Miserere mei

      Еще сырой рыбацкой сетью висела на мире ночь, а дышалось уже с трудом. Веронка в третий раз изо всех сил старалась заплести косу. Пальцы не повиновались и бежали кругом, волосы путались и топорщились. Подле Стаха похрапывали Амброжий с мужиками, где-то немощно блеяла овца. Беспрестанно Веронка бросала взволнованный взгляд на монетку на подоконнике. Приготовила она ее с вечера, по совету Ягустинки, и теперь в страхе выжидала удобного случая.       Когда Амброжий поднял шумящую с дурного сна голову, Веронка уже справилась с волосами. С первым лучом с нее, как с лошади, будто бы сбросили недоуздок и надели сбрую. Туманная бесформенность горя взбрыкнула в последний раз, впряглась, поднатужилась и пошла шёлково под твердой рукой обычая.       — Люди, люди, — зевал надо Стахом Амброжий, прикрывшись кулаком. — Быстрее ручья ведь иссыхаем. Крестили его при мне, при мне и похоронят.       — А мы с детьми-то теперь как? — придушенным голосом бормотала Веронка. — По миру пойдем, не иначе.       — Ну уж не пойдете. Пан Яцек при тебе. Сестра — первая хозяйка в селе. Не погонят вас. Не станет Антек так срамиться.       — Кто ж его посрамит? Он нос задрал как отцово наследство получил, ни на кого не взглянет, ни с кем не здоровается, так его ксендз даже самую малость не попрекнет. Про зиму прошлую уж молчу.       — Веронка! — строго одернул ее Амброжий и даже пригрозил костылем. — Ты не забывай, он детей твоих взял посреди страды. До сих пор за ними Юзька смотрит, а не мать.       — А с его приплодом разве не я сидела, пока он в корчме пропадал, а Ганка работать уходила? Не я, что ли, в одной хате с ними жила? Не я из одного корыта с ними горя хватила? Нет уж, детьми меня пусть не попрекают, а то я так попрекнуть сумею — мало не покажется!       С этими словами она с силой хватила рукой по столу, и дрогнула вся изба.       — Ну, Веронка, мертвого подымешь, — со смехом просыпались остальные.       Кто-то выходил на двор, кто-то проверить и заложить телегу, кто-то с наслаждением закурить и погреть уставшие кости на кротком еще солнце. Пан Яцек сидел на завалинке и жевал губы, мрачно глядя на темнеющий за полями лес. Вздыхали ветхие соседские хаты.       Вскоре Веронка, нетерпеливо провожавшая взглядом каждого, опять осталась одна со Стахом. По его серому с прозеленью лицу от виска, через впавшее веко и до брови пробиралась ленивая муха.       Сжав монетку покрепче, Веронка сделала шаг вперед, но тут же попятилась в угол. Стаху впору было бы встать да размяться, как и остальным поутру. Но сколько ни глядела на него Веронка, как ни заклинала очнуться ото сна, как ни корила, он не открывал глаз и не порхала в углу губ редкая лукаво-мальчишеская усмешка.       Стаха в комнате и не было, и все же Стах был. Он будто бы маячил то в окошке, то за печью, но не успевала Веронка оборотиться, как взгляд его пропадал и появлялся в новом месте.       На дворе стало шумно, примчалась дочь органиста и, задыхаясь, что-то наскоро пересказывала собравшимся.       Услыхав наконец, что сам ксендз ждет их в костеле, Веронка подошла к Стаху и одним духом ослабила завязанное узлом полотенце, поддерживающее отвисающую челюсть. Изо рта на щеку побежала темная струйка. Перекрестившись, под черный, скользкий язык Веронка сунула монетку, снова завязала полотенце как следует, отерла замаранную кожу и бережно погладила Стаха по волосам.       Уж теперь, как божилась Ягустинка, никакой упырь Стаха не тронет, хоть и помер он без виатикума.       Склонив голову, в последний раз вгляделась Веронка в черты Стаха, голодно вдыхая гнетущий, невыносимо гнилостный запах, стискивая холодные руки. Местами с ладоней его полупрозрачнми влажными лоскутками соскальзывала кожа, обнаруживая под собой детскую мягкость. Веронка то стремилась поскорее от него отделаться, а то спрятать, укрыть, не выдавать никому.       