебе так много. Но смотри, в прошлый раз я не проболталась. А в этот у тебя ещё и рычаг давления на меня есть — вот эта вот жижа. Теперь не так жутко, Тоби?       Гриффиндорец неопределённо пожал плечами и всё же, совершив пару манипуляций над котлом, заговорил.       Родители Тоби в глазах многих детей и подростков могли показаться идеальными: они разрешали ложиться спать после двенадцати, не запрещали есть мороженое до обеда, не обратили бы внимания, вернись Тоби домой с перекрашенными волосами, часто ходили в походы и выглядели круто — никакой скучной «взрослой одежды», никакой отстойной «взрослой работы». Мать Тоби, Розалинд, добывала деньги продажей своих украшений и безделушек; отец, Якоб, работал сезонно — халтурил, где придётся. В этом месяце он мог быть фотографом, а уже в следующем — консультантом по достижению дзэна или нирваны. Никто не знал, как именно, но Розалинд и Якоб никогда не бедствовали, и всего им хватало.       В глазах же других родителей, и в особенности самого Тоби, Розалинд и Якоб Липманы были одним из синонимов катастроф. Они часто переезжали, едва им становилось скучно, неделями могли ничего не готовить, заказывая доставки, или неделями не убираться, за что получали от арендодателей. Путешествия они никогда не планировали — они в них безудержно срывались, да так, что порой, если маршрут предполагал пересадку, покупали билеты на стыковочный рейс, уже находясь в промежуточной стране. А провести пару ночей на улице или в аэропорту, потому что свободных номеров в отелях не оказалось, было для них обычным делом.       — Это ужасно, — возмущался Тоби, яростно мешая варево в котле. — Нет, это просто ужасно… Они никогда не следили за временем. Никогда! Я не вспомню, сколько раз мы опаздывали на самолёты или поезда, и каждый раз им было смешно. Смешно, понимаешь! — он обернулся к Алекс, и она еле успела стянуть со своего лица улыбку. — В конце концов я начал им врать о времени отправления. И знаешь, что? Они начали расстраиваться, что никуда не опаздывают! Что в путешествии нет духа… приключений!       Так, с раннего возраста Тоби стал для них администратором-секретарём. Он всегда знал, что нужно купить в магазине, когда приходил день платить по счетам и подавать декларации, во сколько нужно выйти из дома, чтобы прибыть в аэропорт за пару часов и спокойно пройти регистрацию. По правде, Алекс сбилась со счёта, сколько раз Тоби упоминал «спокойствие» в том или ином ключе.       — Это было всё, чего я хотел! Спокойной обычной жизни, как у всех… Когда они сказали, что хотят отдать меня в какую-то буддийскую школу вместо обычной, я закрылся у себя в комнате и не разговаривал с ними месяц. Знаешь, помогло.       В магловской школе Тоби как раз находил нужное спокойствие: в ней было строгое расписание, одинаковая форма, правила и ясность. Ясность во всём, что его окружало.       А потом случилось страшное: на своё одиннадцатилетие Тобиас Уильям Липман получил письмо из Хогвартса.       — Они были счастливы, — говорил Тоби, вздыхая. — Нет, правда, я никогда не видел их такими счастливыми, даже когда я закончил год на отлично и принёс медаль за первое место в олимпиаде по естественным наукам для младшеклассников.       — Тебя это задело?       — Очень, — кивнул Тобиас и потёр ладонью свою шею. — Я так старался, а они меня просто похвалили. Как если бы я сказал, что забил гол в дворовом футболе. Но как только прилетела эта дурацкая сова… «О-о-о, Тоби, ты такой особенный мальчик!», «Ты такой умница, Тобс! Мы с мамой так гордимся тобой!» Гордитесь чем? Тем, к чему я никакого усилия даже не приложил?       