waterproof

Раздражает. Какое-то нервное заламывание пальцев, сомнение во взгляде и пара глубоких вдохов, а после ничего. Неуверенность совсем не идёт Джереми, делая его каким-то не таким, от этого хочется избавиться, хочется стереть это сложное выражение лица, поэтому пришлось развернуться на стуле и махнуть ему рукой, чтоб, наконец, услышать очередной невероятный план капитана. — Да, прости, в общем, я поговорил со своим психотерапевтом, и он рассказал мне о преодолении фобий, так что, я подумал, мы могли бы попробовать кое-что? Ну, знаешь, с твоим страхом воды. Это просто предложение! Никто не заставит тебя ходить в бассейн, я обещаю. — Тогда я не понимаю. Зачем это делать? — Жан хмурится, не находя никакой разумной причины для предложения Нокса. Джереми вздыхает, как это обычно бывает, когда ему не нравится полученный ответ, но явно продолжает подбирать слова. — Как минимум, это будет полезно для твоей дальнейшей игры. Фобия — выматывающая вещь, учитывая, что она сильно влияет на твою повседневную жизнь. — О чём ты говоришь? — в голосе Жана есть недоверие и легкая паника. Он не подозревал, что был так очевиден. — О молниеносном принятии душа? О том, как ты избегаешь мытья посуды? О походах на пляж, где ты ищешь самое далекое место от воды? Жан вздыхает, принимая поражение. Не сказать, что даже при сильном желании, он мог бы отказать своему капитану. Из-за этого уже на следующий день они запираются в маленькой ванной. Жан, как и всегда, настроен скептически, но покорно ожидает узнать, что же придумал Джереми. Тот не дал ему много информации, но заверил его, что изучил вопрос. Возможно, это должно было произвести на Жана какое-то впечатление, но он не пояснял это, ведь пришлось бы признаться, что он по сей день игнорирует свои попытки в психотерапию. Джереми медленно обходит его, включая воду в раковине. На какой-то ощутимо долгий момент есть только шум воды. Жан чувствует себя глупо, потому что, что? Что от него хотят? Смотреть на воду какое-то сомнительное удовольствие, особенно на эту мелкую струйку, что дразнит эмалевую поверхность, разнося маленькие брызги. — Да, в общем, суть в том, чтобы больше контактировать с источником страха, но немного и, ну, контролируемо, понимаешь? Так что, ты мог бы опустить руку и задержать её в воде, а ещё выбрать температуру, которая тебе больше всего понравится. Жан кивает, недоверчиво поглядывая на раковину. Не то чтобы, он не моёт руки, ради бога, но может ли что-то изменить такая странная вещь, он очень сомневается. Так, его правая рука тянется к источнику проблемы. Прохладная вода мягко касается его кончиков пальцев. И это просто никак. Он ничего не чувствует, но Джереми сказал, что-то о температуре. Из-за этого кран выкручивался в сторону, пока кожу не начало покалывать от обжигающего жара. И это было ярко, горячо настолько, что ощущалось ожогом. Приятным напоминаем, как маленький огонёк зажигалки прислонялся к коже, забирая все тревоги и переживания. Запястья чесались от воспоминаний, от похожего ощущения, как маленькие клеточки эпителия разрушались, а после оставляли красноватые и грубые рубцы. Это было так ошеломляюще, что Жан не заметил, как вода снова стала просто теплой. Джереми смотрел на него с какой-то необъяснимой болью, сильно впиваясь рукой в ни в чем неповинный кран. Сжимая кулак под водой, можно было заметить, как сморщилась кожа, отвратительный вид, заставил Моро одернуть руку и встряхнуть её. Пара капель долетела до Джереми, который моргнул от неожиданности. Шум воды прекратился, а Нокс снова смотрел на него. Жан знал, что сделал что-то, что расстроило Джереми, но мог смотреть только на дурацкие капли, попавшие парню на шею. Удалось проследить, как вода медленно проскользила до ключицы, теряясь за тканью футболки. — Я знаю, что сказал тебе выбрать комфортную температуру, но кипяток — это не очень хорошо, ладно? Это аутоагрессия, Жан, я не хочу, чтоб ты это делал. — Я не знаю, что это, капитан, — отстраненно ответил Жан, переводя взгляд на зеркало. — Это агрессия по отношению к себе. Очень