Не выдать было нельзя. Скоро в комнату вошли, топоча сапогами, мужики, положили Стаха в гроб и заколотили крышку. И поплыл гроб к телеге, а там, трепыхаясь на кочках и рытвинах, понесло его через поля к белым храмовым стенам.       В прохладе костела мерцали свечи, убаюкивающе веяло ладанным туманом, ксендз длинно и с чувством читал заупокойную, хотя прощавшихся было всего ничего. Хоронили как-никак нищего Стаха, а не зажиточного Борыну. И редкие голоса бросались ввысь вместе с кадильным дымом и растворялись, едва успев родиться.       До погоста же людей дошло и того меньше. Амброжий сокрушенно покачивал головой, обливающийся потом ксендз взгромоздился на кучу земли и твердил что-то прекрасное: ни души не корил, никому не сулил пропасти. Впрочем, и Стаха не шибко расхваливал, но Веронка слушала, благодарно потупив взгляд, не в силах разобрать ни слова.       Окончилось все быстро и чуть суетно, потому что из села прибежал Клемб и стал голосить, что лошади ксендза опять забрались в его клевер.       — Антоний, Антоний! — позвала Веронка, когда с кладбища, окутанные своими заботами, стали расходится люди.       Но Антек не слышал ни ее, ни надгробной речи ксендза, ни шелеста дремучей травы, ни ликующего птичьего пения. Ноги поднимали фонтаны желтого кладбищенского песка и несли его к нивам, а сам он так же слеп оставался ко всему миру.       День похорон выдался удушающе жарким, и к вечеру даже у проворного Витека ноги подкашивались, не говоря уж об остальных обитателях дома Борыны.       Подоив коров, сменив им подстилку и велев Петрику покормить прочую скотину и почистить лошадей, Юзька возвратилась в избу и тут же всплеснула руками, едва не опрокинув подойник, — один из Веронкиных детей что есть мочи дергал полотенце, обмотанное вокруг горшка с кипящим журом. Горшок подползал все ближе к краю печи, грозя вот-вот опрокинуться на голову озорнику. Другой потрясал в воздухе непонятно кем укушенный палец и вопил не переставая. Третья гонялась вокруг хаты за несчастным, удирающим Лапой и только соломенные волосы ее проносились в окнах.       Завидев все это, Юзька, целый день бродившая злющей и придирчивой от жары, будто с цепи сорвалась. Сперва метнулась к тому, что сидел у печи и как следует отхлестала его тряпкой. Петрусь, прежде с любопытством наблюдавший происходящее из-под стола, теперь тоже залился слезами. Влетело и ему, потом другому. В конце концов, по всей избе поднялся такой вой и беспорядок, что Юзька хлопнулась на лавку и тоже заревела в голос.       С Ганкой хозяйство вести было тяжко. Ганка часто визжала, жалела лишний кусок хлеба, никому не давала и десяти минут под периной понежиться, а все же и с ней было легче, чем с Антеком. У Ганки была живая душа, а тот просто уходил утром и возвращался вечером пустым, как вылущенный орех. Ни дурного, ни доброго слова не вырывалось у него больше.       Даже и теперь, он вошел в двери, огляделся и сказал будто и не ей вовсе:       — Ягустинку бы кликнуть. Она у Пачесей, так пусть придет поможет. Скажи, картошкой отдам.       Утерев распухшее лицо передником, Юзька бросилась к двери, а Антек резал комнату беспокойными шагами. На погосте он сегодня впервые увидал могилу отца, и его до сих пор изводило, как мало вид этот отозвался в душе.       Окидывая взглядом хату, Антек пытался понять, что за смертная тоска плесневеет в самых костях его и душит всякий порыв, все человеческое.       — Прах к праху, — из-под ног его, из каждого угла избы, из давящих плечи потолочных балок шуршали голоса предков, смиренно снесших все земные тяготы. — С начала веков и во веки веков прах возвращается к праху.       