waterproof

Осень всегда приносила с собой первые холода, но Жан чувствовал только тепло. Лос-Анджелес не отличался сильными скачками температур. И как ему не раз напоминала Лайла, сентябрь — лучший месяц для купания. Что-то о самой великолепной температуре воды и прочее, что его мало интересовало. Теперь он куда чаще оказывался на пляже. Он винил во всём Джереми, который звал его присоединиться к нему несколько раз в неделю. Жан не стал уточнять, почему они это делают. Не хотел получать словесное подтверждение, что его созависимость очевидна и бросается в глаза каждому в команде. Хотелось ненавидеть каждого из них, кто торчал с ним в перерыве на тренировках, заводя незамысловатую беседу, хотелось отказываться от предложений совместного обеда, хотелось кричать и исчезать в своей комнате, когда ему предлагали научиться играть в какую-то замысловатую настольную игру. Но себе Жан мог признаться в том, что за закрытой дверью в одиночестве, где есть только рой навязчивых мыслей, он утопал, давясь маленькими, но разрушительными приступами паники. Хотя, к ним было несложно привыкнуть. Это был столь незначительный дискомфорт, в сравнении с тем, что он пережил ранее. Просто иногда дышать было труднее, а тело казалось тяжелым и неподъемным. Но двигаться было реально, тренироваться тоже, так что, было легко просто отмахнуться от этого. Его бы больше удивило, если все неприятные ощущения вдруг исчезли бы из его тела. Стоило понять, что Джереми — истинный калифорниец, любящий плавать, загорать, нырять и прочие особенности пляжного отдыха. Жан бы не удивился, если его капитану нравился серфинг или дайвинг или другие неизвестные ему слова. Думать о Ноксе всегда было опасно, а картинки его на дурацкой доске, рассекающим волны, были слишком волнительными, эти навязчивые фантазии с каждым днём становилось всё труднее игнорировать. Ему и так приходилось сидеть на покрывале недалеко от берега, чтобы не вляпаться в песок. Эта текстура так ему и не понравилась, заставляя его чувствовать себя грязным больше, чем обычно. Недавно Кэт пыталась рассказать ему что-то о типажах, сравнивая людей с животными. Жан не очень понял, почему Джереми — золотистый ретривер, и сказал, что сравнивать их капитана с собакой как-то оскорбительно. Кажется, это только посмешило Кэт. Она погладила его по голове и сказала, что он «тяжелый случай». И разве это новость? Но что-то в том, как Нокс выходил из воды и тряс головой правда казалось собачьим. По этой причине он какой-то там пёс? Или это потому что он, очевидно, одержим собаками? Даже фальшивыми, даже теми, что заставляют Жана вздрагивать по ночам, если он видит жалкий силуэт нарисованного пса в гостинной, когда пытается очнуться от кошмара и выпить воды. Только он никогда не скажет, что это пугает его, потому что его трое соседей имели уже достаточно причин, чтобы забавляться над ним. Джереми аккуратно приближается к нему, садясь на мягкий плед, но не делая лишних движений. То насколько ответственно он относится к тому, чтобы не забрызгать Жана, невыносимо раздражает. Эта внимательность дается Ноксу так легко, что его хочется ударить. — Знаешь, можешь не верить, но если провернуть это много-много раз к мокрому телу привыкаешь. Это даже не считывается как нечто особенное, это можно просто проигнорировать. — Почему нельзя просто высушиться? — Жан хмурится, игнорируя полностью выставленное на показ тело перед ним. Океан выглядит безопаснее. Океан ему точно не хочется лизнуть. Джереми улыбается ему, мягко касаясь его руки мокрыми пальцами. Это невесомо, но всё равно заставляет напрячься и вздрогнуть. — Нет никакого нельзя. Просто есть варианты. Нужно сделать два вдоха прежде, чем влага на его