Miserere mei

      Не успел как следует завязаться второй день с тех пор, как Ягуся поднялась, а Доминикова уже начала сокрушаться о розарии и гусиной подушке.       Настка девка была расторопная, выносливая, смышленая. На страду не жаловалась, к Ягусе каждый день успевала бегать, работа у нее спорилась. Казалось, все в избе делается само собой. И это-то и изводило Доминикову, как репей на юбке. Прежде-то все хозяйство держалось ее неусыпным руководством детьми.       Всю жизнь со смерти мужа не знала она над собою хозяев, всю жизнь была безраздельною властительницей земли и собственной семьи, а теперь приходилось уступать Шимеку и Настке. И ко тьме она привыкла, если бы только Настка не принималась каждый раз жалеть ее, как попрошайку какую в большой праздник.       А уж как резали мысли о том, что Ягне не быть первой хозяйкой в Липцах, что столько снесла она впустую, что будущее ей предстоит тягостное, туманное. Хоть она из Подлесья носу не кажи, все одно — не простят ей Липцы стыда, какой мучил всякого, кто отваживался вспоминать о Ягусе. Даже ксендз с тех пор позабыл свои грозные изобличающие проповеди, со все большим чувством ударяясь в латынь и все меньше рассуждая с амвона о насущных делах прихожан.       День стоял облачный, паркий. Налитые яблоки то и дело срывались с ветвей, воздух звенел пением противящихся сонливости пастухов, криками с дальних полей и ревом уморившихся детей. В саду ловко пряла Доминикова, мало думая о работе и того меньше об окружающем, когда раздались шаги и притворно беспечное насвистывание Матеуша.       — Что ж, деревьев не осталось в лесу? Или уж мельницу поставил?       — Поставим, мать, поставим. Дело это непростое, но я и не такое ставил.       — Коли к сестре пришел, то нет ее, жди, — кивнула на избу Доминикова. — Обед Шимеку и Енджику в поле понесла.       — Да я к вам, — тут он опустился возле нее на корточки и проговорил спокойно: — Об Ягусе хотел спросить.       — Хворает она, — сухо бросила Доминикова.       — Не пошла?       — Ух, плут! — воскликнула она, зная превосходно, что обо всем происходящем на Подслесье Матеуш узнавал от Настки чуть не прежде нее самой.       — Свидеться бы.       — Хватит с нее бед и без тебя, — вздохнула Доминикова и набожно перекрестилась. — Матери не слушала, ксендза не слушала, на исповедь не пошла — вот и пропала зря.       К Матеушу она питала смесь неподдельной признательности и вражды: и прогнать его не могла, как бывало, когда он прежде, блистая маслянистыми глазами заговаривал о Ягусе, но и просто так бросить единственную дочь тому, из-за кого впервые поползли по селу поганые слухи, рука никак не поднималась.       — Так хуже уж не сделаю, — нетерпеливо отозвался Матеуш, вспрыгнул на ноги, потянулся и сорвал красное, как закат, яблоко.       — Хуже, может, не сделаешь, да только и пользы от тебя не жди. Я по адвокатам в городе ходила. Говорят, что вернуть все можно. И изгнание оспорить, и на Борын в суд подать за то, что Ягусю из собственного дома выставили. Все можно да деньги нужны. Больших денег тяжбы стоят.       — Не лучше ли Антека позвать и столковаться? Говорил он, что деньгами за всю землю отдаст.       — Столкуются они так, что ее еще, чего доброго, и из Подлесья прогонят! — рявкнула Доминикова. — Но если дружба у вас такая, что ты об его делах хлопочешь, то подумай сперва, откуда он-то денег возьмет? У самого суд на носу, вот-вот в Сибирь угонят. Леса столько в Волчьем Доле нет, чтобы все издержки покрыть и Ягусину землю выкупить, да и Петрик у них, слыхала, спустя рукава работает.       Это было верно. Петрика в лесу Матеуш сам не единожды понукал, но триста злотых, обещанных Антеку к жатве все же были выплачены. Это он тоже своими глазами видал.       — Придумаем что-нибудь, мать. Не гнить же ей там.       — Хороша и вдовая, когда молодая и здоровая. Уж одна такая красавица не останется. Рано вы ее хороните, — хватая прохладу сада крупными глотками, подошла Ягустинка. Настка привела ее с поля, где она, подоткнув юбку, медленно и упрямо работала подле Пачесей, пока все-таки не повалилась от жары. — Вот и помещик наш — не мужик разве? Проходимец редкостный, а все живая душа неподалеку.       Матеуш рассыпался обеспокоенным смехом, отгоняя носком сапога Кручека, везде носившегося за Насткой и теперь вернувшегося вместе с нею.       — Кого Господь сотворит, того не уморит, — Доминикова торопливо вставила любимую поговорку ксендза, в истинность которой до сих пор верила с пылом.       — А бедноту, видно, кто другой сотворил, — угрюмо откликнулась Ягустинка.       Некоторое время обе они тяжело дышали, но ни одна так и не бросилась пререкаться дальше. Доминикова опасалась лишиться бесстрашной заступницы Ягуси, а безземельная Ягустигка в свою очередь у Пачесей ела досыта и кое-чем даже могла облегчить нужду детей и внуков.       Простившись с ними и дружески постучав в окно Настусе, Матеуш пошел своей дорогой.       Уже с месяц он обдумывал, как поступить. Сладкими несбыточными грезами обо всех двадцати моргах Пачесей он баловался теперь лишь перед сном. Заметив слабину матери, Шимек так вцепился в землю, что уже никакими силами оторвать было нельзя. Подумывал о Зоське, о Марысе и обо всех прочих девках с завидным приданным, почти готов был польститься, но в последний миг вспоминал, что не для того так упорно оттягивал женитьбу, чтобы кинуться за первой попавшейся.       Ягуся была хороша, и Доминикова уж наверняка ее без гроша не оставит, да вот покидать Липцы больше не хотелось. Несправедливый был народ, лютый, но с мельницей работы на год вперед, мать вяла, да и Настка выросла на удивление толковой, не со всяким мужиком так поговоришь. И ведь уйди — Ясек вообразит, что это от его угроз бежал.       Ветер плескал его взмокшую рубаху, руки, нередко жившие отдельной от хозяина жизнью, высоко подбрасывали и ловили яблоко, а Матеуш блуждал между далекими будущими: в и вне Липцев.       Ноги его то устремлялись на Подлесье, то сами собой повертывали к полям.       Так петлял он в нерешительности, пока не приметил в поле Пачесей и стал громогласно справляться о здоровье Домииковой и Ягуси.       Шимек отвечал отрывисто, нехотя. Коса свистела, шальной колос-другой щекотал руки и колол ноги сквозь штаны — не до семейных дел. К тому же, он, старший, тоже за сестру заступиться не явился. И трусость — хотя и уверял себя Шимек, будто один бы он поделать ничего не смог, — грызла его по краям. То пятку хватит, то за рукав потянет, то за ухо цапнет, если не успевал он вовремя отмахнуться косой.       Ничего от него не добившись, Матеуш пошел рядом с Енджиком.       — Ну, а ты, брат, жениться не надумал?       — Куда там! — рассмеялся вдруг Шимек, упершись подбородком в черенок косы. — Пока сам его не пну, он от материной юбки ни на шаг!       Залившийся свекольной краской Енджик, потупился и взялся косить вдвое усерднее, не обращая внимания на пыль и песок, брызгавшие в лицо при каждом порыве ветра.       — Ничего. Когда человек спешит, дьявол радуется! — еще громче гаркнул Матеуш и хлопнул Енджика по плечу.       Несколько соседских спин разогнулись. Приставив ладонь ко лбу, без страха встречал Матеуш взгляды заносчивые, ожесточенные стыдом.       — У самого плешь виднеется, а на людей скалится, как щенок, — прошипела Козлова. — И все из-за этой потаскухи проклятой.       Органистха добавила что-то неразборчивым шепотом, и сгрудившиеся вокруг нее бабы недобро рассмеялись. Другие же продолжали работать не говоря ни слова, уморенные долгими знойными днями и распрями, ничуть не утихшими после изгнания Ягны.       — За работу! За работу! — вдруг презрительно прикрикнул со своей полосы Антек. — Никакой толоки перед ассунтой не будет, коли горлопанить вздумали.       Матеуш перевел на него взгляд и увидал уже только взмокшую шею и руки, продолжавшие косить. Но того хватило. Реяло над полями диковинное, ночное затишье. Только жалостно лепетали колосья и у кого ослабевшие на солнце дети хныкали, потирая кулаками покрасневшие, как угольки, глаза.       Мацей при жизни многие свары разнимал, и все сдержанно, по справедливости. Сыну же его подчинялись скорее по привычке, словно вместе с хозяйством в наследство ему осталось и уважение всей деревни.       Поравнявшись с Антеком и не найдя его глаз, Матеуш швырнул ему в руки яблоко:       — Поздно же у тебя голос прорезался, — сквозь зубы процедил он.       Года не прошло с драки на мельнице, а его вновь обдало желанием сцепиться с Антеком. Броситься на него со всего духу и молотить, пока тот не поплатится наконец за то, что в прах размел все мечтания о Ягусе и двадцати моргах отменной земли.       К удивлению Матеуша, косу Антек не отбросил и не схватил его за ворот, только поймал одной рукою яблоко, поднял тяжелый, потухший взгляд и промолвил сухо:       — Тебя Михал по всей деревне разыскивает. На вырубке, говорят, мужика из твоих бревном придавило.       — Живой? — обеспокоенно оглянулся на лес Матеуш.       — Мне почем знать?       — Ни на минуту оставить нельзя. Как дети малые.       Антек не ответил. Даже загар, так освеживший прочих липецких, на нем выглядел какой-то слякотной грязью. С тела спал он сильнее, чем зимой. Вот только нынче не люди его сторонились как прокаженного, а он — людей.       Матеуш на секунду замер, глядя в его лицо, пытаясь разобрать, что за человек теперь стоял перед ним. Но было не до того: он поспешил на вырубку, напрочь позабыв и о Подлесье, и об Ягусе, а уж об Антеке и подавно.       По лесу, как дым, клубился оторопелый гомон. Оказалось, что стволом Стаху раздавило не только ногу, но еще и размозжило ребра. Кузнец в спасение своей рабочей силы верил слабо и потому сначала решено было снести его в избу, чтобы он там тихо-мирно помер. Только за ксёндзом послали, заголосила Веронка и так вцепилась в кузнеца когтями, что тому делать ничего не оставалось, как закладывать лошадь и скрепя сердце волочь Стаха в город.       Работа стояла, хоть кузнец никому и не позволил бросить вырубку среди дня. Рубахи и ладони у некоторых до сих пор были вымазаны в крови.       — Как же, повезет его Михал в больницу.       — Уж в канаву, поди, не сбросит.       — Плохо вы кузнеца знаете. Он за грошик не то, что в канаву скинет, своими руками придушит.       — А Веронке он на кой больной сдался?       — Так у него и здорового все впроголодь живут.       — А ты голодом людей не попрекай. Все мы тут не войты, не солтысы, не мельники, каждый нужды хлебнул.       Долго бы они еще толковали, если бы Матеуш не вмешался. Одних отправил отмыть руки в ручье, другим велел скинуть обагрённые рубахи и браться за работу.       Мало-помалу вся вырубка втянулась в свой будничный ритм, и сам Матеуш до самого вечера ни о чем уж не думал и ничего не слышал, кроме стука топора да шелеста опилок.       Только вернувшись домой, узнал он от матери, что кузнец очень скоро воротился и объявил, что Стах помер дорогой. А Веронка заверещала, схватила тело, и ни пану Яцеку, ни ксендзу, ни Амброжию не позволяла к нему подступиться. Потом, правда, кто-то смекнул, что не худо бы разыскать Былицу, да только где он одному Богу известно.       