лето

Последний день августа. Гоголь смотрел на опавшие и пожелтевшие листья, которые всем своим видом говорили — скоро осень, а если быть точнее, она завтра. Они кружились в пламенном танце, созданным холодным осенним ветром. Другие листья одиноко падали с деревьев, осина ещё больше тряслась под потоками воздуха. Такой пейзаж за окном наводил грусть на творческую душу Николая, но это выглядело невообразимо. Только малая часть людей ходили в футболках и шортах, наверное, наступавший мороз им не почём. Завтра — которое наступит совершено скоро, на часах 20:32 — он и Фёдор идут в (?) класс. Не будет больше тёплого лета, солнцепёка в самый высокий градус. Но Гоголь знал, что с следующем году будет то же самое. Выйдя в коридор и быстро надев кроссовки на ноги, а после чего накинув первую кофту, висящую на вешалке, Гоголь вышел из квартиры в сырой подъезд и нажал на светящуюся из-за темноты кнопку вызова лифта. В одиночестве спустившись на первый этаж, Гоголь выбежал на прохладную улицу, думая о том, чтобы побыстрее дойти до дома Достоевского. Последний, к слову, сейчас жил у своей бабушки, потому что родители решили сделать ремонт в их маленькой квартире, а чтобы сын в это время был дома, они явно не хотели. Но жить несколько дней, как сказал Фёдор, с сыном, с которым его родители ничего общего не имеют, странно и непривычно. Птицы щебетали на деревьях, тихо шуршавших по сторонам. Прохожих уже не было, а были только размытые отражения машин в грязных лужах. Они были почти такие же, как и в первый день каникул, будто ничего не изменилось, поменялась только атмосфера, с задорной и весёлой начала лета, до того, что Николай невольно вспоминал все меланхоличные песни из плейлиста Фёдора. Прокручивая в голове «снова» и «пластинки», которые были о зиме, но сплыли в воспоминаниях. Через минуту машина, как назло, обрызгала Гоголя дождевой водой, расплескавшийся по дороге. Свет огней Санкт-Петербурга блестел на мокрой одежде тусклыми пятнами. Начало понемногу темнеть, что сразу показывало — лето кончается. Николай вытер сухим рукавом раскрасневшуюся щёку и пошёл дальше, подходя к стене дома ближе, чтоб вода из луж на дороге ещё раз не побывала на теле парня. Через несколько минут, Коля завернул за угол во двор, где с детской площадки уходили мамы с детьми. Это место выглядело ещё более атмосферным. Он наконец дошёл до подъезда и быстро набрал цифры «тридцать семь», раздались характерные для домофона гудки, а потом безразличное «кто?». Гоголь немного помолчал, после же ответил «я» и дверь с пиликающим звуком открылась. — Ну, приветствую — сказал Достоевский, впуская Николая к себе в квартиру. Второй оглядел коридор, ведущий на кухню и в гостиную. Видимо, Фёдору было здесь вполне хорошо. Рядом с дверью валялась пара кроссовок, полупустой рюкзак был кинут на пол рядом, дальше по коридору валялся носок, а, по виду, в его комнате был полнейший бардак. Гоголь прошёл в комнату за Фёдором, там было намного чище, чем казалось. Достоевский сел на кровать и достал из-под подушки пачку чипсов. Открыл и пошёл на кухню, откуда потом стало доносится кипение чайника. Фёдор, который был в той же самой длинной белой футболке и чёрных шортах, пришёл обратно с двумя кружками, наполненными чаем. По запаху, зелёным. Он сел рядом с Гоголем и поставил все кружки на журнальный стол около кровати. Высыпал чипсы в чистую тарелку, которую тоже умудрился принести вместе с зелёным чаем. Достоевский улыбнулся, смотря на Колю. — Зачем пришёл? — несмотря на то, что Фёдор уже принёс всё для «пира», спросил он это только сейчас. Значит, две кружки чая он выпьет. Гоголь и не сомневался. — Просто так. Ты на улицу выходил за этот день? — он показал на окно, где шторка была лишь немного отодвинута, но виднелись желтеющие деревья и тёмно-синее небо, с чуть виднеющимся солнцем за горизонтом. Фёдор подошёл к окну и раздвинул шторы, созерцая вид на улице. Повернувшись к Гоголю с немым вопросом, он стоял совершенно непонимающе, а потом проронил: — Уже тридцать первое августа, да? — Именно! — Гоголь взял кружку чая. Как бы он не хотел, всегда пил чай Фёдора. Второй же поглядел на него, тоже выпил чая и положил щёку на руку: — Что, правда.? Ого, быстро же время летит. — минутная пауза, — А вообще это лето прошло очень классно… — Фёдор перевёл взгляд на настенные часы. — 21:11… Ещё сорок девять минут до десяти часов вечера. Гоголь ехидно улыбнулся, снова отпил зелёного чая и предложил: — А может я у тебя останусь? Тебе же отсюда до школы идти минимум минут двадцать, если не бежать, а вместе будет веселее. — Тебя отпустят? — Фёдор нервно оглядывал комнату, задавая этот вопрос. Он не должен был этим интересоваться, но Гоголя могут же больше не отпустить на ночёвки, верно? А в худшем случае, попадёт им обоим. — Я не имею ввиду, чт- — Да… же не заметят, не волнуйся. — Гоголь допил чай и вернул кружку на журнальный столик. — А сейчас пойдем на площадку, там всё равно никого нет. Совершенно, представь себе… — он улыбнулся, надев на себя ту же самую кофту. На это Достоевский только ухмыльнулся и прошёл в коридор, ведя за собой Николая. Взяв в собой чёрную джинсовку, Фёдор открыл тяжёлую дверь квартиры и сразу оказался на лестничной клетке, немного повернув голову, он увидел жёлтую бумажку с надписью о том, что курение в подъезде, конечно же, запрещено. Он разглядывал её ещё минуту, пока ожидал Гоголя, одевающего свою обувь. Последний вышел и закрыл дверь, а после быстро убежал по лестнице. Выйдя на улицу, парни ощутили свежий прохладный воздух. И, несмотря на то, что было почти десять вечера двое были на улице, где все окна домов являлись тёмными. Явно подготовленные к первому сентября школьники уже легли спать, а Достоевский и Гоголь вышли на улицу, где явно проведут много времени за разговорами. Коля сел на качели, а Фёдор сделал тоже самое, ведь неважно, что завтра рано вставать и плестись на линейку в белых рубашках, которых, у двоих явно нет. Особенно в одной квартире Достоевского. Маленькие яркие точки звёзд поочерёдно блестели на небе, заставляя глядеть на них, хоть и видели Фёдор и Гоголь их много раз. Тихий скрип качели раздавался громче любой сказанной фразы. Даже не смотря на время, можно было понять — за десять уже перевалило и вечер переходил в бесшумную ночь. В нескольких километрах показался фейерверк, что-то празднуют, но в умиротворённой атмосфере закрытого домами двора это выглядело просто. Как ещё звёзды, падающие и разноцветные. Всё равно домой никто не погонит, бабушка Достоевского в больнице, а родители парней о них волноваться не будут.

Вспоминаю, как мы хотели Купаться в лучах и никаких дел Наивно, по-детски, но по-настоящему надежда — ssshhhiiittt!