предплечье перестанет раздражать. Джереми сказал бы ему, что они нашли новый триггер, новое сомнительное достижение. Не то что бы он собирался контактировать с теми, кто трогает его мокрыми руками. Его вообще никто не трогает лишний раз. А издеваться над ним выбирает только его участливый капитан, который убрал свою руку, перестав мочить и щекотать его кожу. Это было приятно или разочаровывающе, может всё вместе. Дурацкие волосы Джереми выглядят темнее, когда впитали в себя соленую воду, с его чёлки капает прямо на абсолютно сухое до его вторжения покрывало. Жан морщится от этого вида, потому что ему очень нравятся пушистые вещи, а теперь его придется постирать. И ему точно не нравится, как его глаза хотят проследить за мокрыми дорожками по всему телу Нокса. Естественно, очаровательный и известный парень, выросший в жарком климате и признании, не будет иметь проблем с публичным обнажением. Он будет сидеть здесь, перед ним. Его кожа будет казаться ещё более загорелой и сверкающей под лучами закатного солнца, а его мышцы будут гипнотизировать Жана своей близостью, своей доступностью. — Как насчёт потрогать меня, пока я не обсох до конца? Больше контакта с водой? — вдруг говорит Джереми, в его глазах мягкость, хотя он нервно прикусил губу. Тактика смотреть только на его лицо никак не помогла Жану. — Потрогать тебя, капитан? — Жан усмехается, приподнимая брови. Что-то в их общении постепенно накапливается, необъяснимая тяга подпитывается некой двусмысленностью, которую так тяжело было не замечать. За бравадой игривого тона крылся почти парализующий страх оступиться, погружаясь в Джереми ещё сильнее. От таких предложений не отказываются, Жан слишком слаб до контакта, слаб для человека перед ним. Несмело протягивая руку, Жан приземляет пальцы на прохладную кожу плеча, он движется несмело, продвигаясь вверх к ключицам, оставляя свои касания лишь на кончиках пальцев, прикасаясь к маленьким прозрачным капелькам, смахивая их со своего пути. Указательный палец упирается в подключичную ямку, задерживаясь и мягко надавливая. Горло Джереми дергается. Моро не отрывает глаз от собственной руки, расслабляя ладонь и укладывая на грудную клетку, есть только ощущение подъема и опускания от громкого дыхания Джереми, глубокие вдохи и выдохи попадают прямо на волосы Жана, кудри слабо развеваются из-за выпущенного воздуха. Настойчивое напоминание не поднимать глаза набатом звучит в голове Жана. Его движения скользят по ребрам, оставляя влажные дорожки на коже Джереми. Его рука мокрая, а в его горле так сухо, что хочется пить. Даже соленую мерзкую воду, даже поймав жалкие остатки. Желание проследить косые мышцы пресса языком так сильно, что приходится оторваться от процесса. Его кожа, даже смоченная солеными каплями, не чешется и не протестует. Если бы он мог, не отрывал бы рук, возможно, никогда. Но Жан не думает, что это помогает. Он не может всерьез думать о брезгливости или панике, когда перед ним так близко и открыто расположен Джереми. Со своим идеальным оттенком кожи и впечатляющим телом. — Жан, я должен сказать тебе, — голос Джереми нервный с нотками горечи, которую он отчаянно хочет проглотить. — Да, Джереми? — Жан насторожен, но пытается заглянуть в его глаза, желая найти ответ до того, как он будет озвучен. — Я поступаю эгоистично, и мне жаль. То есть… Я правда хочу помочь тебе, это важно для меня, но, кажется, иногда наши границы размываются. Это не оскорбление, я обещаю тебе… — Но? — Жан звучит холодно, закрываясь посильнее. Он не знает, что ему скажут. Он уверен, что ему не понравится. Его руки нервно впиваются в ткань под ним, избавляясь от влаги на пальцах. — Но я не хочу усложнять всё между нами, пока ты только