Miserere mei

      Вода из Пширова и правда помогала, прав был слепой нищий. Доминикова и наведывающаяся порою Ягустинка неделю попеременно кропили Ягну, и как-то к вечеру она приоткрыла глаза, в которых еще плескалась ночь, и даже узнала Настусю, расклеивавшую ее дивные вырезки по стене.       Но пока Настка со всего духу неслась в Липцы, чтобы рассказать обо всем Пачесям, пока втроем они летели обратно, Ягна снова забылась. И как ни трясли ее за плечи, как ни топали ногами и ни хлопали дверьми — бесполезно.       На другой день она проснулась едва из села послышались первые петухи, и сама выпила каплю воды с разболтанным в ней жженным хлебом. Доминикова не могла нахвалиться ею, руку ей поцеловала и на радостях даже ласково посулила Настусе:       — А как поднимется, я тебе розарий подарю да подушку на гусином пуху.       Как ни хватка была Доминикова, а доброту к Ягусе не забывала. За один чудом долетевший через Насткиных подружек слух, что Амброжий не дал высечь Ягну перед костелом, Доминикова отослала ему целого петуха и злотый на водку. А уж с Ягустинкой они до того сблизились, что у многих в Липцах кровь стыла при мысли о том, что язвительному языку одной могут составить пару еще и знахарные умения другой.       В селе Ягустинку видели все реже. Дела у Пачесей было невпроворот: то прибрать, то коров подоить, то снопы вязать, то гусей выпасти, то хвороста натаскать, то Ягусе на ушибы и синяки смоченные в солевом растворе тряпки разложить, то самой Доминиковой травяной настой приготовить, то избу постеречь от не унимавшейся жены органиста. Мало ли.       Она едва успевала забежать к своим, бросить внукам хлеба и яиц, наугад приголубив одного из малышей. На злость сил не хватало.       Вот только раз, когда Антек нагнал ее по дороге от детей, она впервые осерчала не на шутку.       — Что ж к нам не зайдете? — спросил он как бы невзначай, хотя глаза его бегали, как у затравленного зверя.       — С другими-то, поди, страдать легче. У Пачесей хозяйство — что дерево, грозой побитое. Шимек — парень крепкий, а рук все не хватает. Или сам не знаешь?       — Как не знать.       — Ну, раз знаешь, так не спрашивай.       — Приходили бы к нам детей нянчить, — повторил Антек. — Жатва — Юзька одна со всем не управляется.       — У кого суп жидкий, а у кого жемчуг мелкий, — желчно осклабилась Ягустинка, но, раздумав, добавила: — Ганка твоя — благодетельница, ее не обижу, зайду. А вот ты, Антоний…       Сплюнув ему под ноги, Ягустинка смерила его таким бичующим взглядом, что выцветшее, осунувшееся лицо его застыло и утратило последнее сходство с живым лицом.       — А я-то, дура старая, радовалась, когда вас из острога пустили. Черти!       Руки чесались отхлыстать его хворостиной, как надувшегося гуся, но Ягустинка помнила, что слишком уж расходиться с Борыной опасно. А без Ганки они и вправду бы все или померли, или по миру пошли. Глянув на рыжее заходящее солнце и скот, бредущий с выпаса и поднимавший серые клубы пыли, Ягустинка заторопилась уйти. От греха подальше.        — Не слыхать чего на Подлесье? — не отставал Антек, пробиваясь против смеющейся, поющей толпы возвращающихся с полей и леса. Он смотрел на нее выжидающе, с какой-то скверно скрываемой надеждой, но Ягустинку пустыми словами пронять было трудно.       — А тебе на что? Говорят, за Шимека ты горой стоял. Его и пытай.       — Хоть бы слово…       — Слово, слово, — проворчала Ягустинка. — Не уберегли — вот тебе и слово. Согрешила она много, не спорю, так что ж, ее дочерна забить? Уж на что Ясек шальной был, так даже он ни Терезку, ни Матеуша не тронул. А уж войту, гляжу, страшнее крепкого словца ничего не было, еще и платить за него будут.       