Он назубок знал каждую трещину в бревнах, каждую выемку на полу, каждый пучок соломы на крыше, и все же не узнавал дома. Дивясь этому, он вновь и вновь осматривался: пощупал стол ладонью, покачал скрипучее распахнутое окно, поглядел на избу Пачесей, уставился в низкий потолок, прошел на вторую половину, огляделся и в ней, наведался в чулан, погладил цигейку, прикрывавшую больший сундук, и сукманы, вышел, постоял под безучастно горюющими образами и в конце концов взгляд его наскочил на кусочек цветной бумаги у изголовья Юзькиной кровати.       Дрожащими руками развернул он искусную вырезку Ягны. В ладони его по ажурным гребням морских волн, окруженный неведомыми птицами, несся легкий корабль со взметенными парусами. И до того тонкая была работа, что казалось, будто на корму вот-вот вынырнут крохотные моряки и станут сворачивать канаты, попыхивая трубками.       Как зачарованный, Антек рассматривал кораблик, поднося его к самым глазам, и все нутро его сводило шквалом безбрежной, нечеловеческой, непосильной тоски, в котором подмывало захлебнуться и наконец сгинуть совсем.       Он слышал, как скрипели под ее весом половицы, как напевала она праздничным утром, перебирая наряды, как горестно плакала и стенала, когда колотил ее Мацей.       Видел, как золотится длинная нить волоса на кровати, как сжимаются от бессильной злобы ее кулаки, как упрямо смыкаются губы, как взгляд тоскливо взмывает вслед за птицами.       Чувствовал эхо ее дыхания и запах влажных льняных кос.       С другой половины избы доносились голоса Ягустинки и Юзьки, а Антек все еще стоял похолодевшим. То был не родной дом его предков, то был дом, где жили они с Ягной.       И уж из тех же непроглядных, шелковых глубин восставал неистовый ужас: а что, если любовь не уйдет, пока жив он сам? Что, если нет избавления? И что, если он никогда больше не увидит этих азурных глаз?       — Антек, стынет все, — сунулась в дверь Юзя.       — Курну прежде.       И сделав вид, что шарит по карманам в поисках махорки, Антек зачем-то спрятал вырезку.       Запрокинув голову, он сидел и дымил под окном, растревоженный, как во хмелю; шедшая на убыль луна проливала на Липцы туман неподвижного, мертвенного света. В овине пиликал Витек, замученно ржали кони, под руку лез Лапа, и Антек бездумно трепал его теплые драные уши, силясь припомнить лица отца, матери, своей или Юзькиной, или Ганки. Всякое лицо, кроме ее лица, готов он был приветствовать распростертыми объятиями и радостными выкликами, но не было на свете других лиц.       На другое утро по всей избе стояла тишь. Ягустинка приструнила детей, и даже самые младшие опасались пискнуть, а Юзька, избавленная от лишних забот, с властностью полноправной хозяйки занималась делами, и работа у нее в руках горела. Вихрем она носилась взад и вперед, с головой погруженная в приготовления к дожинкам.       Отнесла еды поросятам, а вывешивая перины и подушки на плетень, размышляла о том, чем украсит венок. На мгновение ей вспомнилось, как они Ягусей красили яйца к пасхе, и каким хорошеньким, пестрым вышел тогда стол, как дивились и охали все приходящие гости, как славно было греться в лучах похвалы. Ей тут же захотелось что-нибудь смастерить или намалевать, но дела было невпроворот, и Юзька решила утешиться своей вырезкой.       Она облазила каждый угол, заглянула и в бочку с зерном, и в мешок с перьями, перетряхнула все платки, юбки и полотенца, даже сено в овине взбила, но вырезка как сквозь землю провалилась.       И ведь беда — Ягуся-то больше не вырезала. Говорила, что не могла. А красоту где такую еще взять?       С гневом поглядывала Юзя на ковырявшихся во дворе детей, но узнать, кто из них стащил вырезку было нельзя. Из всей стайки кое-кто, конечно, агукал, а говорить толком ни один не умел.       Она подмела избу и двор, нарвала в саду поспевших груш, облюбовала лоснящегося чернотой петуха на праздничный стол, и, раскладывая Антеков обед по крынкам, прислушивалась к смури, обволакивающей избу.       