Маглокровки

      Проснувшись, Алекс еле уговорила себя умыться, прежде чем отправиться на поиски злосчастного котла и пробирок. Те странные видения, которые нагнали её прошлым вечером, буквально въелись в память, и Алекс без труда смогла прикинуть, где именно она варила яд — если, конечно, вообще варила. Почему-то несмотря на то, что голова у неё вчера едва не раскололась пополам от боли, сегодня Алекс чувствовала себя отдохнувшей, в определённом смысле даже «очистившейся». Это затишье показалось ей странным.       Она едва не неслась по лестницам Хогвартса, перепрыгивая через ступени, и уже через минут пятнадцать после пробуждения Алекс добралась до подземелий. Слизеринцы, разрозненными группками направлявшиеся в Большой зал на завтрак, посматривали на неё с подозрением, но, к счастью, никто не решился отвлекать Алекс пустыми расспросами.       В нескольких закутках, которые походили на тот, что привиделся Алекс, котла не обнаружилось. Что на этот счёт думать, Алекс не знала: вроде бы отсутствие улик радовало, но она и не могла быть полностью уверена, что всё, что она увидела вечером, являлось всего лишь плодом фантазии. «Да и если я не найду котёл, придётся покупать новый, — угрюмо размышляла она, бредя по коридору и слушая эхо своих шагов. — И тогда придётся отправить бабушке меньше денег со стипендии, чем я планировала… Вот клуша, надо ж было посеять его!»       — Мисс Йовчев, — сухо произнёс за её спиной профессор Снейп, и Алекс едва не подпрыгнула от неожиданности. Она обернулась и скомканно поприветствовала преподавателя, но он, едва ли дав ей договорить, поинтересовался: — Что привело вас в воскресное утро сюда, в подземелья?       — Я потеряла котёл, — решила честно ответить Алекс. Снейп надменно скривил губы, и она спешно добавила: — Возможно, я оставила его после занятий в пятницу…       — И хватились пропажи только сейчас, два дня спустя? Чем же вы были так заняты в субботу?       «А тебе-то какое дело?» — хотела бы огрызнуться Алекс, но, очевидно, не могла. Она потупила взгляд, невольно вспомнив, как надела кольцо Джорджу на палец и с каким теплом, с лёгкой насмешкой и смущением он на неё смотрел. На щеках начал разгораться румянец, и Алекс лишь понадеялась, что в рассеянном болезненном свете подземелий это будет незаметно.       Не дождавшись ответа, Снейп резко и небрежно взмахнул волшебной палочкой, и вскоре подле него очутился потерянный котёл. Профессор процедил:       — Легкомысленное отношение студентов к тонкому искусству зельеварения никогда не было для меня секретом — немногие способны понять его глубину…       «И широту, и долготу…» — фыркнула про себя Алекс, едва сдерживаясь от того, чтобы не закатить глаза. Подобные речи она уже слышала с десяток раз, и оставалось лишь жалеть, что их нельзя пропустить так же, как диалог в видеоиграх. Она вполуха слушала профессора, без особого сожаления отметила, что Снейп снял с её факультета пять баллов, но когда среди монотонного ворчания Алекс услышала фамилию «Каркаров», она непроизвольно бросила:       — Профессор Каркаров? А он тут при чём?       — Минус десять баллов, Йовчев, — отчеканил Снейп, прожигая её взглядом. — За неуважение к директору Дурмстранга и ещё десять за неуважение ко мне как к декану факультета Слизерин и вашему преподавателю. Вместо того, чтобы слушать и делать выводы, вы предпочли витать в своих мыслях. Если они вас, конечно, вообще посещают.       «Посетила бы тебя мысль помыть голову, старое ты слизеринское чучело», — подумала Алекс с пренебрежением, изобразив при этом раскаяние на лице. Манера Снейпа тратить на оскорбления в два раза больше времени, чем на донесение информации, начинала её раздражать с каждым разом всё больше.       — Вчера профессор Каркаров обнаружил ваш котёл в подземельях и доставил его мне, — снизошёл до объяснения профессор зельеварения. — Мне следовало бы уточнить у вас, мисс Йовчев, при каких обстоятельствах ваш котёл мог оказаться здесь и с какой целью вы его использовали. Радуйтесь, что из-за Турнира я не имею ни сил, ни желания для разбирательств.       — Спасибо, профессор… — пробормотала Алекс, сдерживая раздражение и подхватывая пропажу, которую Снейп направил к ней мановением палочки. Решив, что хуже уже не станет, она решила спросить: — Профессор, сэр, когда котёл нашли, он был… чист?       Теперь уже Снейп еле сдерживал раздражение и желание высказаться покрепче — судя по тому, как вспыхнули его глаза и как загуляли желваки под кожей. Алекс попыталась сгладить свой вопрос:       — Его, возможно, украли у меня — я ничем таким не занималась в подземельях, у меня даже нет ингредиентов, не считая учебных… Было бы полезно выяснить, кто мог это сделать, и содержимое котла тогда могло бы помочь.       — Это ваши личные проблемы, мисс Йовчев, — Снейп на ложь определённо не купился, но, похоже, у него и правда не было настроения для разбирательств. — Котёл я вам отдал в том же состоянии, в каком получил. Если это все вещи, которые вы решили разбросать по подземельям, вам лучше подняться к остальным в Большой зал.       Злить Снейпа ещё больше Алекс не хотелось, и она, попрощавшись, потащилась наверх. «Что Каркаров забыл в подземельях? — с тревогой спрашивала она себя, пока взбиралась по крутой каменной лестнице. — Если видение правда, то тогда рядом с котлом должны были остаться и пробирки тоже… Каркаров забрал их себе? Зачем?» То ли от переживаний, то ли от голода у Алекс свело живот. Не хватало ей ещё проблем с бывшим директором…       На завтрак Алекс явилась с опозданием, и едва она села за стол, как рядом очутился Джордж — настолько внезапно, что уже второй раз за утро Алекс вздрогнула.       — Извини, — улыбнулся Джордж, кивнул на котёл и насмешливо спросил: — Взяла тару покрупнее, чтобы, наконец, отъесться?       Он подпёр голову рукой, и в солнечном свете, лившемся сквозь высокие витражные окна, мелькнуло латунное кольцо — по-прежнему на безымянном пальце левой руки. Алекс стыдливо отвела от него взгляд и пробормотала:       — А ты что, так и ходил с ним?       — Ты ж сама сказала не снимать.       — Хоть бы на другой палец надел!       — Зачем? — озорно поглядел на неё Джордж, деланно поднял левую руку к свету, так, что латунь приглушённо засияла в лучах солнца, а сидевшие рядом когтевранцы начали заинтересованно на него поглядывать. — У нас тут, вроде, прогрессивное общество: кто на каких пальцах хочет кольца носить, на таких и будет. Или для тебя это значит нечто большее, Йовчев?       