V.
21 июня 2024 г., 19:00
Короткая летняя ночь давно миновала, петухи прокричали не раз, а Липцы, сморенные тяжелой работой, еще и не думали размыкать глаз. Только солтыс дымил с кровати в приоткрытое окно, почесывая ногу потрескавшейся за лето пяткой, и думал, как завлечь людей в корчму на выборы войта.
Среди своих Доминикова проснулась первой. Помолилась, оделась на ощупь, и вдруг ее разобрал неизвестно откуда взявшийся восторг. Ни шага в избе, кроме ее хозяйских шагов, ни движения лишнего.
Овцы блеяли, коровы мычали, жалобнее всех заходилась Ягусина телка, бедокурил каплун, назначенный к ассунте еще зимой, с озера несло зеленой водою, а со двора и сеней крепкими, спелыми яблоками. Яблочный выдался год, а вот груши, говорили, не пошли.
Удовольствие было необоримым — одна она была хозяйкой всех этих богатств. Сыновья ее сопели с кроватей, дочь жила в полном довольстве прямо напротив, стоит только обогнуть озеро…
Хмурая тень затмила беспечную радость утра. Ягуся-то не жила ни в довольстве, ни напротив. И из законных двенадцати ее моргов в семью наверняка вернутся только шесть моргов приданного. И хоть бы кто что дельное сказал о том, как справиться с упрямством Борыны.
Мелькнула мысль и о том, что справляться, быть может, не придется, если сгноят его на каторге, мерзавца. Однако ж сторожить его добро останутся Ганка и Михал с Магдой, а уж из их пастей нитки лишней не урвешь, не то что целое поле.
Невесел был мир. С отчаянной грустью она умылась в сенях, в сердцах что-то недоброе бросила Настке, вернувшейся в горницу с утренним молоком, и тут же об этом позабыла. Енджика разбудила оплеухой. И только несколько успокоившись принялась взбивать масло с такой силой, что чудом маслобойка не разлетелась в щепки.
За этим занятием и застал ее заглянувший в окно Былица. Голос его прыгал, как вороны на сжатой ниве. У Веронкиной старшей нога распухла и покраснела, прямо-таки круглой стала. К тому же рвет ее, бедную, лихорадит. Так он причитал, так уговаривал, что Доминиковой пришлось оборвать его на полуслове, посадить Настку за масло и самой отправиться, разобраться в чем дело.
Былица вел ее почтительно, с опаской. В далекие незримые годы они один год вместе в подпасках ходили, но потом жили будто бы в разных селах. Былица ни к ксендзу не был вхож, ни в деревенскую знать не угодил, и вот растворился, как кусок сахару во рту. Один чесночный дух да жалобный птичий голос остались.
В избе Борыны у всякого голова шла кругом от детского писка. Подведя Доминикову к кровати больной, Былица выставил остальных на Ягусину половину.
— Отнял же Господь зрение раньше времени, — прошипела Доминикова, внимательно ощупывая ногу задыхающегося рыданиями ребенка. Стопа пылала и билась пульсом. — Юзька-то здесь? Юзя!
— За Веронкой убежала, — виновато ответил Былица.
— Ну-ну, — цокнула Доминикова.
Пальцы ее щупали и мяли ступню тщательно, осторожно и деловито, пока вновь не понадобилось ведро из-под кровати. А утерев девочке рот и напоив крошечными глоточками, Доминикова мягко похлопала ее по спине.
— Нужна тряпка холодная и глаза зоркие. На пчелу она наступила, вот и мается. Жало я чую, вытащить надо, отваром ногу полить, от рвоты картофельного соку нажать.
Былица растерянно метался по избе, силясь вспомнить, что и где хранила Ганка. Но ничего на месте не было. У Юзи, заправлявшей в ее отсутствие, порядки были свои.
— Глаза у вас видят? — наконец взыскательно осведомилась Доминикова.
— Какой там!
— Полотенца чистые в чулане возле сундука лежали.