На пороге, раскинув жаркие руки, стоял большой праздник — сытая радость, ночные костры, топот ног и музыка, неудержимая, дикая. Юзю так и тянуло убежать к подружкам, заново похвастать перед ними своими коралловыми бусами и платком, и щебетать, и заливаться, пока живот не сведет. Но все Липцы, от мала до велика, из последних сил дневали в поле.       — Тишь, как в пустыне. Слава Иисусу, — в сенях показался Былица. Вид у него был провинившийся, сморенный.       — Во веки слава! — радостно воскликнула Юзька и поднесла ему воды. — Так ведь на пшенице все. У нас уж ни одной косы целой не осталось, Антек с серпом сегодня пошел.       — То-то, думаю, хата пустая стоит. Услыхал, что Стаха похоронили, сразу и прибег. Ганусю не хотел теснить, а Веронке, поди, подмога нужна какая-никакая.       — И ей нужна, и мне нужна! — без всяких церемоний отозвалась Юзя и принялась увязывать крынки в полотенце. — Мне обед нести надо, а малых не на кого оставить. Приглядите за ними?       — Как не приглядеть.       Былица остался на крыльце с россыпью расшумевшихся внуков, а Юзя со всех ног помчалась в поле, где спины ломились, где шеи, ног и рук не чуял никто.       Любовно собранные рожь, овес и ячмень уже развезли по амбарам, оставив молотьбу на осень. Липцы, чьи рубахи и юбки цвели на полях, наконец убирали пшеницу и с восторженным трепетом поджидали ассунту.       Последние дни многие работали спустя рукава, рассчитывая на толоку, и теперь помощники озирали полосы несжатой пшеницы и кое-как сложенных копён. Некоторые за ленцу поплатились дорого — у Бальцерковых запрели сразу три копны. Даже у Борын копна пропала по милости беспутного Петрика.       — Былица нашелся! — крикнула Юзька Веронке, вязавшей сноп.       Веронка махнула рукою и поправила съехавший на глаза платок.       — Антек, а Былица нашелся-таки!       — Нашелся и слава богу, — в последний раз свистнул серп, и Антек выпрямился и потянулся. Взгляд его рассеянно плутал по лесу. Не единожды среди зелени ему мерещилась высокая фигура Ягны, всегда оказывавшаяся причудливым отливом, холеным солнечным бликом, юбкой улизнувшей в малинник девушки. Но не глядеть не мог — глаза сами при каждом удобном случае рвались в чащу.       — А ассунту справлять будем?       — Справим, как же, — ответил он, опускаясь на землю возле копны.       — Дашь мне сноп украсить?       — Кто не дает? Пока Ганки нет, ты в доме хозяйка. Отец и Гжеля тебе столько же оставили, как и нам с Магдой.       О Гжеле он обмолвился не подумав, и у Юзи тотчас набежали слезы. Покраснев, она взялась утираться передником, и с колен ее скатилась золотистая сахарная груша.       — Ешь, не то раздавишь еще, — с нежданной нежностью Антек погладил ее по голове.       — А Ягусю позовем? — тараторила Юзя, поднеся грушу ко рту и в последнее мгновение раздумав. — Ведь и ей отец земли оставил. Михал говорит, мы ее из собственного дому выбросили.       — Нашла занятие — кузнеца слушать, — проворчал Антек. — Я всю землю ей деньгами отдам, она ей ни к чему больше.       — А как красно на пасху дома было! Жаль, ты не видал.       Но в Антеке уже снова что-то погасло, как выгоревшая спичка. Доел он молча и так же принялся за работу. Как ни заглядывала Юзя ему в глаза, как ни старалась навести на мысли о празднике, как ни дразнила чертыхавшегося Петрика — все напрасно, только последняя пшеница летела на землю.       Юзька так разозлилась на это, что собиралась уж без спросу позвать Ягну и даже прибежала в Подлесье, но не найдя никого в избе, оставила грушу на завалинке и умчалась домой, грохоча крынками.       Свивались, путались, уклонялись, не шли под лезвие колосья. И самого Антека вдруг повлекло. Прикрикнув на Петрика, он швырнул серп на телегу и, не глядя ни на кого, норовя скорее переступить через необоримое притяжение земли, зашагал к Подлесью.       