Он искоса бросил на неё хитрый взгляд, и Алекс вдруг стало жарко. Она слегка поджала губы, как могла сделала безразличный вид и сдержанно ответила:       — Нет, не значит.       На мгновение повисла тишина. Алекс с облегчением вернулась к недоеденной яичнице — в кои-то веки у неё проснулся аппетит, — но доесть спокойно ей не было суждено:       — А ты бы вышла за меня? —шепнул ей Джордж на ухо, и Алекс едва не подавилась. Пришлось прикрыть рот рукой.       — От сложных вопросов с утра бывает несварение, ты знаешь? — кое-как ответила Алекс, проглатывая вставший поперёк горла кусок желтка.       Она отметила, что этот вопрос Джорджа — разумеется, шуточный, — странным образом её взволновал, в желудке похолодело, а к лицу, напротив, прилила горячая кровь. Уизли же хмыкнул:       — Только если тебе лет сто, а ты не такая старая, вредина.       — Поживёшь с моё — увидишь, — попыталась съехать с темы Алекс. — Я ж тебя старше… на целых восемь месяцев. Это тебе не сикли по карманам тырить.       Никакого ответа не последовало, и она повернула к Джорджу голову, опасаясь, как бы её ответ не обидел его. Уизли и правда выглядел несколько озадаченным, но в глубине его глаз было столько уверенности и желания добиться своего, что Алекс смутилась ещё больше. Всерьёз она никогда не задумывалась о замужестве, даже мимолётных мыслей не было — откуда им взяться, если среди встреченных ею взрослых тех, кто состоял в браке, можно пересчитать по пальцам рук? Состоявших в счастливых браках Алекс знала и того меньше. Да и опять же: замужество, это вот «вместе навечно, в горе и в радости» — всё казалось неприменимым к жизни. Люди приходят и уходят, зачем тогда давать заведомо невыполнимые обещания? Чтобы расставаться было больнее?       Но то, как Джордж смотрел на неё… На мгновение он показался Алекс старше, гораздо старше своего возраста — настолько уверенным и серьёзным он выглядел. Это приятно будоражило, странным образом даже делало его ещё привлекательнее в её глазах, и перед внутренним взором Алекс вдруг промелькнула та ночь в Выручай-комнате и давний сон, навеянный Сомниумом. Теперь жаром обдало не только её щёки. Она невольно облизнулась, отвела взгляд, чтобы не искушаться лишний раз, и осторожно сказала:       — Если это ты так шутишь, Джордж, то настаивать на ответе незачем. А если ты хочешь правда узнать моё мнение об этом… вопросе…       — Ну да, о замужестве, — с привычной беспечностью бросил он.       — Об этом рано спрашивать. Я, ну…       — Ты не хочешь?       — Я опасаюсь, Джордж, — заметив недоумение в его взгляде и поняв, что отступать уже поздно, Алекс вздохнула и пояснила: — Я боюсь и давать, и получать клятвы в чём-либо, потому что я в них не верю. Мне просто людям-то доверять сложно, а тут это… Мы подростки, Джордж. Давай пока просто наслаждаться этим, хорошо? Без клятв, сложных вопросов и подобного.       — Хорошо. Клянусь наслаждаться жизнью и общением с тобой, — он усмехнулся и подмигнул Алекс, и она не смогла не рассмеяться:       — Да ты издеваешься!       — Немножко. Чтобы жизнь скучной не казалась. Но Алекс, — он понизил голос, придвинулся к ней и заглянул в глаза, так, что её снова обдало жаром, — я не боюсь клятв и не боюсь вечности, если её можно провести с тобой. И я хочу, чтобы ты это знала. Даже если у тебя нет кольца…       Джордж ловко подцепил пальцем цепочку её кулона, и Алекс почувствовала, как она натянулась на шее сзади. Продолжать вслух не требовалось: Джордж уже давно принёс ей клятву своим подарком и письмом, к нему прилагавшемуся. Торопливое и неровное “Love, George” стало ею, пускай на тот момент и сам Джордж об этом не знал.       Он лучился уверенностью, она была его главной силой. Уверенность помогала ему из раза в раз пускаться в авантюры, уверенность помогала ему с Фредом торговать вредилками прямо под носом у школьной администрации; уверенность же некогда помогла ему познакомиться с Алекс, а затем — завоевать её расположение. И сейчас Алекс подумала, что за этой опаляющей уверенностью она бы пошла куда угодно, вполне вероятно, и под венец тоже.              «Глупости, — ругала она себя позднее, сидя в библиотеке. — Никаких венцов… Мальчик построил тебе глазки, Алекс, а ты уже на всё согласная. Ужас, как ты распустилась с этим Уизли». Только за одно она могла себя похвалить: хотя бы тогда, за завтраком, она не стала темнить и рассказала о своих переживаниях насчёт замужества если не всё, то весомую часть.       До майских министерских экзаменов оставалось чуть больше полутора месяцев, так что Алекс, пусть и с большой неохотой, отправилась в воскресенье в библиотеку — готовиться. Она знала: «начну с понедельника» не сработает. Она об это обжигалась слишком часто.       Совершенно неудивительно, что в библиотеке не оказалось никого, за исключением мадам Пинс и самой Алекс — в Хогвартсе экзамены сдавали в июне, так что никто пока и не думал повторять материал. Через пару часов дверь в храм знаний всё же открылась, и Алекс с удивлением заметила на пороге Липмана. Как оказалось, мальчишка время от времени брал здесь художественную литературу. Пользуясь случаем, Алекс вышла вместе с ним из библиотеки и спросила, не сможет ли он приготовить ещё одну порцию противоядия.       — Ты, кажется, обещала не ходить к этой «твари», — напомнил ей Тобиас, слегка нахмурившись.       — В одиночку, — тут же нашлась Алекс. — Но одна я и не пойду. Поэтому мне нужно ещё немного этого чудесного снадобья.       — А кто-нибудь ещё об этом знает?       — Да, — без зазрения совести соврала Алекс.       — Поэтому ты решила попросить меня об этом здесь, в пустынном холле у библиотеки? И поэтому же просила держать язык за зубами, там, в Выручай-комнате?       Тоби глядел на неё непривычно цепко, ни намёка на дежурную улыбку и учтивость не было, и на мгновение Алекс даже растерялась. Это было совсем на него не похоже.       — Алекс, я младше, но я не дурак. Я видел, что под Рождество вокруг тебя творилось что-то странное, и мне кажется, сейчас ты втягиваешь себя в проблемы. Я этого не хочу. Я… — он осёкся, прикрыл на секунду глаза и заговорил спокойнее, куда более привычно для себя: — В тебе, Лючии и Марке я вижу своих друзей. Может это и не взаимно, но более близких отношений у меня ни с кем до сих пор не сложилось в Хогвартсе. Вы мне дороги. Каждый по-своему. И я не хочу участвовать в том, что принесёт тебе вред.       — Вот как… — пробормотала Алекс, не заметив от удивления, что говорит вслух.       Она присмотрелась к Тобиасу повнимательнее. Выглядел он и правда обеспокоенным, и было видно, что такое открытое проявление чувств его смущало. Тем не менее, ему хватало стойкости противостоять своим привычкам.       — Ты можешь ничего не объяснять мне, если не хочешь или не доверяешь. Но поговори хотя бы с кем-то, попроси помощи, если не справляешься сама.       — Я и прошу. Противоядие — лучшая помощь.       — Такая же, как отравленное мясо для голодной собаки.       — Да ты поэт, — хмыкнула Алекс, намереваясь заболтать Тоби, но тот внезапно заговорил, торопливо и с явным испугом, понизив при этом голос почти до шёпота:       — Ты что-то замышляешь. В том образце была человеческая кровь. Я думаю, что твоя. И противоядие тебе нужно для самой себя. Если у остальных не хватает смелости или прозорливости, чтобы тебя обличить, и если у тебя самой всего этого не хватает, чтобы себе помочь, то это сделаю я. Лючия слишком робкая, чтобы сказать тебе это в лицо, но твоё поведение её пугает. Джордж слишком тебя любит и ничего, мне кажется, не замечает из-за этого. Марк тупой. А своих дурмстрангских друзей ты избегаешь в последнее время, потому что они-то точно заметят, что ты что-то скрываешь. И ко мне ты обратилась, потому что решила, что я ничего не расскажу. Я бы не рассказал. Я умею хранить тайны. Только если они не вредят тем, кто их плодит и кто мне дорог.       — Ты…       — Алекс, поговори с ними сама и попроси помощи или это сделаю я.       Выскажи ей всё это кто угодно, кроме тихони-Тоби, Алекс бы легко отбилась, но сейчас она лишь растерянно на него смотрела. Тихий, спокойный, исполнительный, наивный временами — Тобиас никогда не казался человеком, способным кому-либо противостоять. Что-то мрачное шевельнулось в Алекс, что-то, из-за чего она снова ощутила боль в коленях и подбородке, из-за чего видела все эти жуткие жестокие сны.       Никто не должен знать, что с ней творится. Она должна это спрятать. Любой ценой. «Спрятать, чтобы разобраться с этим самостоятельно», — тут же напомнила себе Алекс, но в этой мысли осталось так мало её воли, что на мгновение ей и правда стало страшно. Против своего желания она медленно заговорила:       — Теперь ясно, откуда в тебе взялась смелость, чтобы набить лицо старшекурснику на балу… Выручай-комната хранит много тайн, Тоби. Не только моих. Понимаешь? Мне тоже есть что рассказать. И не только о тебе.       Пожалуй, Тоби был единственным, кто мог скрывать истинные эмоции даже лучше Алекс. Ни один мускул на его лице не дрогнул, не изменилась поза — лишь во взгляде мимолётно скользнула тревога, осознание, что против него подняли оружие, которое он собственноручно и вручил. Вот поэтому Алекс и не любила делиться своими тайнами — не хотела оказаться на месте Тоби.       — Именно об этом говорила Лючия. Иногда ей казалось, что она разговаривала не с тобой, а с кем-то незнакомым, — просто и ровно ответил он, опустил взгляд вниз и, не прощаясь, ушёл.       Алекс молча проводила Тоби взглядом. Гадкое и мутное чувство внутри неё снова улеглось, и Алекс стало от себя тошно. Липман был последним человеком, кого она хотела бы шантажировать. Как минимум, потому что он был отличным товарищем — даже другом.       А как максимум, потому что ему, в отличие от неё самой, хватило бы сил и смелости переступить не только через свои принципы, но и через свои тайны. Когда это случится — лишь вопрос времени.       Алекс стоило поторопиться.              О том, чтобы обратиться за противоядием к Липману, больше не шло и речи. В перерывах между враньём, репетициями, уроками и подготовкой к министерским экзаменам Алекс пыталась облегчить странные симптомы своими силами: отваривала зелья и настойки, которые или успокаивали, или заглушали ненужные мысли, или спасали от головной боли. Помогали они так себе.       Они, например, не могли избавить её от ужаса, который возникал каждый раз, когда Алекс думала обратиться за помощью или пыталась заговорить о проблеме с друзьями. Чем-то эта реакция напоминала ей водобоязнь при бешенстве: как бы ты ни хотел пить, страх перед водой не отступит, пока ты не умрёшь от жажды и истощения. В сердцах Алекс корила себя за то, что не обратилась к мадам Помфри, пока была такая возможность.       Вместе с тем собственное положение Алекс иногда находила ироничным до смешного: временами она действительно была готова обратиться за помощью, в кои-то веки, но не могла этого сделать физически. Тянуть этот груз на себе становилось невыносимо, но и сама мысль о помощи была невыносима тоже. В моменты просветления она даже надеялась, что Тобиас расскажет обо всём её друзьям, что они придут и насильно её вылечат, пока она будет сходить от ужаса с ума. Чем не трагикомедия? Чем не заслуженная кара за самонадеянность и глупость?       Оставаться одна Алекс теперь опасалась — мало ли, что ещё она сотворит, напрочь об этом забыв после, — так что в обществе друзей она нуждалась больше воздуха. И судя по тому, что их поведение никак не изменилось, Тоби ничего не рассказал им. Пока что. Алекс оставалось ждать.       В изучении недуга глубоко она не продвинулась — не хватало ни времени, ни сил. Но даже те выводы, к которым она успела прийти, пугали настолько, что желание искать дальше отпадало надолго. Магические болезни, проклятия, сглазы бывали очень разнообразны, могли даже долго и успешно прятаться, затаиваясь или мимикрируя под симптомы обычной простуды, но они никогда не избегали обнаружения умышленно. Если уж ты сумел «нащупать» болезнь в себе, она не ускользала от изучающих заклятий. То, что Алекс с горем пополам нашла в себе, вело себя иначе.       Оно пряталось от заклятий, уползало, едва почувствовав присутствие магии. Оно просило пощады — Алекс просто это знала, как знала собственные мысли и чувства. Оно казалось живым.       А если уж быть честным, ничем, кроме живого существа, оно быть и не могло. Никакая это не болезнь — это паразит. Некий симбионт, с каждым днём сливавшийся с Алекс всё больше.       Одна лишь мысль, что в её голове живёт нечто, вызывало у Алекс панику и отвращение. Впрочем… впрочем, иногда его присутствие успокаивало — хотелось оставить его себе подольше, как прибившуюся к ногам кошку, — и казалось приятным. Физически приятным. Как массаж. Это-то и пугало Алекс ещё сильнее, когда она приходила в себя, и каждый раз она спрашивала себя: а откуда вообще взялось это странное существо?       — Скукота-то какая… — выдернул Алекс из мрачных мыслей голос Езерского.       Она моргнула, задержала взгляд на свитках пергамента и старых книгах перед собой, затем подняла глаза, поглядела на старого друга, корчившегося над толстенным томом истории магии. «Я в библиотеке… — наконец определилась Алекс. — Не помню даже, когда пришла сюда, что писала и о чём читала…» По спине пробежал неприятный холодок. Мысли о паразите становились слишком навязчивыми.       К счастью, не ей одной нужно было готовиться к экзаменам: в библиотеке она регулярно пересекалась со своими бывшими одногруппниками из Дурмстранга — им экзамены нужно было сдавать в конце мая-начале июня, — временами видела Игоря и Анну, опасаясь, впрочем, подходить к ним, а сегодня к ней нагрянул Езерский. Обычно компанию ей составляла Лючия без особой, конечно, радости — ей-то до экзаменов было далеко, — но сегодня она оказалась занята.       — И всё на английском, — продолжал жаловаться Саша, и Алекс, облизнув пересохшие губы, заговорила, чтобы не вызвать лишних подозрений:       — Извини, а на каком языке ты хотел найти здесь учебники?       — Я в принципе не хотел бы их находить. Блин, последний курс уже, могли бы отпустить нас с миром…       — Да ладно, не ной. Тебе-то хоть в последний раз придётся с этим мучиться.       — А, точно. Постоянно забываю, что тебе ещё год из-за перевода остался, — Саша озадаченно почесал в затылке, а затем расплылся в ехидной ухмылке и ткнул в Алекс пальцем: — Лохушка, ха-ха!       — Да завали, — она поморщилась, делая вид, что ей вовсе не смешно. — Я хоть по-английски читать могу не со скоростью улитки. Кто тут ещё лошпед?       Началась перебранка в полголоса: Алекс с Сашей всегда находили поводы посоревноваться друг с другом, и этой старой привычке она сейчас была очень благодарна. Переживания о паразите наконец-то отошли на второй план, сменившись сначала весельем шутливой ссоры, а затем — лёгкой меланхоличной тоской.       Уезжая в Британию, Алекс была уверена, что ещё нескоро увидит друзей, и расставание тогда было непростым; благодаря Турниру же они снова встретились, продолжили учиться бок о бок — всё будто снова стало как прежде. И сейчас мысли о том, что им опять придётся расстаться, и в этот раз действительно надолго, воспринимались ещё тяжелее. Алекс почувствовала, как в горле стал собираться ком, и опустила взгляд к учебникам.       — А ты это… что будешь делать, когда выпустишься? — спросил её Саша, и Алекс улыбнулась. Похоже, его тоже проняло на меланхолию. Она посмотрела на друга и пожала плечами. — В смысле, ты останешься в Британии или вернёшься домой?       Алекс хмыкнула. Ей вдруг захотелось побесить Езерского:       — «Домой» — понятие расплывчатое. Где меня приютили, там и мой дом. Сейчас это Хогвартс, летом была «Нора» Уизли. Ты вот какой дом имеешь в виду?       — Ой ну началось, — Саша раздражённо всплеснул руками. Они давно выяснили, что под «домом» понимают сугубо разные вещи, и почему-то Езерского всегда это бесило. Для него дом был стационарным, строго определённым местом — квартирой его родителей. — Ты прекрасно поняла, о чём я. Чё ты цепляешься постоянно с этим? Домой — в Россию, в Ленинград.       — Ответ тот же: я не знаю. Как пойдёт, — смолкнув на секунду, Алекс неожиданно для себя добавила: — Наверное, постараюсь остаться здесь. Джордж со мной вряд ли поедет.       Сердце приятно заныло, и это поставило Алекс в тупик. Она никогда не выстраивала свои планы вокруг людей — считала это дело очень непредсказуемым, но сейчас… Поудивляться Алекс не успела — от ехидной ухмылки Езерского она вдруг возмущённо шикнула:       — И чё это ты лыбишься?       — Да так, — он повёл бровями, зыркнул на Алекс и отвёл взгляд в сторону, будто его очень заинтересовал один из книжных шкафов. — Помнится, кто-то говорил, что будет волком-одиночкой навсегда, а тут вдруг раз — и остаться хочет в другой стране…       Алекс лишь закатила глаза. Мало ли, что она говорила? Посидев с полминуты в тишине, Езерский заговорщически наклонился к ней через стол и, сдерживая смех, поинтересовался:       — А я буду подружкой невесты? Когда позовёте?       — Да иди на! — Алекс отшатнулась на стуле, и её громкое восклицание вызвало предупреждающее шипение от мадам Пинс. Пришлось перейти на возмущённый шёпот: — Никаких невест нет и не планируется. Тебе только дай повод кого-нибудь свести!       — А что вас сводить-то? И так уже вместе, и если ты даже хочешь из-за него остаться здесь, разбираться с визами, разрешениями на работу и другими бумажками, всё уже ясно.       Алекс помассировала виски. В кои-то веки голова у неё загудела по-обычному, из-за усталости, раздражения и смущения, а не из-за деятельности паразита. «Больно уж часто эта тема всплывать стала», — подумала она и фыркнула:       — Ничего не ясно. Ты себе всё выдумал. О какой свадьбе речь вообще? Нам семнадцать.       — Ну и что? Возраст — дело времени. Я ж говорю о намерении, а оно, похоже, есть, значит, вы можете просто подождать…       — Подождать чего? Пока я ему надоем и он уйдёт? Замужество… В таком возрасте это глупо. И времена неспокойные — как здесь хоть кому-то довериться можно?       — А это уже тебе решать, доверять или нет. Это выбор, — Саша пожал плечами. Теперь он смотрел на неё без насмешки, и эта серьёзность Алекс смутила и насторожила только больше. — Игорь думает Ане сделать предложение летом-осенью. Если они уверены друг в друге, чего ждать? Неспокойное время им не мешает, как видишь. И с чего ты решила, что он должен тебя бросить?       — Меня даже мои родители бросили. Выбрали жизнь получше вместо жизни со мной. С чего меня должен выбрать сторонний человек? Почему я должна верить в его «любовь навсегда», если даже мои родители не смогли меня так полюбить? — разозлённая, Алекс выпалила мысль, которая давно не давала ей покоя, но всё никак не могла оформиться в слова. Давние обиды и страхи заставили её договорить: — Некоторые люди не созданы для любви, особенно вечной. Со мной постоянно что-то не так, от меня куча проблем… Я не удивлена, что они ушли. И я не удивлюсь, если он уйдёт — я буду ждать и готовиться. Вот и всё.       