Она сплюнула снова, от всего сердца, с горькой, темной усталости от мира.       — Говорит? — тихо спросил Антек. Через шушукавшихся по углам Петрика и Юзьку до него доходили самые неясные, зловещие слухи.       — Не просыпается. Плачет.       Антека бросило в дрожь, взгляд его заблистал непролитыми слезами.       — Что ж, до сих пор?       — До сих пор, — махнула рукой Ягустинка.       На Подлесье Антек был всего раз. В ту же бушующую, рябиновую ночь, когда чей-то назидательный, бесстрастный голос притих, когда поле на миг ослабило свою могучую хватку, Антек вырвался из избы и пробирался через расползавшуюся под ногами дорогу, через свирепствовавший, полосующий вихрь, под истошный грохот разверзнувшегося неба, под слепящую гонку огненных змей.       В оконце прыгал свет. В нем двигались беспорядочно, как листья на ветру, женские фигуры, что-то перекладывали и уносили, выливали с порога во мрак целые ведра ржавой воды, молились и причитали.       Ягну он узнал лишь по росту. Лицо, мелькнувшее на мгновение, было расцарапанным, мятым и таким потерянным, что Антек, и так дышавший иглами после трудного пути, словно раскаленного свинца из тигля глотнул. Вымок он до нитки, но тело его пекло и искрило, и голова трещала так, будто прямо над ним лес валили.       Страшная, кипучая сила жглась в его жилах, шумела в висках. Антек тотчас удавиться был готов, лишь бы не пририсовывал ум движению теней Ягнин силуэт, корчащийся на кровати. Лишь бы не слышать ее охрипшего стона. Лишь бы не знать ее вовсе.       Только глаза ее неземные тлели всюду. Как далеко ни борозди прошлое. Чудилось, что всегда он искал одних этих глаз.       До петухов Антек дожидался, что глаза невредимыми покажутся из окна. Но убрел поутру, как поколоченный пес, ссутулившись и понуривши голову.       И теперь он выискивал повод дойти с Ягустинкой как можно дальше, не находил, и все равно тащился подле, чтобы хоть на минуту стряхнуть с себя цепкую, отупляющую тоску.       — Не за мной тебе надо ходить, — наконец жалостливо вздохнула Ягустинка. — Была б моя воля, я б и тебя, и Матеуша поганой метлой на край света гнала. Так он ее хотя бы уберечь силился.       — Плохо же старался, — сквозь зубы выговорил Антек.       — Может, и плохо, — она снова поджала губы. — Да только ему за это башку проломили, покамест прочие по домам отсиживались. Кто ж об чужое горе будет ручки марать.       Не став дождаться ответа, Ягустинка скрылась в хлеву Доминиковой, а Антек, словно выпотрошенный, с перебитым хребтом, надолго остался стоять на берегу покрытого бронзовой чешуей озера.       С ним здоровались, пытались шутить, зазывали в корчму — Антек не издавал ни звука. Ноги не подчинялись, руки не слушались, все гибкое, полное сил тело превратилось в неповоротливый кусок мяса, изнывавший и от работы, и от праздности, сгорбленный, увядающий, обглоданный виной.       Шумевшая жизнью деревня вконец ему опротивела, но спасения не было.       В хате Юзька хлопотала у печи, где от мучной похлебки с салом валил густой пар, в сенях начатым и брошенным стоял ее венец ко Дню Вознесения Марии, дети копошились под крыльцом, печально мычали не доенные коровы, уныло кряхтели свиньи и всполошенные набегами Витекова аиста куры, и все это Антек замечал лишь каким-то полым, скользящим взглядом.       