начинаешь восстанавливать свою жизнь. Это может быть не так, но я думаю, что ты можешь быть, эм, заинтересован в любом, кто будет добр к тебе. И тебе нужно время, как и мне. Я хочу, чтоб ты позволил себе свыкнуться с тем, что люди относятся к тебе хорошо просто так, не требуя и не ожидая чего-то взамен. И мне важно, чтоб ты знал, чего ты хочешь. Не из благодарности, не из тяги к столь новому для тебя заботливому отношению, понимаешь? И снова этот вопросительный тон. Жан слышал много оскорблений, а Нокс вовсе не звучал так, словно отчитывал его или хотел ранить. Маленькое наивное и цепляющее до трепета понимание некоторых слов между строк было таким значительным, что остальное отошло на второй план. За годы в Гнезде было легко перенять на себя ярлыки, которые вручали ему направо и налево. Он считал себя ветренным и нестабильным, не зная правда это или совсем нет. Люди и близость с ними всегда оставались под запретом. Но разве нелогично тянуться к тем, кто с ним хорошо обращается? Таких людей было не так уж и много, за них хотелось держаться. Значит ли это, что Джереми просит не держаться за него? Но он согласился на партнерство, понимая, что это из себя представляет, тогда… Его ход мыслей был прерван рукой Джереми на его щеке, он неуверенно усмехается. — Я противоречу сам себе, как дурак. Наверное, ты дошёл в своей голове до чего-то неприятного, поэтому, я дополню сказанное. Я не откажусь от тебя, потому что мы договорились, потому что я уже не смогу это сделать. Просто… Ты и я — это может быть чем-то, но может и не быть. И это нормально. Я хочу, чтоб ты сосредоточился на себе сейчас. Я не прощу себе, если буду отвлекающим фактором, и, ну, у меня есть некоторые проблемы с привязанностью к людям, поэтому счёл важным прояснить сейчас. Жан отдаленно понимал о чём речь. О красивых людях, к которым он тянулся молниеносно, обжигающе резко и неизбежно болезненно. Джереми не хотел быть одним из них, что является адекватной просьбой. Моро не знал, как это сделать. Не знал, как объяснить, не выплевывая нечто, что усложнит всё слишком быстро. Хотелось, чтобы Нокс радовался, а его глаза блестели от удовольствия, поэтому Жан постарался улыбнуться, что скорее было вымученной гримасой, чем уверенным выражением благодарности. Но углы хотелось смягчить. — Спасибо, что ты мой друг, Джереми. И в темноте счастливо сверкнули золотисто-карие глаза. *** Осень тянулась медленно, и это впервые. График не был изнурительным, тренировки тоже, казалось его тело было на грани бунта, но, наконец, начинало привыкать к отсутствию перенапряжения, к отсутствию боли. Дни ощущались четче, не проносясь одной долгой мучительной пыткой с краткими перерывами на сон. Сегодняшний день был скучным и коротким, оставляя его в одиночестве на несколько часов. Его учеба никогда не несла за собой мучений, это было неизбежным злом, к которому он привык слишком быстро. Академические успехи никогда не были его целью, вряд ли станут теперь, потому приходилось заполнять свое время чем-то новым, что первое время казалось ужасным. Ему подсовывали всё подряд. Кэт пыталась приучить его к готовке, но его интерес пропал после изучения приготовления элементарных блюд. Лайла показывала ему игру на гитаре, на что он сморщился и сказал, что это слишком громко. Джереми показывал ему свои успешные и не очень формы, он называл это вазами, сделанными из глины. Жан не понял, что в этом интересного, когда Нокс взял его с собой на это занятие. Было грязно и уныло, а Лайла и Кэт ещё неделю шутили про какое-то привидение. Поэтому он попытался читать. Вся команда подсунула ему кучу книг, чтобы он выбрал нечто свое. Жан моментально откинул французскую классику, до тошноты