горячая вода — это жестоко, но выглядело так, словно… Ты уже делал это раньше? Жан недовольно закусывает губу, полностью отворачиваясь, намекая, что хочет закончить разговор. Джереми кивает ему, отпуская, и, к счастью, у Моро есть силы не оборачиваться, чтобы не прочесть что-то ещё, и так слишком много сочувствия на этот день. Он засыпает, думая об этом. О зажигалке, найденной случайно, но спасающей в моменты, когда мысли клубились в голове, сдавливая до мигрени, когда нужно было прижечь раны, когда нужно было, чтоб заболело там, где он выбрал, а не там, куда его ударили. И упрямство всегда двигало его вперёд, позволяя повторять дурацкое отмачивание рук на следующий день, и ещё на следующий. К четвёртому дню Жан игнорирует удивление Кэт, когда вызывается помыть посуду за всеми. У него действительно нет практического опыта в столь простой процедуре, но вода тут не опасна. Ему вообще непонятно, почему он снова и снова идёт на поводу у своего капитана, тратя время на всё это. Ещё его никто не предупреждал, что запас горячей воды не вечен, потому, когда со всеми этими тарелками, ох, сколько же они едят, покончено, его окатывает ледяным потоком, от чего рука инстинктивно дергается, в попытке убрать её подальше. Но его руку перехватывают и удерживают. Жан вздрагивает, когда вместо неприятного, сковывающего холода, всё перекрывается рукой Джереми. Большую часть неприятных ледяных капель Нокс принимает на себя. Вода снова как-то незаметно выключается. Джереми тянет его за собой, не расцепляя их руки. Мягкое кухонное полотенце обволакивает руку Жана, промакивая кожу. Их взгляды сталкиваются, а уже сухие пальцы всё ещё переплетены. Улыбка Нокса мягкая и ощущается, куда лучше, чем частая грусть в его глазах, за это хочется зацепиться. — Хочешь попробовать что-нибудь ещё? — и если в глазах Джереми так ярко горит надежда, что никто не может ему отказать. Жан точно нет. *** Лето медленно и почти мучительно тянется, а август в Лос-Анджелесе такой же беспощадный, как и июль. Джереми знает, как тяжело адаптироваться к жаре, поэтому вытаскивает Жана на улицу уже поздно вечером. Моро не помнит, был ли он когда-то на открытом воздухе после десяти вечера. Они идут на пляж, а неприятные воспоминания крепко накатывают вновь. Здесь он совершил ошибку, здесь он ляпнул не подумав, поведясь на этого дружелюбного человека. — Разувайся, — Джереми говорит громко, заставляя задуматься, а не потому ли, чтоб перекричать мысли в голове Жана. Никакого сопротивления в нём уже давно нет. Хотя песок на голой коже довольно неприятен. Какой-то мягкий, но почему-то ещё и колючий. Не лучшее, чего можно касаться босиком. И, ладно, намочить руки было чем-то совсем другим. Ступить в океан — это уже нечто совершенно другое. — Что ты думаешь? — Джереми стоял немного впереди, смело заходя в воду. Жан стоял прямо за ним, поглядывая на мокрый песок в шаге от воды. Это не страшно, едва ли это что-то значит, потому он убеждает себя ступить в океан, почувствовав неожиданную прохладу на ступнях. На какой-то миг получается лишь замереть и смотреть на прозрачную воду под ногами, ещё одно маленькое движение вперёд и холодок касается щиколоток. Снова странно, а ещё немного укачивает. Или это из-за Джереми, оказавшимся где-то справа от него. — Хорошо? — Это… мокро. — Очень точная оценка, Жан. Ещё один шаг вперёд? — Только один. Я не хочу намочить шорты. — Конечно, — Джереми усмехается и протягивает ему руку. И это абсолютно не нужно. Жан прекрасно умеет ходить, но… Может ли он перестать тянуться к Джереми, зная, что это ничто? Шум волн почти успокаивает ворох мыслей в голове. Ему не холодно. То как вода приходит и уходит, задевая его икры, почти убаюкивает. Он крепко держит руку Джереми. *** Нервозность кусала его маленькими, но цепкими иголочками, когда Жан осознавал, что попытки Джереми мало, что решают. Да, для его капитана имело смысл то, что они торчат в ванной и пялятся на раковину или торчат на пляже, только это всё было для него самого просто ничем. Ему не нравилось мытье посуды, потому что это просто