Былица взволнованно бросился на вторую половину и наконец принес мокрое полотенце, которое долго старались укрепить на лбу, но голова металась, и полотенце беспрестанно слетало. В конце концов, Доминикова сама прижала его железной рукой.
Собирались уж было кликнуть Петрика, чтобы тот нашел хоть одну картофелину, но Петрик в одиночестве собирал стога и был, по обыкновению своему, презрителен к побочным распоряжениям, и уж тем более отданным бабой — хоть и Ягусиной матерью, — а не хозяином.
К счастью, в дверь вскоре ворвались Юзька и Веронка, обе раскрасневшиеся и потные от жары и бега.
Юзьке Доминикова поручила нацедить картофельного соку, а Веронка, щурясь, будто на солнце, принялась ногтями поддевать жало.
— Гляди, не сломай, — строго командовала Доминикова, всем весом навалившись и все же не без труда удерживая ногу на постели.
Жало, как боялись, сломалось. Пришлось Юзьке нести иглу и ею расковыривать рану. Гвалт стоял умопомрачительный, лаял и жалостливо подвывал даже Лапа со двора, но, поглощенные кропотливой работой, на это внимания уже не обращали. Не заметили и вошедшего Антека.
И наконец, после долгих вздохов, прикрикиваний и заговоров, жало было выброшено за окно, к ране, за неимением трав, на секунду приложен лук, смененный затем на тонкий слой меда, нога обмотана сырыми тряпками, и немного картофельного сока влито в капризно уворачивающийся рот.
— Ну, прямо Марцин из Ужендова, — с восхищением пролепетала Веронка и стыдливо поцеловала руку Доминиковой.
— С Божьей помощью, — ответила Доминикова, ничуть не смущаясь такой хвалы.
— В чужом доме, и отплатить вам ничем не могу…
— Да что я возьму с тебя, сиротинка несчастная?
— Даром и курица не кудахчет!
Пропустив ее слова мимо ушей, Доминикова обернулась к дрожащему Былице.
— А вы крепче запомните, что я сказала. Неделю за девчонкой ходить будете.
Былица удрученно осел на лавку. Память его уже давно подводила, и ото всех премудрых наставлений и теперь оставались одни лишь неясные обрывки, лишенные всякого подобия на последовательность, сколько ни твердил он их про себя вслед за Доминиковой.
Веронка тоже замялась, и только после настойчивых расспросов шепотом рассказала о забывчивости отца.
— Так сама за ней смотри, — не вытерпел наконец Антек. Он стоял привалившись к двери, еле держась на ногах. Всю ночь и все утро он провел в дороге, и теперь то и дело метался между резкостью и вялостью. — Я что, гоню кого? Оставайся да ходи за ней, коли хочешь.
— Ты, что ли, Антоний?
— Я.
— Нам бы потолковать с тобой, — Доминикова поднялась и царственно подала руку, обмотанную длинными потрескивающими четками.
— Отчего ж не потолковать.
До самого озера они шли молча, поглощенные снесенными по милости другого обидами.
— Осень скоро, — первой заговорила Доминикова. — Чую, воздух ночами не летний.
— Холодает.
— Знаю, тебе Матеуш все на хвосте приносит, как галка. Сдружились вы больно, — прозвучало это ядовитым упреком. Шимекового свободолюбия она им тоже не простила.
— Нет в Липцах таких секретов, о которых бы вся деревня не судачила.
— Правда, святая правда. Секретов между нами нет и быть не может. Вот я и говорю, доброго сына Бог не забывает.
Антек дернулся от нее, точно ошпаренный, но Доминикова крепко держала его за локоть.
— Отец твой Ягусе шесть моргов оставил и половина избы все еще за нею. Изба-то ни ей, ни мне ни к чему, себе оставь, а вот картофельные поля — другое дело.
— Что ж у меня, по-вашему, земли куры не клюют? Как я их отдам, если у вас на них работать некому?
— Как некому? А сыновья?
— Ну, Шимек на чужом хозяйстве задаром батрачить не станет. У него Подлесье, своя земля.