К утру Веронка все сидела в обнимку с телом. Дети ее, некормленые, неумытые, с разинутыми от рева ртами, раскатились по всему селу, как горох из лопнувшего стручка. Одному Клембы выставили на крыльцо простокваши с хлебом, второму Юзька положила каши, а остальные так и бродили без присмотра.       Не до того было Липцам — хлеб в поле ждал рук. Мимо избы Стаха проходили с тяжелыми сердцами и вздохами, но все же текли неугомонным потоком к озеру и дальше в поля.       Только под самый темный вечер уговорами, правдами и неправдами, оцепеневшую Веронку увлекли в чужую избу, а Амброжий остался омывать тело. По садам и дворам разыскивали детей. И все были измождены непосильной работой и не спалось, не отдыхалось — больно жутким было вытянутое, смятенное лицо Веронки, на которую прибегали поглазеть из-за плетня.       Кое-как сумели умолить прийти даже прилюдно зарекшуюся помогать в Липцах Доминикову. Часть деревни, выгнавшая Ягну, шарахались у нее из-под ног, ошеломленные градом сыпавшихся на их головы проклятий. Оставшаяся часть сначала с увлечением, а потом и с сонным любопытством наблюдала, как Веронку отпаивают отваром овса и гвоздики, как вычесывают ее вздыбленные русые лохмы и утирают расцарапанные щеки.       На другое утро Антек заказал Матеушу сколотить гроб.       — Ну и жизнь в Липцах. Пятый гроб за лето только. Ксендз говорит, погост, мол, скоро продлевать придется.       Антек слушал вполуха, угрюмо перебрасывая папиросу из одного угла рта в другой. Утро пропало белое, облачное, безветренное, даже час такого утра не на земле потерять грешно. А тут безотлагательные хлопоты — ходи, договаривайся, с ксендзом церемонничай, будто не с его, не с их безгласного одобрения только-только случилась потрава.       — Правильно ты сделал, что детей Веронкиных взял, — после долгого молчания сказал Матеуш, впервые за весь разговор обращаясь прямо к Антеку, а не к отвлеченным предметам. — Как-никак родня Ганкина.       — Что с этой ее родней делать — ума не приложу. Юзька со своими-то не справляется.       — Ягустинку позови. У Пачесей ей нынче дела мало, — с расстановкой проговорил Матеуш после некоторого раздумья и испытующе всмотрелся в лицо Антека.       Тот дышал тяжелее, ноздри его вздувались по-бычьи.       — Настка теперь и сама управляется, — не дождавшись ответа, неумолимо продолжал Матеуш. Ему хотелось то простить Антека, то кольнуть сильнее, больнее. Расковырять и вывернуть наизнанку вшивую его душу.       Антек хранил молчание, вероятно, ощущая ту же стужу отмирающей дружбы. Окинув гроб пустым взглядом, он лишь коротко кивнул на прощание и удалился по выжженной солнцем дороге.       Закончив работу, Матеуш по самому пеклу снес гроб в избу Стаха, где над телом сидели Амброжий и Ягустинка со старухами и вполголоса обсуждали выборы нового войта. Жаловались на войта Петра и недоуменно переглядывались, гадая, кого предложат на пост.       Рубаха на перебитых ребрах покойника топорщилась — видать, их прежде стянули тряпками, чтобы кости не выпирали сквозь ткань. На восковой голове тоже белела повязка, но в лицо Матеуш взглянуть не посмел, лишь перекрестился поспешно.       Взвинченный, полный неясного, теснящего грудь смятения, подгоняемый духом смерти, вылетел он из избы и бросился прямиком на Подлесье, чтобы забыться Ягусей.       По лицу бил сухой, пышущий золотой трухой и зноем ветер. Матеуша влекла тень оставленных за спиной садов и огородов, но еще сильнее подстегивала мысль об огненно-красных губах Ягуси.       Вот только подле нее, кропотливо выдирающей сорняки с Шимековой делянки, стояла Юзька и, заливаясь слезами, на что-то горячо жаловалась.       — Ягуся! — крикнул Матеуш издали.       Ягна дернулась, но увидав его, приветливо махнула рукою. Юзька тоже кинула на Матеуша боязливый взгляд и тут же сорвалась с места, сверкая пятками.       — Выздоровела, Ягусь?       — Да здорова, не видишь? — оторопело отозвалась Ягна, выворачиваясь из его пылких объятий и смущенно поправляя ворот рубашки.       Она встала поодаль, и Матеуш впервые с того памятного дня глядел на нее. Бледная, потускневшая, едва-едва начавшая вновь набирать весу, Ягна казалась ломкой, как высохшая щепочка, и далекой, чуть ли не чужой. Небесные глаза ее, с самого младенчества просившие у мира ласки и похвал, нынче залегли в тенях век и звенели безжизненным, чистым хрусталем.       — А Юзьке от тебя что надо?       — Да так, душу облегчить.       — Свою, твою или, может, еще чью? — ухмыльнулся Матеуш.       — Не твоя забота, — отозвалась Ягуся.       Прищурившись, Матеуш наклонил голову к плечу и сделал шаг навстречу.       — Уж не за Антека ли клянчит?       Ягуся взглянула на него изумленно, как птица с ветки, но рта не раскрыла.       — А по мне, хоть бы он и каялся, да лишь бы сам, а не сестру посылал, — ленивым, с растяжкой, тоном проговорил Матеуш, запустив пятерню в волосы. — Конечно, эдак человека предать — жить потом не захочешь.       — На детей Юзька жалуется, — с достоинством пояснила Ягуся. — Сама девчонка еще, одной такое хозяйство не потянуть.       Осекшийся поначалу Матеуш пришел в себя, окинул взглядом хату, испещрённую тоненькими иглами света, проникающего сквозь лес, как через сито. Выходило все как-то несуразно, глупо.       — Не скучно одной-то жить?       — Скучно не скучно, а все не обижают.       — Верно, не обидит никто, но и приголубить некому, — он приветливо улыбнулся и снова сделал широкий шаг вперед.       — Пан Яцек читать ко мне ходит, — Ягуся отступила еще дальше, почти до самой межи. — Не дело, говорит, что взрослая баба по складам только умеет. И книжки какие приносит, господи! Я и слов таких отродясь не слыхала.       Неуловимой, словно речка, была Ягна — только протянешь руку, только поднимешь горсть, чтобы напиться, а вся вода уж растеклась и разбежалась.       — Пан Яцек человек сердечный, да с придурью, — раздраженно ответил Матеуш. — Ну, на что крестьянам чтение? Дела, что ли, мало?       — Так я ж не только для себя! — изумилась Ягна. — Я прочту, потом Настке и Юзьке сказываю. Енджику, когда придет. Не хотят меня в люди пускать — ладно, ополчился весь свет против сироты — так что ж я сделаю? Дайте хоть почитать про жизнь другую и про страны заморские.       — Хороша! — выпалил Матеуш, окончательно осерчав незнамо на что. — А работать кто ж будет? У Шимека того гляди дети пойдут, Настка уж не сможет к тебе с молоком да яйцами бегать. А ну как мать помрет, а братья морги твои не выкупят?       Из лазоревых глаз Ягны одна за другой поползли слезы. Испачканные руки она прятала под передник.       — В город пойду, а может, и в услужение. Вырезки продавать буду. Ясь говорил, таких вырезок даже в Варшаве нет, — сказала она тихо, на одном дыхании. Видно, не раз уже об этом размышляла.       Ему не по себе сделалось от ее приглушенного, пустого голоса. Пристыженно почесав бороду, он развел руками:       — Ну, полно, Ягусь, я это так ляпнул, слышишь?       — Слышу.       Матеуш было рванулся за ней, но Ягна уже исчезла в избе. Тщетно то дергал он дверь, то мурлыкал что-то покаянное. Ни звука в ответ.       — А я ведь кровь проливал за тебя! — не выдержал он.       Отворилась дверь, и Ягна показалась из тьмы белая, как стена. На радостях он бросился целовать ее мерзлые губы, но оторвавшись заметил, что лицо ее так и осталось недвижным, безвольным, не цвела в глазах жажда, не розовели щеки.       Раздосадованный Матеуш явился в полупустую корчму, долго честил Янкеля, подсевших было к нему Амброжия и Юзефа Вахника, да и каждого, кто под руку подворачивался, а вечером на удивление остервенело буянил дома.