скучно и то, что его кожа расплывается и размякает казалось ему противным. Но дело было не в этом. Страх намочиться — это, наверное, что-то другое. Жан не хотел читать об этом. Ему не хотелось знать, через что он должен пройти, чтобы мысли о плавании не вызывали у него липкого, сжимающего грудную клетку, страха. Конечно, если Джереми скажет ему, он пойдет на это. А по нему было сразу понятно — он не отцепится от Жана со своей навязчивой идеей. Маленькое допущение зарождалось внутри него, в попытке осознать, что Джереми давит на него не из-за того, что ему нравится наблюдать за мучениями Жана. Только Моро совсем не понимал, как ему может что-то помочь. Он способен играть и взаимодействовать с командой, но, видимо, этого недостаточно. Безусловно, Джереми слишком целеустремленный, чтобы оставить попытки разговорить его. И когда во мраке их комнаты так тихо, что слышен тихий разговор Кэт и Лайлы за стенкой, Жан не выдерживает молчания. — Мне не нравятся брызги. Эти случайные капли на коже заставляют всё тело чесаться. Ненавижу, когда вода стекает по телу. И мокрые волосы. И ледяная вода, куда хуже горячей, я не знаю почему. — Ну, это имеет смысл. Холодная вода сужает сосуды, можно предположить, что длительное воздействие с низкими температурами опаснее, чем с высокими. Из-за холода сердце бьется быстрее, давление повышается, может возникнуть нехватка кислорода, да, и, в целом, это вызывает спазмы, что ощущается более болезненно. Но я правда думаю, что кипяток — плохая идея, Жан. — Никакого кипятка, капитан. — Я придумал, что мы сделаем завтра. Мы пойдем в отель. — Довольно заключил Джереми, ворочаясь в кровати. Жан напрягся и задержал дыхание. Это было странно. Что Джереми хотел этим сказать? Почему им нужно идти в отель? — Зачем? — тихо поинтересовался Жан, стараясь не выдать волнения. — А? — сонно переспросил Джереми. — В отеле есть ванна. — И? — Когда ты последний раз принимал ванну? — Я не помню, капитан. — Ну, вряд ли это будет полноценный прием ванны. Попробуем просто включить воду, чтобы были брызги. Прости. Я тебя не спросил, это нормально для тебя? — Я не знаю. — А хочешь узнать? — Тебе плевать на моё мнение, ты затеял эту игру в своих целях. Джереми громко вздохнул в подушку, садясь в кровати. Неприятный скрип от пружины в матрасе заставил Жана поежиться. Он слышал тихие шаги рядом с собой, пока Нокс не остановился и присел около его кровати, укладывая голову на кровать. Жан не смотрел на него, демонстративно всматриваясь в стену. — Ты можешь мне не верить, хотя это и обидно, Жан. Но я скажу это снова. И буду говорить ещё, пока ты не решишь, что это достаточно убедительно звучит. Я хочу, чтоб тебе стало лучше. Не как твой сокомандник или капитан, а как твой друг. Мне… То, что ты пережил ужасно, и причиняет мне боль, когда я просто думаю об этом, хотя едва ли я что-то знаю. И если мне тяжело просто думать об этом, я не могу представить, что испытываешь ты. И просто... Можно чувствовать себя лучше, если что-то делать. Я знаю это, я прошел через это. Я не хочу, чтоб ты оставил всё как есть, думая, что вся твоя жизнь неизменно будет терзать тебя отголосками прошлого. Я не могу обещать, что заберу всю эту боль, что как-то перекрою тебе воспоминания, нет. Просто покажу тебе, как сделать так, чтоб болело поменьше, ладно? Если ты мне позволишь. Жан долго молчал, вслушиваясь в пылкие слова. Его сердце лихорадочно билось от такого яркого выражения сострадания, от дрожи в голосе, не отнимавшей уверенности в сказанном. Джереми Нокс не лжец, он знал это. И хоть он не понимал, как его личные проблемы могут так глубоко касаться другого человека, ему хотелось дать этому шанс. Хотелось дать маленькой, глубоко закопанной искре надежды разгораться внутри. Его пальцы несмело коснулись волос Джереми, привлекая внимание. В тусклом освещении он видел больше теней, чем черт лица, но мягкий блеск карих глаз он нашел бы и в глубокой тьме. — Хорошо, Джереми. Яркая, сбивающая с толку, улыбка растянула щеки Джереми. Они на мгновение замерли, чтобы всмотреться в лица друг