Тоби глубоко вдохнул, будто собирался сказать что-то ещё, но осёкся. Алекс решила выдвинуть предположение:       — Хотел выругаться? — Тобиас внимательно на неё посмотрел, поджал губы и кивнул. — Ну так дерзай. Нахуй приключения и неопределённость, Тобс.       — Не называй меня так, — со смешком попросил Липман и отвернулся к котлу. — Нахуй… нахуй их буддизм.       — Уже неплохо. А теперь от всего сердца.       — Пошла в жопу нирвана, ебал я в рот этот дзэн вместе с чакрами… — пробормотал Тоби тихо, и Алекс большого труда стоило не засмеяться. Он определённо не умел ругаться. — В пизду опоздания их дурацкие, меня это… бесит…       — По-моему это не то, что ты хотел бы сказать.       — Меня это заебало! За-е-ба-ло, терпеть не могу!       Откинув мерный черпак в сторону, Липман вдруг замахнулся ногой, будто собирался пнуть стол, но замер. Алекс тихо рассмеялась, оттолкнулась от стены, о которую опиралась весь разговор, подошла к Тоби и осторожно пнула стол, чтобы не перевернуть котёл и примус. Тоби воодушевлённо взглянул на неё и пнул уже сильнее, так что Алекс пришлось всё-таки подхватить котелок. Варево в нём не утратило перламутрового блеска, но по цвету стало иссиня-чёрным, загустело, как смола. Переглянувшись, ребята рассмеялись: Тоби от облегчения, а Алекс — от ситуации в целом.       После пережитых потрясений Алекс бы даже хотелось похохотать подольше, но она услышала, как в Выручай-комнату открылась дверь. Реакция была моментальной — Алекс взмахнула палочкой, чтобы заглушить бульканье котла и спрятать поднимавшийся от него пар. С Тоби они теперь переглянулись недоумённо.       — …и всё-таки я не понимаю, нахер ты меня позвал, — раздался от двери озадаченный голос Езерского, и Алекс нахмурилась. — Как-то всё это… мутно.       — Да нет, почему? — заговорил Марк Фоули в своей обычной расслабленной манере, и теперь уже нахмурился Тоби. — Ты ж типа так хорошо разбираешься в музыке, так почему бы тогда вместе не послушать новые тарелки?       — После отбоя?       — Ну, технически отбой будет ещё через пять минут.       — Не морочь мне голову, Фоули. Чего тебе надо?       Тишина. Пауза начала затягиваться, и у Алекс вдруг засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия. Кажется, Езерскому тоже становилось некомфортно:       — Приём? Хьюстон, ответьте, как слышно?       — А ты забавный…       Алекс медленно покосилась на Тобиаса. Шестое чувство подсказывало ей, что надо бы закрыть бедному мальчику уши, но события развивались слишком стремительно.       — Э-э-э… Ну, наверное, хотя я, вроде, банальщину какую-то выдал. Так что ты хо… Эй, что ты… Не подходи так близко!       Судя по звуку, кто-то кого-то толкнул. Алекс почувствовала, как у неё вспотели ладони.       — Ты чё удумал?       — Я просто… Я хотел сказать… В общем, я тебя сюда позвал, чтобы… ну… — взволнованно забормотал Марк; так, как никогда до этого и ни с кем на памяти Алекс не говорил. Фоули смолк, а Езерский, похоже, не осмеливался ничего говорить. Наконец, Марк усмехнулся и, пытаясь вернуть тону прежнюю небрежность, сказал: — Спасибо, что заплатил за меня тогда.       — Пожалуйста… — растерянно ответил Езерский.       — Ты сказал, тебе было приятно, и, в общем… Мне тоже, конечно, было приятно. А ещё ты мне нравишься.       — О… — тупо отозвался Езерский, и Алекс захотелось его стукнуть. И без его тормозов напряжения хватало! — Да, это… Погоди, что?       — Ты мне… нравишься, — тише сказал Фоули, судя по звуку, шагнул к Саше ближе и сказал громче и увереннее: — Ты мне нравишься, как парень. И раз мы тут вдвоём…       — Нет! Нет, подожди-ка, — кажется, Сашин мозг-таки сумел осознать смысл происходящего. — Я тебе нравлюсь? Как парень? Типа… Ты гей?       — Ну уж точно не лесбиянка, — рассмеялся Фоули и шагнул ближе. — И ты…       — Я не гей! — воскликнул Езерский так, будто его собирались оскопить. — Нет, я вообще не… Я не такой!       — Нет?..       — Нет! Я никогда даже не думал об этом!       — Ну, я раньше тоже не…       — Нет! — повторил Саша, и едва Алекс представила, какое у него сейчас, должно быть, перекошенное лицо, как её потянуло на смех. — Я не думал об этом, не думаю и вряд ли буду. Мне нравятся женщины, и…       — А у тебя были отношения с ними? Ты уверен, что…       — Да, были, мне всё нравится, менять ничего не планирую. С чего ты вообще решил, что мне это может понравиться?       — Ты сказал, тебе было приятно за меня заплатить…       — Я нервничал! Я покупками стресс снимаю, я шопоголик! Но точно не гей.       Повисла тишина. Стоило Алекс посмотреть на Липмана, как любые остатки веселья испарились — на нём не было лица. Он потерянно глядел перед собой, будто мог видеть сквозь перегородку; его щёки, до того розоватые от смеха, побледнели, и даже его светло-голубые, обычно светящиеся глаза показались Алекс тусклыми. Она осторожно коснулась его плеча, но Тоби не отреагировал.       — Прости… — едва слышно сказал Марк.       Снова стало тихо. Алекс прикрыла глаза. Представлять состояние Фоули ей сейчас тоже совершенно не хотелось — вряд ли он чувствовал себя лучше Тобиаса. Марк заговорил снова:       — Тебе противно?       — Представлять секс с мужчинами? Пожалуй, — Алекс захотелось стукнуть друга второй раз. Иногда он был ужасно недоходчивым, но Сашу, к счастью, осенило: — А, или ты про себя спрашиваешь? Не, мне пофиг. Как и раньше. Люди могут любить, кого хотят. Главное, — он усмехнулся, — меня не трогай.       — …хорошо.       И опять образовалась пауза. Алекс повернулась к Липману, но тот низко опустил голову, так, что за волосами его лица видно не было. Слегка поколебавшись, она обняла его, и Тоби, как безвольная кукла, коснулся лбом её плеча.       — Нет, правда, всё в порядке, — Езерский заговорил мягче. — Я, может быть, звучал грубо…       «Может быть!» — фыркнула про себя Алекс.       — …но я не презираю таких как ты или… ну, типа того. Нормальный ты парень. Ты просто, знаешь… Когда признаёшься кому-то в чувствах, не надо подходить так близко, окей? Я чуть в штаны не наложил, страшно было, пиздец… Теперь я понимаю женщин.       Саша усмехнулся, а Алекс захотелось уже его пристрелить. Нервничая, он начинал молоть языком без раздумий, и сейчас каждое его слово делало ситуацию хуже и хуже.       Больше сказать им друг другу было нечего, и когда нежданные гости покинули Выручай-комнату, Алекс услышала, как Липман судорожно выдохнул. Успокаивать людей ей всегда было сложно, и Алекс растерянно погладила Тоби по спине.       — Мне очень жаль, Тоби…       Липман поворочал головой, вздохнул — кажется, надевая свою дежурную улыбку, — и медленно выпрямился. Полумрак в Выручай-комнате не позволял рассмотреть его лица.       — Да ладно, ничего, — слегка скованно заговорил он. — Я уже слышал, как он признаётся другому парню… Ну, тогда, на Святочном балу. Мне не привыкать.       Алекс так и не могла подобрать слов — всё казалось сухим, неподходящим, банальным. Она поддерживающе сжала плечи Тобиаса, и он усмехнулся еле слышно и добавил:       — Я уже знаю, что ему нравятся парни покруче, а не как я. Я… я просто лох, вот и всё. Я ему не нужен такой.       — Неправда! — от нервов акцент Алекс усилился. — Ты не лох, не говори о себе так!       — Да посмотри на меня! — Тоби стряхнул с себя руки Алекс и отшагнул назад.       Кажется, Липман говорил что-то ещё, но она его уже не слышала: вместо лица Тобиаса Алекс вдруг увидела лицо Йона — запыхавшегося, с тёмно-бурыми потёками, тянувшимися от виска к подбородку. Точно такими же, какие остались после того, как она разбила о его голову пепельницу. Животный ужас на мгновение парализовал Алекс, она заставила себя моргнуть, и наваждение рассеялось. Внутри головы неприятно запульсировало.       Предаваться страху было совершенно не время, Алекс как могла взяла себя в руки, с силой моргнула и взглянула на растерянного и уязвимого Тоби. Похоже, он только-только закончил эмоциональную речь: дыхание юноши было частым и неглубоким, в глазах горел мрачный огонёк.       — Во-первых, Тоби, — медленно начала Алекс, надеясь сориентироваться по ситуации, — никогда себя не унижай, даже в своих мыслях не смей себя обзывать. Уж тем более не из-за кого-то в духе Фоули. И никому другому не позволяй себя унижать.       — Но если это прав…       — Нет, это не правда. Это — оскорбление. Лох бы не освоил на пятом курсе программу зельеварения для семикурсников. Лох бы не нашёл в себе смелости постоять за того, кого любит. Ты тому парню разбил лицо на Святочном, если не забыл. Ты не позволил ему оскорблять Марка…       — Потому что Марк этого не заслужил! А вот я…       — Так, милый мальчик, послушай сюда, — Алек по-отечески положила ладонь Тобиасу на плечо и заглянула ему в глаза. — Ты его любишь, это замечательно. Только на забывай ещё любить и себя. Иначе ты… растворишься. В нём. В ожиданиях других людей. Ты будешь удобен и уязвим. Поверь мне, я знаю. Я это очень хорошо знаю, — она опустила взгляд. — Люди не скажут тебе за это «спасибо», они просто тобой воспользуются, пока есть возможность. А потом ты станешь не нужен. Без любви нет смысла в жизни, наверное, но без любви к себе нет жизни как таковой. Ты никогда — слышишь? — никогда не должен называть себя лохом или ещё кем-либо в этом роде. Не путай полезную самокритику с оскорблениями.       — Ладно, — пробормотал Тоби. — Ладно, я постараюсь. Но… почему Марк не замечает меня?       «Ты думаешь, я на все вопросы в жизни ответы знаю?» — хотела спросить в ответ Алекс, но сдержалась. Она помолчала, размышляя, и решила озвучить мысль, которая в её голове крутилась уже давно:       — А ты пытался быть заметным? Заявлял о себе? Намекал на свой интерес? За исключением того случая с барабанами.       — Нет, конечно! Да и тогда вообще была просто катастрофа, я на Марка смотреть после этого боялся. Позорище…       — А мне кажется, Марк после этого взглянул на тебя иначе. Потому что ты проявил свой характер, Тоби. А людей именно за это и любят, искренне.       — На характер у меня не хватит смелости, — рассмеялся Тоби.       — Ты гриффиндорец. У тебя хватит смелости.       Тобиас ничего не ответил, лишь слегка нахмурился, отведя взгляд. Варево в котле зычно булькнуло, и Липман резко обернулся, кажется, тихонько выругавшись. Он принялся делать заметки, добавлять новые ингредиенты в котёл, делать над ним пассы волшебной палочкой, и спустя время Алекс осторожно поделилась ещё одной своей мыслью:       — А ещё наш Марк тупой и, возможно, слепой, раз не замечает тебя. Об этом тоже забывать не стоит.       Липман на мгновение замер, после чего пожал плечами и усмехнулся:       — Пожалуй.       Потрясения и разговоры вымотали их обоих, и дальнейшее изучение образца прошло молча. Пару раз Тоби бросал на Алекс задумчивые, иногда настороженные взгляды — похоже, у него появлялись вопросы насчёт образца, но задать их он не отваживался. Голова Алекс постепенно начинала болеть больше и больше, и ей пришлось начать массировать виски кончиками пальцев.       — Это точно из Запретного леса?.. — спросил всё же Тоби, выключая примус.       — Да.       Липман поджал губы и ничего больше не сказал. Алекс оставалось лишь уповать на то, что он ничего никому не расскажет.       Перечитав свои записи, Тобиас сообщил, что не может пока точно сказать, что именно принесла ему Алекс — для изучения нужно больше материала. Однако субстанция явно обладает некоторыми «токсичными свойствами», против которых на данном этапе можно состряпать антидот. Услышав это, Алекс очень старалась не выдать своей радости: если Тоби удастся сварить «противоядие», возможно, она сможет обратиться за помощью или хотя бы изучить своё состояние самостоятельно без перерывов на рвоту и головную боль.       Просьба сварить антидот Тобиаса, конечно, насторожила ещё больше, и Алекс на ходу дополнила легенду с Запретным лесом, дескать образец она получила рядом с логовом некой тёмной твари. Прождав ещё около получаса, Алекс получила заветный пузырёк, и уже на выходе из Выручай-комнаты услышала тихую просьбу Тоби:       — Не стоит соваться к этой… «твари» ещё раз. Уж точно не в одиночку. Хорошо, Алекс?       — Конечно, — кивнула Алекс и добавила: — Спасибо за помощь, Тоби. И спокойной ночи.       Она притворила за собой дверь и тайными проходами направилась в гостиную факультета, на ходу выпив часть противоядия. Головная боль от него только усилилась и, когда Алекс уже собиралась наругать себя за неосторожность, вдруг совсем сошла на нет. Похоже, микстура всё-таки действовала.       Лёжа в кровати, Алекс размышляла о результатах дня. Ещё один образец она бы побоялась приносить Тобиасу — мальчишка и без того, похоже, узнал что-то, чем с ней не поделился, — однако без него не получится сварить ещё одну порцию противоядия. С ним Алекс не только покидала головная боль, но и возвращалась прежняя ясность ума: голову больше не отяжеляли страх и воспоминания о кошмарах, и даже сегодня мысли о скором отходе ко сну её не пугали так сильно.       Подумав, что было бы неплохо попросить у него рецепт, Алекс вдруг показалось, будто на потолке, у самого окна, что-то двигалось. Она надела очки, зажгла на кончике волшебной палочки огонёк и поднесла его повыше. У оконной рамы сидел паучок, пока ещё не до конца вышедший из спячки. «Пауки здесь приходят в себя раньше, а не как у нас, на севере, — напомнила себе Алекс, рассматривая насекомое. — Как там было в книжке-то? В Англии пауки просыпаются в конце марта-середине апреля?»       Сердце вдруг ёкнуло. Конец марта… Алекс принялась судорожно вспоминать, какое сегодня было число и едва не стукнула себя по лбу. Двадцать восьмое марта, через четыре дня Джорджу исполнится семнадцать… Она совсем забыла про подарок!       Что ж, теперь план на ближайшие дни был ясен: придумать и воплотить в жизнь подарок для Джорджа, разобраться со своими странными симптомами и наведаться в Запретный лес, поискать акромантулов. Они как раз ещё должны быть сонными и медлительными после зимы, а их яд — наиболее концентрированным и сильным. «Самое то, чтобы избавиться от булавок», — подумала Алекс с улыбкой.       «И не только от них», — прозвучала в голове чужая мысль, и перед глазами, всего на мгновение, показался образ Йона из кошмара: окровавленного, с пробитой головой, безглазого… В животе неприятно похолодело.       Нет, одна в Запретный лес она точно не пойдёт. Не из-за страха перед тёмными созданиями, но из-за опасения сотворить что-то гораздо более ужасное.