Злость вдруг закончилась, и на её месте остались лишь сожаление и печаль. Ком в горле, слабо о себе заявивший на фоне меланхолии, теперь болезненно набух, и Алекс пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы не дать волю непрошенным слезам. Она насилу сглотнула и уткнулась в спутанные конспекты, надеясь, что разговор на этом закончится.       — А вот и корень недоверия, да? — тихо спросил Саша, чуть погодя. — Я даже не думал, что у тебя это аж с родителями связано…       — Ну вот теперь думай. Всё, отстань, дай поучиться.       — Ты же понимаешь, что ты ошибаешься? Выбор родителей никак тебя не определяет и не делает тебя…       — Всё, я не хочу об этом.       — Зря отмахиваешься, это важно, — Езерский звучал непривычно обеспокоенно. Алекс раздражённо отложила ручку в сторону и закрыла лицо ладонями, сдвинув очки на лоб. — Это может многое объяснить и помочь тебе начать больше доверять Джор…       — Чья бы корова мычала, — с усталостью выдохнула она, перебив друга.       — Моя бы и мычала, потому что проблемы у меня те же в отношениях, что и у тебя, но корень другой, — теперь уже и Саша звучал раздражённо. — Не знаю, какой. Но это сейчас и не важно. В тебя я верю больше, Алекс, чем в себя, поэтому и хочу, чтобы ты перестала отмахиваться от проблемы, а начала её решать, и…       Речь Саши утонула в приступе головной боли — той самой боли. Алекс зажмурилась и стиснула зубы, прижала пальцы к вискам. Как всё это: и разговор, и приступ — было невовремя, как от всего этого она устала, как всех её проблем оказалось много в одночасье. Не отдавая себе отчёта, Алекс натужно пробормотала:       — Противоядие… хотя бы порцию…       — Противоядие? — словно издалека донёсся до неё голос Саши. Реальность постепенно собиралась воедино. — О чём ты?       Алекс выдохнула сквозь зубы. Грудь, как и всегда, начал сдавливать страх, и даже если бы хотела, она ничего не могла объяснить Саше. Её дыхание ускорилось, сердцебиение участилось настолько, что Алекс показалось, что, если она так и останется сидеть на месте, она потеряет сознание. Нужно двигаться, нужно уйти, нужно скрыть, нужно избежать утечки информации. Это даже не походило на приказ — это был инстинкт, древний, совершенно человеку не свойственный.       Во рту у Алекс мгновенно пересохло, всё тело покрылось холодным липким потом; она резко сгребла свои вещи в сумку и поднялась. Кажется, Езерский что-то говорил ей, кажется, выглядел обеспокоенным — наверняка Алекс не могла сказать; мир вокруг казался каким-то смазанным. Понять, что происходит вокруг — всё равно что попытаться выяснить, что написано в скомканной, брошенной в лужу газете, чернила на листах которой уже успели потечь и перемешаться.       Алекс не помнила, как оказалась в своей спальне. Потратив на восстановление воспоминаний около получаса, она смогла лишь выяснить, что, кажется, снова наткнулась на Тоби в библиотеке, когда уходила. Или это был фрагмент одного из прошлых дней? Алекс уже ничего не понимала.       Соседок пока что в комнате не было. Алекс клонило в сон, но она не ложилась — боялась того, что может сделать в беспамятстве, тем более что пути до гостиной она даже не помнила. Или, может, не только пути до гостиной? Может, память её подводит сильнее, чем кажется? Таким нестабильным её состояние ещё не было. Она принялась наворачивать круги по комнате.       «Нужно успокоиться, — уговаривала Алекс то ли себя, то ли существо в голове. — Я не могла ничего сегодня натворить, я всё время была с кем-то». Утром она подарила кольцо Джорджу, потом пошла отрабатывать пропущенную репетицию и встретилась с Тоби, а потом…       «Нет, — Алекс встала как вкопанная и бессознательно схватила себя за волосы. — Нет-нет-нет, это всё были разные дни…» Отрабатывала репетицию она во вторник, потому что именно по вторникам Тоби занимается в Выручай-комнате; в ночь с четверга на пятницу, судя по всему, она в беспамятстве отправилась в Запретный лес… «Или это случилось раньше? Мне ведь за пару дней до этого казалось, что я что-то забыла…» — судорожно вспоминала Алекс. События беспощадно путались. Наверняка Алекс знала лишь про репетиции Тоби во вторник и про День рождения Джорджа, прошедший в субботу, первого апреля.       Но всё, что было после него…       Сколько дней прошло с его Дня рождения? На какие занятия она ходила сегодня? А вчера? От тревоги Алекс замутило, и она, обессиленная, опустилась за стол, уставившись на календарь.       Она с трудом смогла понять, что сегодня снова был вторник. Костеря в душе привычку не указывать в конспектах дату, Алекс попыталась прикинуть, сколько недель апреля уже осталось позади. Учитывая, что Саша едва ли начал бы подготовку к экзаменам заранее, она предположила, что сегодня было восемнадцатое или двадцать пятое апреля.       Месяц… Почти весь месяц прошёл для Алекс бесследно — с первого апреля она, фактически, не помнила ничего. Страх теперь расширился: она не только опасалась, что могла за это время сделать что-то необдуманное, но страшилась наступающих экзаменов. Осталось всего три-четыре недели, а знаний в голове не прибавилось, будто Алекс не готовилась вовсе.       Она судорожно вытряхнула все свои тетради и свитки на стол, спешно просмотрела их — судя по всему, она готовилась, много и въедливо. От досады Алекс пнула ножку стола. Недели подготовки исчезли из головы вместе с другими воспоминаниями!       — Откуда ты взялся?.. — зло прошипела она, сжимая свои волосы в кулаки, чувствуя, как болезненно натягивается кожа головы. — Как ты оказался в моей голове?       Паразит не подавал признаков присутствия — затаился. Это взбесило Алекс ещё больше, и от того, чтобы схватить волшебную палочку и попытаться вытащить его из-под своей черепушки, невзирая на боль и последствия, её остановило появление соседок. Оно, как и всегда, сопровождалось громкими переговорами и смехом. Хотя Алекс с ними так и не сблизилась, когтевранки всегда были к ней внимательны — вероятно, ими движила любовь к сплетням; менее вероятно, им и правда было не всё равно. Сделав вид, что она просто решила перебрать старые записи, Алекс неторопливо стала собирать конспекты, надеясь затеряться в их шумной компании.       — О, вернулась-таки, — всё же обратилась к ней одна из девушек с хитрой улыбкой. Две её подружки захихикали, и их реакция вызвала у Алекс едва ли не животный ужас.       — Вернулась? — непонимающе переспросила она, и соседки, переглянувшись, захихикали снова.       — Святая невинность! Ты куда-то ушла часов в пять утра, — сказала первая.       — И мне кажется, всем понятно, куда, — поддакнула вторая, и девушки опять засмеялись, добродушно и искренне, но оттого не менее для Алекс пугающе.       — Да ладно тебе, ты аж побелела! — хмыкнула третья. — Все мы сбегали на свидания в неположенное время. В этом ничего такого нет, расслабься.       — Ну, если мальчик достойный… — первая кокетливо намотала на палец прядку. — Не познакомишь с Фредом, может быть? Раз Джордж занят.       Комнату снова заполнил смех. Когтевранки, сами того не ведая, подобно греческим эриниям, принесли не просто дурные вести — их слова звучали как приговор. Алекс очень хотелось верить, что в течение месяца она едва ли надолго оставалась одна и едва ли имела возможность выкинуть что-нибудь в духе похода в Запретный лес, но эта вера только что треснула. Воспоминания о сегодняшнем утре не затерялись в сознании и не спутались, как другие — казалось, их накрыло эдакой ментальной мантией-невидимкой. Стоило ей попытаться выудить хоть что-то, как голову пронзила острая боль. «Не суйся», — словно сообщала она.       Последние моральные силы Алекс пустила на то, чтобы отшутиться и выскользнуть из спальни. Ей нужно было подумать в одиночестве, и в этом ей снова помогла душевая. Алекс едва ли замечала, как вода льётся по её волосам и спине, попадая иногда в глаза — она стояла, упершись руками в стену душевой, и ошарашенно глядела перед собой.       При должной настойчивости кое-какие воспоминания всё же очерчивались. Но вот сегодняшнее утро… «С Джорджем мы точно не виделись в такое время, — заключила Алекс. — С Лючией тем более… Да и с остальными тоже не могла, все в это время спят. Хотя…» Её вдруг зазнобило.       Слишком давно Йон не попадался на глаза. Алекс раньше считала, что его просто завалило бумажной работой, как всегда бывало под конец года.       Но теперь стало ясно: всё, что она могла бы о нём вспомнить, просто затянуло непреодолимой пеленой. Голову снова пронзила боль. Если Алекс сделала что-то этим утром…       «Тогда всё скоро кончится, — любовно и трепетно проскользила в сознании мысль. — Тайное станет явным».       

* * *

      «Сбит с толку», — самое точное описание состояния Йона за последние несколько недель. Второе, чуть менее точное: «Пустой». Он перелистнул страницу расходной книги, автоматически сверился с едва читаемыми заметками директора и нахмурился, погружаясь в мысли.       В какой-то момент его отпустили головные боли, и Йон счёл это одним из временных просветлений. Затем прошёл голод — стало легче дышать, легче думать, мир впервые за многие годы вернул цветность и объём. Это уже было необычно, но Йон не хотел обнадёживаться. Что бы он ни делал, болезнь не отступала годами, хотя её симптомы иногда и менялись.       Но когда Алекс покинула его мысли, он насторожился. Одержимость ею преследовала его с шестнадцати лет, когда он впервые её увидел, наивную и робкую двенадцатилетнюю дурочку; одержимость всё это время была неискоренима и неоспорима; одержимость привела его, в конце концов, сюда, в Хогвартс, вынудила целый учебный год жить в сырой каюте вместо того, чтобы комфортно работать за широким дубовым столом в его кабинете в Дурмстранге и спать на мягкой, всегда тёплой и сухой постели.       Но почему? Что было в ней такого, что Йон испытывал к ней настолько маниакальную тягу? Такую злобу, смешанную с пылкой любовью, с влечением, с желанием обладать? Раньше этого вопроса почему-то в принципе не возникало. «Уже неважно, — одёрнул он себя и размашисто оставил подпись, заверив предварительный план закупок для Института. — Интереснее то, почему это исчезло».       Хотя, по правде говоря, размышлять над этим вопросом Йону было несколько лень: какая разница, из-за чего именно исчезли эти чувства? Алекс никогда не удовлетворяла его достаточно, и теперь, раз уж он освободился, он мог найти кого-то получше. Посимпатичнее и посговорчивее, вероятно, помоложе — на днях же он заприметил пару прелестных девочек лет, наверное, тринадцати-пятнадцати. Мысль о них заставила его улыбнуться, он сглотнул слюну.       Но, какими бы прелестными они ни были, они почему-то не вызывали тех же чувств, что Алекс раньше: никакой агрессии, никакой одержимости, никакого желания «поэкспериментировать» с их психикой. Может, именно это люди имеют в виду, когда говорят, что первая любовь — особенная, что она запоминается надолго, если не на всю жизнь?       Йон усмехнулся. Было бы здорово становиться первой любовью для таких маленьких очаровательных дурочек — снова и снова, оседая в их памяти на годы. В этом было даже что-то божественное: толпа человечков, которым ты вспоминаешься иногда против воли, для которых ты останешься нетленным образом, тогда как ты сам даже имён их не помнишь; не знаешь даже, что они в принципе о тебе думают. Эта мысль показалась ему приятной до возбуждения, и Йон откинулся на спинку кресла, отбросив ручку в сторону.       Приятно, да. И всё-таки не настолько, как бывало с Алекс. Он до сих пор помнил удовольствие, окатывавшее его с головы до ног, когда замечал, как Алекс пыталась не выказывать страха, натягивала на лицо улыбку, соглашалась на всё, что он предложит, лишь бы не расстроить его — особенно в первые их годы. С возрастом её характер, конечно, испортился.       Взгляд Йона коснулся узкой бумажки. Она появилась на его столе ещё утром понедельника — то было послание, внезапно, от Алекс. Зачем-то она вдруг захотела встретиться, да ещё и, считай, ночью, в половину шестого утра во вторник. Как бы ему ни хотелось потешить своё самолюбие и позлорадствовать над тем, что ей, должно быть, стало скучно со своим британцем, Йон чувствовал подвох. Интуиция его подводила редко.       С другой стороны… Что она сделает? Нападёт? Раны, полученные в прошлой их стычке, до сих пор иногда поднывали, но это даже нравилось Йону — сложно было описать, насколько его тогда возбудила эта вольность Алекс. Если она решила так оригинально отомстить ему в очередной раз, вызвав на дуэль, Йон даже не будет против: ему-то будет приятно, а ей после придётся отвечать по закону. Где это видано: ученица нападает на непричастного представителя школы-соперницы?       Устоять перед искушением было сложно, несмотря на нехорошее предчувствие, и, в конце концов, Йон сдался. Если ей захотелось встретиться посреди ночи — пожалуйста. Если это их последняя встреча, он выбьет из неё как можно больше.       