— О Шимеке ты не тревожься. Одного ребенка мне сгубил, так второго не дам.
— Я сгубил?
— А то кто же? — зло хохотнула Доминикова. — Кто ее в искушение ввел? Кто, как черт, под каждой дверью караулил? Кто на Подлесье бегает?
— Деньгами отдам.
— Да что я, денег не видела?
— Вы подумайте, как жить она будет с этой землей. Ведь вы, не дай бог, помрете, так что, Шимек и дальше на нее пахать будет? — Антек плохо соображал, голова его с бессонной ночи гудела страшно, и он расходился не на шутку. — Или пусть, будет он пахать, будет, а она-то как? Ведь она одна там. Одна в лесу! А как зима придет? А как волки? А погорит? Да случись с ней что, никто и не узнает.
— И где ж только твоя доброта прежде была?
Антек смешался.
— Что было — не вернуть.
— Денно и нощно молю Бога о том, да только старая любовь не ржавеет.
— Убьет ее лес.
— Да ты что, думаешь, будто я ей смерти желаю? Для ее же блага хлопочу.
— Я вам вдвое, втрое заплачу, — упорно убеждал Антек. — Отдайте ей, да отошлите в город.
— Верно. Чего глаз не видит, того и сердце не жалеет, — холодно ответила Доминикова и, одной рукой подобрав подол юбки, другой нащупала и с треском распахнула дверь в избу.
В приготовлениях к празднику металась Настка, со стороны сада шуршал Енджик, конопатящий трещины в стенах, Шимек собирался нести попортившийся за страду инструмент к кузнецу. Доминикова с тяжелым сердцем припомнила Ягусю, потерянную для матери и людей где-то далеко, за бурной рекой, широкими полями и дальним переходом.
С тюком на спине Веронка тащилась к Борыне, Ягустинка с любопытством расхаживала по селу и заглядывала во все дворы — оценить у кого как идут приготовления к ассунте. Юзька скакала по верхушке растущего стога, уминая сено, а Петрик подбрасывал его вилами. Матеуш с парнями, оставив хозяйство на баб и не дозвавшись Антека, мертвым сном забывшегося в саду, собрались вместе у корчмы да раздумывали, как остановить строительство школы, как не платить за войтову растрату, где бы земли взять и за кем приданное больше. Пустынными стояли поля, чью осеннюю наготу прикрывал лишь последний сноп, оставленный на дожинки.
А в Подлесье на завалинке сидели пан Яцек и Ягна, на коленях ее лежала раскрытая книга Кшиштофа Опалинского, но строчки так и норовили убежать из-под пальцев. Она изо всех сил вчитывалась в какие-то жуткие страсти, но каждый слог, если все-таки решал прилепиться к какому-то слову, так долго блуждал по рту и таким чугуном висел на языке, что Ягуся в конце концов закрыла книжку. Недовольства пана Яцека она немного опасалась, но знала, что больше всего на свете он терпеть не может, чтобы перед ним шапку ломали.
— Скучно?
Помедлив, побродив глазами по набегающим с леса пушистым облакам, Ягуся ответила:
— Вы будто считаете, я и не знаю, как плохо всем живется. А ведь я, как все, в селе выросла. С матулей по больным ходила, а там, что ни говорите, чего только ни насмотришься.
Пан Яцек тоже не спешил отвечать. Он забрал из рук Ягны книгу, покрепче закусил трубку и, задумчиво постукивая пальцами по переплету, спросил:
— А по чьей же милости всем так живется?
— На все воля божья, ксёндз говорит, — уклончиво пробормотала Ягуся. О том, что сказывал ей Ясь, она молвить не решалась.
— Божья воля, божья воля… — усмехнулся пан Яцек. — Скажи-ка, Ягусь, а муж твой за что погиб?
— Так за лес, — с неудовольствием поерзала Ягна. — Ему голову проломили, остальных в острог упекли.
Некстати пронеслись смерчем слова Антека о том, что ждал он ее в тюрьме каждый день.