надоевшую ему литературу о важных исторических событиях, ужасы и, кто был этим шутником, подсунувшим ему странные книги с названиями в стиле «как влиться в социум» и «преодоление травмы», выяснить не удалось. Но ему нравились мифы: греческие, древне-славянские, скандинавские. Нечто нереальное, что веет культурой разных стран, сказки, приправленные моралью и кровавыми подробностями. Джереми замечает его с книгой, удивительно тихо оказываясь в комнате. Но вся плавность в движениях заканчивается, когда он начинает шуметь, выдвигая ящики комода, судя по звуку сразу всё. Это могло бы раздражать, но Жан не находил тишину успокаивающей, она всегда было скорее гнетущей, чем расслабляющей, так что если его сосед врывался в пространство и вытаскивал всевозможные звуки из мебели, возражений не было. — Расскажешь мне что-то интересное? — Джереми скинул свой свитер, выбирая футболку. Жан не знал, есть ли нечто более интересное, чем хаотичная россыпь веснушек на спине Джереми. Он недовольно поджал губы, отбрасывая книгу. — Троллям нельзя сообщать свое имя, — скучающим тоном отвечает Моро. — Буду знать! — с энтузиазмом отвечает Джереми, оборачиваясь с широкой улыбкой. Закатывать глаза на эту жизнерадостность теперь тяжелее, но Жан всё равно пытается. — Как насчет ещё одного маленького нововведения? — Что именно? Жан не знает, прогрессирует ли он хоть в чём-то, но его согласие всегда радует Джереми, так что… — Мы идём в душ. — Уверенно произносит Нокс, но быстро тушуется, заметив чужую растерянность. — То есть нет! Мы можем увеличить твоё время в душе, чтобы это не было молниеносно. Совсем немного, может на минуту для начала, постепенно увеличивая. Так мы… Мне надо перестать говорить мы. Так, что ты думаешь об этом? — О нас в душе? — нервно шутит Жан. Легко проигнорировать чужое осуждение во взгляде, учитывая, что Джереми не убедителен в этом. Никаких серьёзных опасений о предложении не возникало, но за новую фантазию, спасибо большое капитану. Стоило признать, что они медленно приближались к чему-то действительно пугающему. Но Жан не знал, как объяснить свое отвращение к приёму душа, не произнося вещей, которые так хотелось засунуть поглубже. Душевые были не страшны из-за воды. Они хранили в себе память о более разрушительных событиях. Логически он свыкся с мыслью, что здесь его никто не обидит, не прижмет к мокрой стене, не сдавит его горло, не будет прикасаться. Несколько месяцев с идеями и рассуждениями Джереми о фобиях помогли прийти к осознанию. Его страх — это боязнь утопления. Вода могла быть спусковым механизмом, но нечто обыденное не толкало его глубоко в свою голову, где есть разорванные куски дней, когда он думал, что вот-вот умрёт. Но душ был иным врагом. Это была уязвимость, за которую он расплачивался. Не было ни одной причины рассказывать, почему долгий душ плох, не было сил отказаться от всех этих моментов, разделенных с Джереми. По мнению Нокса его время в душе составляет чуть больше минуты. Они договорились на две. Только две минуты, но никаких мокрых волос. Маленькая ванная не особенно даёт пространства. Есть лишь слабый напор воды, которые Жан пропускает сквозь пальцы. Присутствие Джереми должно было угнетать, а предыдущая мысль о совместном душе вполне могла довести до ощущения липкого страха, но этого не случилось. Неправильно ли это? Джереми дал ему пространство, чтоб он оделся после двух странных минут в душевой. Его почти откинуло обратно, во времена, когда обычный поход в душ после тренировки всегда был игрой в рулетку. Доберутся до него или нет. Но новая беспокойная мысль впилась в него сильнее. Жан сел на свою кровать, пытаясь найти какое-то объяснение, но в голову ничего не приходило. — О