* * *

      Каркаров поморщился, едва поднеся к губам кубок. Если в начале года участие его Института в Турнире Трёх Волшебников вызывало гордость, сейчас от неё не осталось и следа — лишь страх и желание убраться с территории треклятой Британии как можно дальше. Чёрная метка, проступавшая на запястье всё яснее ото дня к дню, говорила сама за себя: Тёмный Лорд скоро вернётся. И он не простит ему предательство — слишком много имён раскрыл Каркаров тогда, более тринадцати лет назад.       Но кто бы поступил иначе? Кто бы поступил иначе, проведя в Азкабане хотя бы день? Это место… От воспоминания о нём у Каркарова даже спустя годы промерзали внутренности, а руки сводило судорогой. Конечно, были такие безумцы, что не назвали ни одного имени — взять хотя бы Лестрейндж.       Только вот Каркаров безумцем не был. Никогда. И он не считал, что его есть, за что винить.       Сделав ещё один глоток горького мёда и обведя взглядом Большой зал, запруженный учениками Хогвартса, Дурмстранга и Шармбатона, он едва подавил желание одёрнуть рукав и взглянуть на метку снова — в глубине души Каркаров лелеял надежду, что она внезапно поблекнет. Глупо, конечно, но что ещё ему оставалось? До конца Турнира он связан по рукам и ногам, бежать не выйдет. Да и кроме того, у него ещё оставались здесь… кое-какие дела.       Эти странные, необъяснимые приступы у Ваанханена всегда настораживали Каркарова. Когда Тёмный Лорд впервые заявил о себе, в мире участилось то, что у них, на севере, называли «выплеском Тёмной магии» — то, что в убогом мирке маглов окрестили «странностями» и «катаклизмами». Погодные и поведенческие аномалии, пробуждение тварей и монстров, о которых прежде люди слышали лишь из легенд, изменения в магических способностях юных волшебников и волшебниц. О, Каркаров всё это помнил отлично… Он и сам через это проходил. И очень надеялся, что больше никогда с этим не столкнётся, однако в его жизни появился Ваанханен.       Ваанханена в Дурмстранг отправили раньше срока, лет в семь: ребёнком он был болезненным, непослушным, рассеянным — в общем, совершенно не таким, каким должен быть наследник, первенец одного из древнейших финских чистокровных родов. Если от грязи не получается избавиться, её заметают под ковёр, и таким ковром для Йоханнеса стал Дурмстранг. Нянькой ему, к сожалению, стал Каркаров. К счастью, за большие деньги и полный карт-бланш в воспитательных методах — иначе бы он и не согласился.       Так вот если первые годы Йоханнес не вызывал ничего, кроме, разве что, раздражения, в определённый момент он начал по-настоящему Каркарова пугать. Он менялся — менялся так же, как это бывало с детьми во время выплесков.       Его жестокость обострилась. Одно дело, когда мальчишка забивал попавшихся ему под руку котят или птиц — на это Каркаров и внимания не обращал, — другое, когда начал проявлять неприкрытую агрессию к магловским детям. Однажды он вовсе ослепил одного из сельских мальчишек, и тогда пришлось воспользоваться Забвением, чтобы замять дело. И Каркаров бы понял, если бы Йон это сделал из неприязни или из ущемлённого чувства справедливости: эти маглы, второсортные и глупые существа, почему-то обладали теми же правами, что и волшебники, — но нет. Его слова Каркаров запомнил навсегда:       — Мне просто было интересно, — говорил тогда двенадцатилетний Йоханнес Ваанханен с невинной улыбкой. — Я знал, что ему будет больно, но не знал, что я почувствую, если причиню ему боль. Хотя, — он заливисто рассмеялся, — я всё ещё не знаю. Он же не волшебник, поэтому я ничего и не почувствовал. Мне нужен волшебник, профессор, чтобы проверить…       Каркарову и раньше приходилось наказывать его, но в этот раз, действительно разозлившись, он едва Ваанханена не убил. Он до сих пор помнил, как между плачем Йоханнес порывался смеяться, как его медовые глаза восторженно на него глядели — это-то и привело Каркарова в ужас. Обычные дети себя так не ведут.       Больше подобных эпизодов не происходило, однако с началом курса дуэлей всё большему числу детей, отрабатывавших приёмы с Йоханнесом, требовалась медицинская помощь после. Скрепя сердце, Каркаров отстранил его от тех занятий. Уж лучше один недоученный волшебник, чем десятки покалеченных, за чьими спинами стояли бы разгневанные влиятельные родители. К тому времени Каркаров уже стал директором Института и успел понять, насколько важно уметь расположить к себе чистокровных толстосумов.       Затем появились головные боли, ужасные мигрени, из-за которых Ваанханен стал пропускать занятия. Сначала Каркаров думал, что это притворство, и лишь когда парнишка несколько раз потерял сознание, он понял, что ошибся. Поиски причины ни разу не увенчались успехом.       До тех пор, пока Ваанханен не спутался с грязнокровкой Йовчев. Считал ли Каркаров их недетские отношения правильными? О, нет. Они вызывали отвращение. Зато они, во-первых, каким-то образом избавляли Ваанханена от боли, а, во-вторых, позволяли ему утолять свой ненормальный интерес к изучению «реакций на раздражители» с волшебницей, пусть и порченной, неполноценной. К тому же, за неё, в отличие от других волшебников, заступаться было почти что некому.       «Почти», потому что мерзавка каким-то образом сдружилась с Езерским — одним из детишек тех самых чистокровных толстосумов. Пожалуется ему, тот — своим родителям, и, возможно, они захотят потребовать принятия мер, а то и провести проверку с подключением соответствующих органов. С этой угрозой, к счастью, Каркаров справился быстро: он давно заметил, что люди не склонны жаловаться, если считают себя виноватыми в том, что с ними приключилось.       