друга. Рука Жана мягко соскользнула с головы Нокса, успевая мимолетно соприкоснуться с теплой кожей лба. Он заснул до того, как Джереми добрался до своей кровати. Большая комната в отеле смущала. У Жана не было возможности возмутиться гигантской кроватью или парой огромных зеркал, потому что они сразу оказались в ванной. Такой же чрезмерной, как и всё остальное. Кажется, его капитан отличался вычурным вкусом или полным его отсутствием. Джереми беззаботно напевал, изучая комнату, опустошая шкафчик с махровыми полотенцами. Жану оставалось только смотреть за всем этим, прислоняясь к раковине. Ни на что нельзя соглашаться, когда собираешься заснуть. Джереми пересчитал полотенца и явно был доволен размером ванны, когда обернулся к нему с легкой усталой улыбкой. Возможно, он и пытался притвориться бодрым, но они оказались здесь сразу после вечерней тренировки, что сказалось на них обоих. Они снова зависли смотря друг на друга, пока Жан не усмехнулся и прошипел: — Это момент, когда ты говоришь мне «раздевайся»? Джереми нервно посмеивался, зарываясь рукой в свои волосы. — Это я не продумал, ну, ты можешь остаться в одежде? Или в том её количестве, которое тебя устроит. А я, я отвернусь, да. — И что потом? Оставишь меня торчать здесь? — Ты хочешь, чтоб я остался? — Ты привел меня сюда. И, Боже, я не собираюсь сидеть мокрым в одежде, это противно. Жан раздраженно скидывал футболку, игнорируя мысль, что раздеваться перед Джереми, когда они наедине, как-то совсем иначе, нежели при всей команде. Преодолевая дискомфорт, ему удалось избавиться от всей одежды и забраться в холодную ванну, обнимая свои колени и выжидающе пялясь на кран. С золотой эмалью, какая безвкусица. — Ты собираешься включить её? — устало поинтересовался Моро. Джереми, который делал вид, что дверь очень интересная, вздрогнул и повернулся. Он присел перед ним, как и вчера в спальне, настраивая температуру. — Давно я не видел такого изобилия золотых элементов, — голос Джереми отвлекал от громкого шипения воды и первых назойливых капель, долетевших до голых ног Жана. — Не стоило выбирать первый попавшийся номер, но у меня было мало времени, а я смотрел только на размер ванной, так что… — Слава Богу, я подумал, что тебе такое нравится, — пробурчал Жан, невольно пятясь от очередных случайных брызгов. Джереми повернулся к нему спиной, облокотившись на бортик. — Какого плохого ты обо мне мнения. Я бы ни за что не привел тебя в такое пошлое место, будь у меня выбор. — Для чего ещё тебе вести меня в отель? — уныло поинтересовался Жан, враждебно смотря на льющуюся воду. — Есть много причин. Побыть в одиночестве, полежать на крутом матрасе, съесть дорогущие закуски из мини-бара. — По-моему отели только для отпусков или случайного секса, — Жан находил их разговор глуповатым и бессмысленным, но ему не хотелось концентрироваться на том, как вода касалось его и остывала на коже. — А побыть в одиночестве в твоем присутствии как минимум нелогично, а как максимум невозможно. — Прямо невозможно? Жану не нужно было видеть, чтобы понимать, что Джереми улыбается. — Ты громкий. Ты даже дышишь громко, ещё ты всё время что-то бормочешь себе под нос и ругаешься с предметами. Ты разговариваешь даже с куском картона! — Не обижай мою собаку. — Кусок. Картона, — отчеканил Жан, совершая попытку приблизиться к источнику воды. Его пальцы ног соприкоснулись с приятно-теплой водой, но дурацкий контакт с конечностью заставил брызги разлетаться повсюду, покрывая его тело. Его кожу покалывало там, где он медленно намокал, заставляя поежиться. — Как оно? — Гадко. Но терпимо. — Ты знаешь столько синонимов к слову неприятно, это восхищает. — Тебя восхищает даже нарисованный пёс, так что слабая похвала, капитан. — Такой жестокий. На какой-то момент стало тихо, снова был лишь унылый звук льющейся воды и глубокие выдохи Джереми. Жан повернулся в его сторону, изучая сверкающую золотом макушку, прошелся взглядом до затылка и маленького оголенного участка шеи. Навязчивое желание провести по нему языком, заставило поморщиться и снова отвернуться. Но