— И на то воля божья была, чтобы все село без рук осталось к весне? Чтобы бабам и детям голодать пришлось? Чем же это мы, люди, муравьишки, в сущности, могли так Его прогневить?
Сраженная изумлением Ягна глядела на него, как на первый подснежник, пробившийся к солнцу раньше срока, а пан Яцек дальше говорил тихо, прямо и просто о Совиной Горе и стародавних геройствах Мацея, о безжалостных, поспешных казнях, о бесконечном пути в ссылку, о невыносимой тоске, об изнурительном побеге из Сибири, о неспокойных просторах, о поисках Кубы, о тягостной доле крестьян. И о том, что Бога среди всех этих злосчастий не встречал он ни разу.
— И это все взаправду? — дрожащими губами шептала Ягуся.
Пан Яцек с сожалением, но и странным, болезненным удовольствием кивал головою. Видно было, что ему давно хотелось высказаться.
Ягна так и примерзла к месту. Полудниц и драконов, выходит, не было, а было это.
Необъяснимый, пронзительный мир, обжитый силами видимыми и невидимыми, равно непостижимыми. У Ягуси в груди будто бы бездна разверзлась. Дышать было трудно, но отвести глаз от этого угольного, тлеющего сумрака она не могла. Ее тянуло сорваться в него, и теряться, и исчезать там, в смутном тумане имен и идей.
— Выходит, и Войтек Гайда оттуда вот вернулся? Издалека?
— Оттуда.
— А ведь забрали его, я совсем еще махонькой была, — с трудом выговорила она.
Ягуся вспомнила, что в день, когда пришли за Войтеком, мать ни на шаг не пускала ее из избы и строго запретила даже в окна выглядывать, но Ягуся не послушала и успела краем глаза заметить, как избитого Войтека, тогда еще не старше Матеуша, чернобрового, черноусого, волокли два дюжих молодца, гаркавших что-то на своем языке.
А нынче кем был Войтек? Иссохшим, недужным, седым стариком, просиживающим в корчме дни и ночи напролет, то и дело харкая кровью и подстерегая девок в полутьме.
Пан Яцек еще говорил, о страшной судьбе какого-то Казимира Лыщинского, пострадавшего и погребенного за дерзновенные мысли, Ягуся и ему сопереживала, но перед глазами стояла одна враждебная Сибирь.
Стали звонить к вечерне, и пан Яцек принялся неторопливо собираться в путь. На прощание он потрепал ее по плечу и ушел, зажав книгу под мышкой.
Проводив гостя, Ягуся тотчас ушла в избу и не глядя на то, что пора бы покормить кур и хоть как-нибудь приукрасить жилье к ассунте, взялась вырезать.
Одинокий костёл среди бесконечной щетинистой дали. Цепь ссыльных в сбитых набок шапках, у чьих стоп щелкали зубами голодные собаки конвоиров. Подкосившиеся ноги расстрелянных. Где-то среди этих видений мелькало и лицо Антека, кричавшего, что готов хоть сейчас пойти за Рохом, но стоило Ягусе поднять на него взгляд, как её тут же увлекало вглубь, и Липцы оставались так далеко позади, будто никогда и не было их.
Погас лиловый закат, и уже затемно Ягуся загнала кур и покрепче заперла избу. По ночам по лесу повадились шататься парни, и если одного она сумела бы отбить запросто, то пьяно гогочущую свору — едва ли.
Трещал и гнулся под сильной рукою ветра лес, и у Ягуси вдруг душа в пятки ушла и пальцы похолодели. Все на свете было ей чуждо. И дымящиеся трубы в селе, и невнятное хмельное пение пробиравшегося из корчмы Амброжия, и озверелые руки, швырявшие в нее грязь, и скрип деревьев одинаково щемили сердце. И ухватиться было не за что.
В дверь и окна сиротливо царапалась одетая в серое ночь.
Как ни старалась Ягуся, не сглатывался ледяной шар в горле.