И когда девочка, уже почти девушка, всё своё время проводит с шестнадцатилетним парнем, она должна понимать, чего он может захотеть. Ведь так?       На эту мысль Каркаров и натолкнул Йоханнеса.       Дело выгорело — Йовчев ничего не рассказала. Даже если бы и решила сболтнуть лишнего, Каркаров знал, как обвинить её в клевете. Кому поверят: почти что сироте, оборванке, или наследнику процветающего рода? Тем более после связей с ней Йоханнес несколько успокоился, его настроение выровнялось, оценки — улучшились. Теперь это был симпатичный, смекалистый и весьма харизматичный молодой волшебник.       Иными словами, появление этой грязнокровки облегчило Каркарову жизнь. Высвободившееся время он частично направил на то, чтобы всё же выяснить, что настолько сильно изменило Йоханнеса.       Находки не радовали. Чем больше Каркаров копал, чем больше опрашивал Йоханнеса, тем больше убеждался — это не расстройство психики, но нечто, о чём даже в легендах люди упоминали неохотно. Нечто порабощало разум Ваанханена, нечто древнее. Что-то такое, что обычно пробуждается при выплесках. Что-то, о чём никто знать не должен — и Каркаров позаботился о том, чтобы на территории Дурмстранга никто не смог найти и толики информации.       Да, выплеск Тёмной магии случился снова. Значит, Тёмный Лорд должен был вернуться, и тогда, четыре года назад, Каркаров осознал это в полной мере. Открытие повергло его в ужас. А находясь в Хогвартсе, он ещё и узнал, что как раз четыре года назад Тёмный Лорд пытался вернуться через некоего профессора Квиррелла, которого каким-то чудом остановил Гарри Поттер. С тех пор Каркаров озаботился тем, чтобы некоторые подсказки к испытаниям всё же дошли до мальчишки: быть может, он как-то остановит Тёмного Лорда? Или хотя бы задержит, и тогда Каркаров сумеет бежать…       — Кусок в горло не лезет, Игорь? — раздался позади тихий и надменный голос Северуса Снейпа. — Вас что-то тревожит?       Каркаров обернулся, неприязненно глянул на него, но промолчал. Вот уж кто ничего не потерял ни от падения Тёмного Лорда, ни от его возвращения! За это Каркаров тайно Северуса ненавидел. По иронии судьбы, тот был единственным, кто на днях косвенно Каркарову помог.       Какое-то время назад Каркаров наткнулся в одном из залов подземелий на котёл со следами торопливо сваренного зелья. Ему хватило пары мгновений, чтобы понять — то дело рук Йовчев, и сварить она хотела некий яд. Её небрежное обращение с ингредиентами всегда его раздражало на занятиях. Поначалу находка обрадовала Каркарова — за подобное девчонке могли сулить большие проблемы.       Дальнейшее изучение показало, что яд вышел крайне сильным, пусть и с примесями. Для Каркарова не было секретом, что Ваанханен отправился на Турнир, лишь чтобы встретиться с Йовчев, что он по-прежнему отравлял ей жизнь… Несложно было догадаться, кому предназначался яд.       Выплески Тёмной магии не только сопровождают становление по-настоящему тёмных волшебников — они также помогают им. Чем выплеск слабее, тем слабее будет и Тёмный Лорд. И если Йоханнес является частью этого выплеска…       Каркаров прикрыл глаза и снова отпил из кубка. Горечь мёда, выдержанного на травах, ласкала язык, помогала успокоиться. Он вздохнул и подумал ровно то же, что и в миг, когда нашёл котёл со следами яда: «Йоханнесу лучше умереть».       Осознав это тогда, Каркаров поспешил очистить котёл — вручную, чтобы следов его магии на нём не осталось. Рядом с котлом обнаружилось и шесть пробирок, наполненных ядом — их он прихватил с собой. Обычно зелье из котлов такого размера умещалось в восемь пробирок, и если одну Йовчев могла забрать с собой, чтобы осуществить задуманное, куда запропастилась ещё одна, Каркаров понять не мог, но и это не было важно. Главное — действовать.       Он отдаст котёл Северусу как потеряшку, дождётся, когда Алекс сделает своё дело… И подстроит всё так, чтобы об убийстве узнали, сдаст её с потрохами, передав «случайно найденные пару дней назад» пробирки, чтобы девчонку упекли в тюрьму — туда, откуда она уже ничего не расскажет. Ведь если кто-либо узнает, что Каркаров покрывал Йоханнеса во всех его тёмных делах… Второй раз из Азкабана он вряд ли выберется.       Смерть Ваанханена ослабит выплеск, расследование отпугнёт оставшихся на свободе последователей Тёмного Лорда, что отсрочит его возвращение и даст Каркарову шанс спрятаться. Даже если в расследовании выйдут на его причастность к злодеяниям Йоханнеса, он уже будет очень-очень далеко от Британии, от всего волшебного мира.       Однако было кое-что, что Каркарова неожиданно тревожило. За тринадцать — нет, почти четырнадцать — лет он успел привязаться к Йоханнесу. Можно сказать, Каркаров испытывал почти что отеческие чувства к Ваанханену, да и кроме того, парнем он вырос толковым — с бухгалтерией Института и прочими мерзкими бумажками он справлялся на ура. Собственными руками отправить его на заклание…       Но что ещё Каркаров может сделать? Вернувшись, Тёмный Лорд не пощадит его, и промедление может стать смертельным приговором. Защитить Ваанханена, поддавшись каким-то околородительским чувствам? Нет, это очевидная глупость.       Да и кто, оказавшись на месте Каркарова, поступил бы иначе? Даже человек, ставший родителем, наверняка бы сбежал, не подставился бы под удар вместо своего ребёнка. А если бы даже и подставился, его бы смело можно было записать в безумцы.       А безумцем Каркаров не был. Никогда. И своей вины в том он не видел.       Решение было принято.