его хватило на минуту, а после он снова вернулся к рассматриванию спины Джереми. Необъяснимо сильно хотелось быть ближе, хотелось вновь прикоснуться к приятным на ощупь волосам, желая узнать жестче ли они на затылке. И, что ж, он это сделал, легко проведя пальцем по месту, где заканчивалась линия роста волос. Мурашки быстро пробежались по коже Джереми под внимательным наблюдением Жана. Нужно было прекратить трогать его, чтобы он не подумал неправильно, не вернулся к мысли, что ему когда-либо могло прийти в голову завоевывать себе положение в команде сексом. — О чём ты думаешь? — в резко нарушенной тишине голос Джереми звучал строго. — О том, что не стоит тебя трогать, — спокойно произнес Жан, но не мог убрать руку с затылка, как приклеенный. — Из-за чего? — Я не хочу оправдывать свою репутацию, будто я пытаюсь проложить себе место в команде через постель и… — Нет, — Джереми резко прервал его, поворачиваясь. В его глазах вспыхнул гнев. — Жан, я не из тех подобий людей, которые сделали это с тобой. И если тебе нужны прикосновения, чтобы заземлиться или ты привыкаешь к тому, что друзья могут быть, эм, тактильными, я рад, в любом случае. — А если ни то, ни другое? Джереми неловко улыбнулся, опуская глаза. — Ничто в мире не заставит меня думать о тебе плохо, Жан. И не заставит меня воспользоваться тобой. Слова имеют для тебя небольшой вес, поэтому просто позволь мне доказать это, хорошо? — Ты так любишь задавать вопросы. — Или люблю, когда на них не отвечают, — Джереми беспечно пожал плечами. — Мазохизм — это плохо, капитан. Джереми рассмеялся, пока Жан внимательно смотрел на его лицо, вслушиваясь в его смех. Его собственный уголок губ предательски поднимался, когда он видел открытое выражение лица Нокса. — Мы будем ночевать здесь? — Если ты хочешь. — Я хочу выйти из этой белой тюрьмы. — Ты такой драматичный, это фишка французов или твоя личная? Жан мог бы возмутиться, но отвлекся на Джереми, который поднялся и потянулся вверх, разминая спину. Оголившийся участок поясницы с небрежной россыпью веснушек казался куда важнее, чем необходимость съязвить в ответ. Разговаривать с Джереми ему нравилось. Он не разрешал ему самоуничижительно разглагольствовать, тушил пожары его опасений и всегда оставался рядом. Дружелюбие троянцев было общеизвестным фактом, но Жан зря считал их мягкотелыми неженками. Джереми был общительным и открытым, но был реальным человеком со всем набором эмоций. Не скрывал свою вспыльчивость и не подавлял гнев, умел расстраиваться и приходить в себя, но Жан душой и телом ощущал насколько человечным он был. Его уверенность порой казалась тем самым кипятком. Нокс умел звучать убедительно и решительно, добивался своего и не сдавался. Его стремление помочь было тяжело принять по многим причинам, а запал, с которым он подходил к спасению Жана, был одной из них. Было понятно, как он стал капитаном, почему его уважают, но Жан чувствовал, что не хватает какого-то значительного фрагмента. Информации, которая объясняла бы ему всю суть Нокса. Только Моро не был готов узнать больше, понимая, что справедливо будет поделиться чем-то взамен. Выговаривание всё ещё не внушало ему доверия, как концепция. Жаловаться в его жизни было бесполезно и некому, а появление новых ушей не переубедило его. И где-то на подкорке таилось простое понимание, будто он был рожден с этим, возможно, как и любой другой человек. Осознание, что близость с кем-то делает тебя хрупким, нуждающимся и привязанным. А он не мог привязаться к Джереми ещё сильнее, как и не мог привязать себя к нему. У него есть год, чтобы попадать под лучи бескрайней доброты Джереми. Он не испортит это наивным стремлением сформировать связь, когда он знает, что не способен дать то, что могло быть достаточным для такого человека, коим был его капитан. Отвлекаясь на методичное и тщательное избавление от всех намёков на воду, Жан вытирается пушистым полотенцем, довольно отмечая, что ничего не попало на голову. Белый махровый халат висит прямо на двери, видимо, оставленный Джереми, который ушел, когда Жан захотел