На Шимековом участке было пустынно. Поглощенный семейным хозяйством, на свою землю времени Шимек едва находил, и пустая изба, чьи стены на жаре исходили слезами смолы, и тенистая делянка смотрели сиро, но не заброшено. Антек дважды обошел межу, заглянул в окна, и, наконец, сел на обтесанное бревно у леса и, притоптывая пяткой, свернул и закурил папиросу.       Почти тут же за спиной у него послышались шаги и шелест расходившихся ветвей. Из чащи вышла Ягна, гордая, статная, точно цапля. Антек вскочил и торопливо погасил цигарку о подошву сапога.       — Боишься, Ягусь?       Легко сбросив связку хвороста, Ягуся взглянула на него своими отрешенными небесными глазами. Не было в них ни радости, ни муки, ни покоя.       — Чего ж мне тебя бояться? Как Матеуш рассказал, что тогда было, я сразу поняла, тебе уж все равно стало.       — Ягуся…       — Да и мне все равно, Антось.       — Стало быть, правда органистова сынка любишь?       Изумленная поползла бровь и шире распахнулись глаза.       — Никого не люблю. Никого. Я, видишь, и без людей жить приноровилась, — с какой-то стыдливой гордостью она указала на избу, увешанную многорядными гирляндами сушащихся трав и цветов.       — Без людей не проживешь.       — А надо жить?       — Ягуся! — в ужасе прохрипел Антек. В груди его кусалось и скреблось что-то живое, обросшее иглами, как шиповник.       — В Липцы не вернусь, хоть бы они мне каждый ноги целовали. Счастья там не видала, добра там не видала, бессердечие одно. Не надо, — выпалила она, заметив, что Антек кинулся к ней. — Поздно.       Только подбородок ее дрожал, и, если б Антек стоял чуть дальше, он бы решил, что Ягуся покойна, как луна в озере безветренной ночью. Не отважившись протянуть руку, уходил он на топкое дно синего взгляда, не стремясь ни опомниться, ни спастись.       — Ну, вот, что наделал. Чуть не разревелась опять, — Ягуся улыбнулась ему неизвестной стеклянной улыбкой и спешно смахнула бисерные капли, повисшие на ресницах. — Печь надо топить, воды принести. С самого утра не ела ничего.       — Где воду набираешь?       — Да в реке, повыше мельницы. Там глубоко, вода чистая. Чище, чем в озере у нас.       — А ведра?       — В сенях у двери.       По воду Антек не ходил с малолетства, и теперь несся к реке с ребяческим упоением. На него косились с груженных хлебом телег, но от усталости даже между собой говорили мало.       Холодная вода сама бежала в ведро, и Антек ловил ее ладонью и глотал целыми пригоршнями.       И полысевшие поля, и река, и ропот мельничного колеса, и сама мельница, где было пролито столько пота и попрано столько гордости — все это он словно видел впервые. И устройство школы, и выборы войта, и Сибирь, и шляхтич, и хозяйство, и пророчества Роха точно касались не его, а другого мужика из какого-то отдаленного села. А он, не ведая тревог, возвращался к Подлесью, лишь изредка с непривычки расплескивая воду, лучившуюся на солнце.       Почти у самого перехода заметил он Юзьку, в одной руке тащившую сноп, а в другой лукошко со всякой причудой — лентами, нитками и бусами. Антек мешкал, чуя как его окатывает один прилив гнева за другим. Оглянулся — не видит ли кто, что они чуть не всей семьей среди бела дня бегают в Подлесье.       Ни души. Шумели сосны, жужжали слепни и пчелы, ничей острый взгляд не ловил перемен в лице, ничье ухо не жаждало чужих откровений. И отлегло от сердца.       Юзя взвизгнула от неожиданности, когда он нагнал ее на зеленой тропе, но не дала воли чуть было не рассыпавшемуся снопу.       — Думаю, не поможет ли Ягуся с венком? Она ведь не вырезает больше, так, может, хоть лент навяжет покрасивее.       Антек кивнул. Юзьку следовало бы отослать до дому, ему и самому надо было быть в поле, собирать и увозить хлеб. Звала и ныла земля — скоро картошку копать, пахать скоро, сеять, молотить скоро. Скоро умрет лето, скоро застит мир бесцветное ненастье и непроглядная зима. Скоро, скоро, но не теперь.       