чём ты думаешь? Джереми иногда был таким хитрым. Жан презирал это. Как быстро Нокс понял, что не стоит спрашивать, как он себя чувствует, в порядке ли он и хочет ли он поговорить. Это было прямые вопросы, не дающие пути отхода. — Я не понимаю, почему люди привлекают меня до сих пор. Разве не должно быть наоборот? Отвращение, страх и прочее. — Жан недовольно вздохнул, заламывая пальцы. — Я не знаю, зачем я это говорю. Джереми закусил губу, убирая руки за спину. Жан находил эти попытки скрыть агрессивную реакцию любопытными, так удивительно было осознавать, как события его прошлого могли вызывать гнев у других людей. Маленькое и неизвестное ощущение подкрадывалось к нему. Акт защиты. — Я не думаю, что тут можно говорить о правильной и неправильной реакции, Жан. Каждый адаптируется к травматичному опыту по-своему. Кому-то легче и быстрее удается пережить это. Наверное, в случае насильственного опыта есть целый диапазон от ненависти к любому прикосновению до стремления постоянно заниматься сексом. И ещё огромное количество вариантов между. Я бы сказал, что это хорошо, знаешь. Ты не утратил эту часть себя. Сложно описать это словами, но я думаю, что невзирая на то, что у тебя ещё есть много разнообразных проблем, с тобой всё так. Тебе может становится лучше, гораздо лучше, но прямо сейчас, ты это ты, и этого достаточно. — Терапия научила тебя этому? — Меня привели к этой мысли, да. Я не всегда был таким, Жан. Я рад, что ты сейчас знаешь лучшую версию меня. Это был долгий путь, поэтому я никогда не буду тем, кто осудит тебя на собственном пути. Жан хочет знать, ему хочется спрашивать снова и снова, но Джереми не смотря на весь этот открытый фасад, явно скрывает нечто весомое о себе. И если он не говорит, наверное, задавать вопросы тоже неправильно. В образовавшемся молчании нет сильного напряжения, так что Моро почти начинает дремать, когда голос Джереми заставляет его открыть глаза. — Четыре года назад я впервые обратился к психотерапевту, даже к нескольким. Мне диагностировали пограничное расстройство личности. Я не могу сейчас рассказать всех факторов, почему я получил это, но теперь это уже не так важно. Говорят, данное расстройство проявляется на фоне стресса и глубокого чувства покинутости. Тогда я был так зол, как будто всё время существовал на грани. Был таким пустым, что пил, куда больше, чем дозволено спортсмену. И спал со всеми подряд лишь бы не оставаться с собой наедине. Психотерапевт предупредил меня, что я могу просто не справиться с серьёзными отношениями, а я понял это, как захотел. Но мне становилось легче, я пользовался рекомендациями и пытался опираться на себя больше, так что довел расстройство до ремиссии. Мне не хочется быть тем, кем я был раньше, но это до сих пор бывает трудно временами. Долгий путь, который стоит того. Жан не знал, что сказать. Джереми Нокс и без этой истории восхищал его. Похоже было на попытку вдохновить или рекламу терапии, но важно было только узнать больше. Это казалось таким весомым, но трудно было сказать из-за чего. Сближаться с людьми всё ещё было трудоёмким процессом, но точно приятным. Моро повернулся на бок, выглядывая силуэт Джереми в темноте. Ему не раз пытались донести, что общение — это необязательно равноценный обмен, но что-то сказать всё же хотелось. — Хочешь секрет? — прошептал Жан. — Конечно, — Джереми шептал в ответ, улыбаясь. — Из-за Кевина я постоянно смотрел матчи Троянцев, но пока он следил за ходом игры, я просто любил смотреть. Иногда просто хотелось видеть нечто светлое и красивое. Тогда я смотрел на тебя. — Чёрт возьми. По непонятным причинам Жан нашёл этот удивленный тон и сбившееся дыхание очаровательными. И что он такого сказал?