закончить сегодняшний эксперимент. Это был не просто халат. Это был вопрос. Джереми правда обожал это. Ничего плохого же не случится? Мир не схлопнется, если они переночуют здесь вместе. Они просыпаются и засыпают друг с другом каждый день. А завтра у этих лентяев выходной от тренировок, значит, просто нет причин для позднего возвращения домой. И, вероятно, мягкая пушистая ткань, обнимающая его тело, ему нравится. Улыбка Джереми уже должна была пройти проверку временем, но Жана торкает каждый раз, когда он видит её, когда это для него. Кажется, он находит довольно забавным видеть его в халате. Негласное подтверждение, что они ночуют здесь. Они тихо ужинают прямо на кровати под шум телевизора, не обращая никакого внимания на экран. Противоречие снова душит Моро, потому что он может убеждать себя сколько угодно, что ему не хочется ничего говорить, но его речь как-будто опережает его при виде Джереми. Или он просто хочет оттолкнуть его подальше, напугать, чтобы не думать о сне на одной кровати. Не погружаясь больше в поиск причин, он откладывает вилку и начинает говорить: — Пытать водой можно по-разному. У него было два любимых способа. Конечно, всегда было легко и просто вцепиться в волосы и погрузить всю мою голову в таз с ледяной водой, но когда ему было особенно скучно, он связывал мне руки и ноги, а потом… Я не знаю, что хуже, когда на лице была ткань, а потом лицо заливало водой или без этой чертовой тряпки. В любом случае, я чувствовал, что умираю. Я захлебывался, в голове как-будто что-то лопалось и мне было так жарко, я не мог двигаться и просто… Тонул. Это невозможно было забыть. Дыхание становилось загнанным, а фантомные лживые спазмы пожирали его грудную клетку. Возможно, тело просто не позволяет ему полностью стереть околосмертный опыт. Казалось, что он не принадлежал себе, возвращая воспоминание об этом на повторе. Иногда это проникало в его сны, иногда было достаточно плохо высушить волосы, и он снова оказывался там. В мрачной комнате и с голосом над ухом, который просил его извиняться и умолять закончить. Рико любил, когда его умоляли. Иногда он даже шёл на поводу и прекращал, оставляя его задыхаться и кашлять, пока мир плыл перед глазами, а голова гудела. Выброс адреналина от страха, что он сейчас умрёт, а после замораживающая всё апатия при мысли, что он, к сожалению, жив. Жан несмело повернулся к Джереми и не мог удержаться от прикусывания своей губы до боли, впиваясь зубами так крепко, чтобы не развалиться. Он — жестокий испорченный человек, он поступил плохо, нужно было молчать. В светло-карих глазах стояли слёзы. Моро не мог смотреть на это, ощущая жжение в глазах. Он давно перестал плакать, не от такой боли. Джереми был импульсивным, к чему ещё только предстояло привыкнуть, но когда его руки схватили его собственные, Жан не вздрогнул и позволил потянуть себя чуть вперёд. Его ладони оказались у лица Нокса, его капитан был смелым, потому что позволил слезам течь по его лицу, прижимаясь губами к тонким пальцам. Жан мог только завороженно смотреть, ощущая горячее дыхание и горячие слёзы на пальцах. Он всегда понимал, что его невозможно утешить. Определенно, ему это и не нужно. Джереми не отрывал его рук от своих губ мучительно долгие минуты, пока его голос не завибрировал прямо в его пальцах: — Я ненавижу то, насколько сильным ты являешься. Никто не должен испытывать подобное, но ты здесь, со мной, и я просто не выпускал бы тебя из своих рук, если бы только мог. И я не позволю тебе оспорить это. Ты пережил такое бесчеловечное обращение, но остаешься здесь. Пожалуйста, продолжай оставаться здесь. Жан ненавидел, что Джереми видел его. Видел то, во что он с трудом мог поверить. Видел, что он настолько нестабилен, что его мысли закончить всё оказывались на поверхности. И видел, как он позволяет первой слезе пройти путь до его подбородка, исчезая на покрывале после. Он не может сказать точно, правда ли он потянулся ближе и разрыдался на плече Нокса, но способен признать, что призрак облегчения окутывал его тело прежде, чем он отключился.