Теперь он нес Ягусе воду, и рядом вышагивала с напускной бойкостью Юзя, не понимавшая, что и как говорить, и под ногами расходилась высокая трава.       Завидев их в отворенное окошко, Ягна удивленно выскочила на крыльцо. Антек прошел мимо, не издав не звука, оставил ведра в сенях и лишь напоследок повстречался с ней страждущим взглядом.       — Ягусь, а я тебе гостинчик принесла, — заискивающе проговорила Юзя, вертя в руках оставленную утром грушу.       — Как закончишь — домой, — оборвал ее Антек. — Петрику пособишь, стога сложить надо.       Юзе и самой теперь едва ли хотелось оставаться в Подлесье. Слишком пронзительным и ядовитым было воспоминание о том, как она умоляла отца разнять Антека и Ягну, целый вечный зимний вечер плясавших и круживших по корчме на глазах у всей деревни, будто бы два сцепившихся, бесстыдно-ликующих смерча.       Но ведь и венок был не готов. Колосья щекотались, тешил взор цветистый беспорядок в лукошке, а дома ей за все одиннадцать лет жизни еще не было так тошно от скуки.       — Ну, показывай, с чем пришла, — улыбнулась Ягна, заглядывая ей через плечо.       Дождавшись, пока стихнут шаги брата, Юзя медленно поворотилась и протянула Ягне смешанный сноп пшеницы и ржи. Ягуся не взяла. Взгляд ее чуть посветлел: тотчас из избы появились ворох цветной бумаги, пряжа и две плошки киселя, из-под потолка снят был пучок календулы, а Юзя тем временем раздобыла свежих васильков.       Усевшись на крыльце, обе они поели на скорую руку, и Юзька стала с таким усердием орудовать воображением и пальцами, что Ягуся сначала наблюдала безучастно, а потом стала то советовать одно, то исправлять другое, то на полпути выдумывать третье, так что в конце концов они обе совершенно забыли о времени. Они подрезали, мяли, перекручивали и перевязывали, распускали и вязали заново, то добавляя, то убирая, пока на самом закате их не окликнула Настка.       Венку она подивилась и похвалила. Венок и в самом деле был чудным; богатым, но неизъяснимой печалью сквозили его резвые радужные ленты, румяные яблоки и нежные васильки. Никогда раньше не видывала она таких дивных венков.       Коротко пересказав домашние новости, одурелая от усталости Настка сунула Ягусе корзину с молоком, хлебом, маслом и яйцами и стала собираться в обратную дорогу. Юзя, не выпускавшая венок из рук, увязалась за ней.       Луна, окончательно исчезнувшая, виднелась только бледным пепельным силуэтом, словно колодец в небе, куда проваливались звезды.       — Венок до следующего года храни. Он тебя от бури, от молнии, от хвори убережет, — наставляла Настка по дороге.       — Сама знаю, не маленькая, — обижалась Юзька. Жутковато ей было идти в такую даль, пусть и летней ночью.       Ворожили качающиеся деревья, далеко в деревне лаяли и подвывали на дворах собаки. Юзька придвинулась к Настке, и обе сейчас же припустили скорее, внимательно прислушиваясь к шествию предпраздничной ночи.       Вдали, где-то за корчмой пронзительно, страшно прокатился женский вопль и вслед за тем раздались неистовые ругательства.       — Ты не бойся, Юзька, не бойся, — приговаривала Настка дрожащим голосом. — Поцапаются да перестанут. Это Юзеф Вахник буянит. Они теперь чуть не каждый день вздорят, людям спать не дают.       Простились у озера, и Юзя со всех ног припустила в избу.       Витек сопел, скотина спала, дети спали, спал, накрывшись кожухом, и Былица, только одетый по-дорожному Антек бродил из угла в угол, а по лицу его летали отсветы подмигивающих в печи углей.       — А я…       — Спи уж, — отмахнулся он, — спи.       Прижав венок к груди, Юзя послушно собралась ложиться, надеясь, что брат не вспомнит о том, что наказывал вечером помочь Петрику, но вдруг на удивление себе решилась и шепнула:       — Уходишь, Антось? Случилось чего?       — Скрипача из Воли думаю привести на праздник. Спи.