Беззвучие, рухнувшее на него в ту ночь, учтиво кланялось лишь зову земли по утрам. С полудня же Антек будто в смоляную яму окунался. Он видел смеющиеся рты Юзьки и Витека, знал, что надо всей деревней висит облако утомленного, но радостного летнего говора, а разобрать не мог ни слова, как ни прислушивался.       Окоченевший, ждал он, что сквозь мертвую тишину прорвется неотложное дело, грозный страх Сибири, дерзкая мысль, безжалостное назидание прадедов. Он бы вцепился в него, как в багор, и уж не отпускал бы до самой смерти.       Да вот тишина оставалась неумолимой.       Приходил ли кузнец с разговорами о дележке наследства, ловили ли его с тем, чтобы поинтересоваться мнением о выборах нового войта, бросали ли на него косые взгляды возле костела, чурался ли его Матеуш — все было смутно, гадко и плыло мимо, мимо, мимо…       Тяжко было в избе. Настка месила тесто, поглядывая в окно. В тени, ссыхающейся от зноя, на назначенном для хлева бревне сидела Ягуся. На ноги она поднялась только нынче, и нечесаная льняная коса ее петушилась, и поверх рубахи ничего не было. Покачивалась спина ее, словно влекомая ветром, как верхушки деревьев в лесу. Под ногами ее стлались по-августовски сытые Липцы, сияли сквозь зелень садов побеленные избы, волновались поля. На лугах светлыми точечками расхаживали гуси. Виднелось и озеро, окаймленное обоими домами ее, и поблескивало на свету.       Разговаривала она еще мало, каким-то сдавленным шепотом, зато во сне кричала так, что на Подлесье не ночевал уже никто, каким бы бессилием ни оканчивался день.       Даже успокоенная Доминикова все дольше и дольше оставалась в Липцах, занятая страдой и приготовлениями к тяжбе.       Очнувшись, Ягуся уж больше никого к себе не пускала. Раз, чтобы поменять повязки, Ягустинка силою удерживала ее на кровати, так Ягну потом несколько часов колотило. После этого решено было не будоражить ее зря. Тем более, что раны успели затянуться, только кое-где желтели еще разводы от синяков.       Попадись они ей на глаза посреди какой-нибудь домашней работы, Ягуся тут же бросала дело и принималась с изумлением их разглядывать, не слыша ни окриков, ни увещеваний. Вся она покрылась глубоким, недвижным льдом, как январское озеро.       Вот и сейчас Настке казалось, что не Ягуся прячется в тени, а тени тянутся и окутывают ее сами. Перекрестившись, она накрыла тесто и вышла на крыльцо.       Не успела Настка кликнуть Ягну домой, как из лесу показалась голова в пестром платке — это опасливо высунулась Юзька.        — Ягуся!       Содрогнувшись, Ягна пристально смотрела на нее, точно не узнавая.       — А я вот ягодок всяких принесла, Ягусь. Долго к тебе ходила, все ждала, когда ж ты подымишься. Из малинника еле выбралась.       Смущенно сунув берестяной коробок, Юзя уселась на бревно рядом с Ягной и вытянула вперед изодранные ладони.       — Ох, умаялась. Ни при отце, ни при Ганке так не убивалась. Свободной минутки нет.       Беспокойно ворочались громоздкие воспоминания о доме Борыны, но Ягуся только безмолвно глядела на болтающую чумазыми ногами Юзьку.       — Да ты ешь, ешь, а то ягоды уж почти все ободрали, — с этими словами она схватила веточку красной смородины, целиком сунула в рот и принялась корчить такие рожи, что Ягуся невольно начала глядеть приветливее.       — Кабы брат не узнал, — подошла Настуся и, утерев руки о передник, выбрала себе ягоды послаще.       За нею приплелся разомлевший на жаре Кручек и принялся тереться обо все колени по очереди и льстиво заглядывать людям в глаза.       — Откуда ж? — удивилась Юзька. — Он как с поля приходит, так ему кто что ни болтай — все без толку, то курит, то в огонь таращится, за стол не сядет, не поздоровается даже. Петрик уж два раза так себе добавки выклянчивал. Говорит, мол, при Ягусе все ели досыта, а Ганка его, мол, голодом уморила, на черством хлебе и жидкой простокваше держала, а тут страда. Зерно трещит, убирать по целым дням приходится. Антек помалкивает, вот он в горшок и лезет. И Витек теперь по вечерам удирает в деревню играть. А по мне, так пусть бы Антек серчал на всех, а не в углу сидел. Подойти к нему страшно, Господи.       Юзя еще долго перечисляла свои невзгоды и радость (привезенный Антеком платок), а Ягуся медленно, словно с усилием ела ягоды, кивала рассеянно и, не вполне сознавая различия меж довольством и горем, цеплялась лишь за сменявшиеся улыбки и насупленность Юзьки.       И Липцы для Ягуси были не Липцы, и август — не август, и сама она была какой-то бумажной фигуркой с вырезки, а не человеком.       И все же когда с ягодами было покончено, она встрепенулась, как замерзшая птица, вынесла подаренный Ясем образок и ласково вложила его в ладошку Юзи.       — Пусть тебя бережет, — чуть слышно вымолвила она и сама подивилась, как легко пальцы ее оторвались от образка. Будто и не прижимала она его к губам и сердцу. Будто с Ясем-серафимом они были знакомы в каком-то благоуханном, лучистом, полузабытом детстве.       — Ох, Ягуся, узнает Антек, что Юзька к тебе бегает, житья нам не будет, — сокрушалась Настка, глядя вслед умчавшейся в деревню девочке.       Ягуся пожала исхудавшими плечами.       Что ей теперь Антек? Да и кем он был? Своим? Чужим? Солнцем закатным? Пташкой, перезимовавшей в тепле и возвратившейся в родные края?       Снова пожав плечами, Ягуся быстро отвела взгляд от алых, выпачканных ягодным соком пальцев. Страх-то по-прежнему оставался страхом.       И засыпать было страшно. Никогда прежде Ягуся не замечала, как быстро мчатся расцветающие по ночам звезды, какими сладостными обещаниями переливаются озера и русла рек.       Стоит ступить в их объятия, и больше уж ничего, ничего, ничего…       Ничего. Возвращались слова Яся — ни драконов, ни чудес, ни волшебных далеких стран на свете нет. Он, ученый, говорил, что ничего нет на свете. Ничего нет.       — И господа бога нет, может, — опасаясь своей дерзости, шептала Ягна во тьму.       А есть пустая изба на опушке бессонного леса, и звезды, хороводящие за окном. И шепот, уповающий на ответ, таял только к бесцветным предрассветным сумеркам, и не получал ответа.       Со сном наставала зима. Беспредельная, густая, как сметана, стелилась она сверху донизу, без горизонта и прояснений.       Ягуся сидела на завалинке под окном Борыны, откуда доносилась визгливая ругань Ганки с матерью, и негромкие, но пробирающие до нутра угрозы Мацея. Бежать бы, да с крыши стрелял пальцами в грешников ксендз. Об плетень бились и чесали зубы волки и выли, оголодавшие, лютые, — чуяли кровь на ее пальцах и лице. Ягна закрывала голову руками и вжималась в стену избы.       — За что, господи? — дрожала она. — Да за что же?..       Пепельные, как перезревший хлеб, лица Мацея и Агаты выступали с ее собственных ладоней. И она мчалась к плетню, просовывая руки сквозь прутья, чтобы в тусклой мгле ликующе вспыхнули волчьи глаза и сверкающие ощеренные пасти окрасились багрянцем.       С жуткой радостью скармливала себя Ягуся до тех пор, пока от запаха сырого мяса не начинало мутиться в голове, а раздобревшие волки не опрокидывали плетень и не начинали вылизывать ее уши и шею.       Но всякий раз глаза ее распахивались ровно в мгновение, как во рту лавою начинала бурлить кровь.       Разгорался душный летний день.