Miserere mei

      Дивное пасмурное утро баюкало лес шелковым шелестом мелкого дождя и осыпающихся листьев. Стылое солнце, словно бы туго укутанное платком, серебрилось совсем по-осеннему.       Приоткрыв глаза, Ягна не сразу поняла, что вокруг нее делается. Одуряюще пахло Антеком, и лишь проморгавшись она заметила, что заснула, уткнувшись носом в его волосы. Посиневшую руку свело под весом его головы, и ноги их были сплетены. Ягуся с удивлением слушала чистое глубокое дыхание, и теперь лишь, при свете, хорошенько заметила, как сильно осунулось лицо его и какими острыми, точно у покойника, стали черты. На смоляных висках кое-где светились сизые нити, которых не было всего год назад.       Завозившись в полудреме, Антек крепче прижался к ней, а потом вдруг, уколов шею ресницами, тоже открыл глаза. Ягуся вздрогнула от неожиданности, а глаза будто бы вовсе не удивлены были проснуться подле нее. Из-под темных бровей смотрели они выжидающе, но почти безмятежно, словно самое тяжкое осталось теперь позади, и на самом их дне плясало невыносимое ликование.       Чудно было просыпаться вместе. Странно было не потянуться, отбросив косу за спину, а чувствовать, как знакомые, но будто бы оробевшие губы и язык гнездятся в ключичной впадинке, а потом, побродив по шее и подбородку, воровато тянутся и ко рту.       До самого полудня нетопленой стояла изба, ветер дул в дымоход, рассыпая золу вокруг печи, и, спасаясь от холода, в ленивой дождливой сонности блуждали руки и ноги, в глаза и рты лезли распущенные пальцами Антека светлые волосы, влажно мерцали слюна и зори полыхающих губ.       На полях голодные капли бросались с туч, чтобы нежить оголенные бедра земли, позабывшие тени бессчетных ног и копыт. Глухо причитал лес, ковылевый прибой плескал в стену, и как-то раз к окну растерянно прильнула запоздавшая огнёвка.       Уже давно мычали коровы на выпасе, и мельничное колесо журчало, и даже редкие, нетрезвые с праздника голоса раздавались с лугов, а Антек и не думал уходить. Такой могла быть его жизнь. Подле Ягны к нему возвращалось все — голос, слух, зрение, все становилось в тысячу раз острее, даже пальцы осязали все с какой-то небывалой отчетливостью. Эта разрывающая душу ясность сверкала, как роса на рассвете. Ему хотелось ею делиться, вдохнуть ее в бесстрастную синеву обожаемых глаз, вот только с Ягны лед сходил по капле. Все то, что прежде рвалось в его руки само теперь доносилось далеким эхом с упрямых колодезных глубин.       Когда стало ясно, что дождь зарядил на весь день, Антек наконец собрался с силами, поднялся с постели и растопил печь. Все Ягусины запасы состояли из яиц, мешочка гороха, сушеных трав, подсохшего хлеба да небольшого куска сала; и пока оба они, кружась друг возле друга, готовили то ли завтрак, то ли обед, взгляды их поминутно встречались.       Антек восторженно наблюдал за тем, как проворно порхают полные руки Ягуси, как упоительно хороша она, когда ест из одной с ним сковороды.       Ягна тоже не могла не любоваться тихим воодушевлением Антека, его смеющимся ртом и горящими глазами.       Не успела она прибрать со стола и выбросить крошки на двор, как ладони ее совсем замерзли, и Антек сначала долго дышал в них, а потом приподнял рубаху так, чтобы Ягуся могла согреть руки о его теплую грудь. Под зяблыми пальцами ее дыбом вставали волоски, колыхался выдохами живот и так весело гарцевало сердцебиение, что Ягна сама улыбнулась.       И сливались улыбки, чтобы обнажить под собой голодную первородную тьму, в самой середке которой, словно косточка, крылся слепящий свет, в сердце которого жила тьма, в сердце которой крылся свет, в сердце которого…       Но до света было далеко. Ягна лишь смутно предчувствовала его жар, когда, сидя на коленях Антека, чьи руки вьюном оплетали всякую полоску кожи, припадала то к пульсирующей шее и бегающему кадыку, то к сведенным бровям, то к губам, ища и не находя былого забытья, только штиль непостижимого умиротворения. В душе ее кружили опавшие листья.       И до весны еще ох как неблизко. Без толку ждать золота вызревшего хлеба на задремавшем поле, не возделанном, не засеянном, не напившемся солнца, крови и пота. И Антек был полон решимости ждать весны тесными днями и ночами; быть весною, впитавшей все лучи, сбивавшиеся в тучи за зиму. И если весна не придет, то, значит, и ему пропадать на слепом, безжизненном пепелище.       По крыше хлестал дождь, и солнце, ни на мгновение не мелькнувшее, тонуло за блеклым горизонтом. Ягуся выскочила покормить кур, Антек таскал дрова на ночь. Серый туман стелился так густо, что во всем дымчатом мире не осталось ничего, кроме новой, не выбеленной еще избы и крепкого запаха сырого леса и мха.       Вымокшие рубахи сушились на лавках, тонко коптила лампа на столе, и Ягуся неторопливо вычесывала волосы у печи.       Лицо ее растеряло последние детские черты: брови хмурились непроизвольно, лунной печалью синели глаза и недоверчивой скованностью сквозили движения.       Однажды пан Яцек рассказал ей про Барбару Радзивилл, и Ягуся так прониклась к ее горестям, что накрепко запомнила все то, чем жизни их походили друг на друга. Теперь она задумчиво пересказывала судьбу Барбары курившему в дымоход Антеку, расцвечивая давно минувшее собственными волнениями и чувствами.       Острыми были мука первого брака и не принесшее облегчения вдовство, упоительными любовь и тайные встречи с Сигизмундом, желчной и злой хула…       Тут губы у Ягны задрожали, и она опустила лицо в ладони, скрывшись под покровом тяжелых волос, и начала покачиваться из стороны в сторону.       — Что ты, Ягусь?       Ответа не было и плача не было, одно тяжелое прерывистое дыхание сотрясало спину. Антек наклонился к ней и с беспокойством отвел волосы с лица. Мгновение стеклянный взгляд не двигался, а потом дернулся и, не узнавая, замер в его взгляде. Ягна вскочила — деревянные ноги не слушались, то и дело билась она о стены в поисках выхода.       — Куда ты?       — Домой. Домой. Хочу домой, — бормотала Ягна. — Не здесь бы только.       Кое-как добравшись до сеней, она дернула дверь и бросилась под дождь. Пустой могилою зияли за полем Липцы, и Ягна с ужасом ощутила, как расползается под голыми стопами напитанная водой земля, как встают дыбом волосы на всем теле. Ей хотелось бежать дальше, за самый край невидимого горизонта, в смоляную пустоту ночи, где пересохшие русла впадают в черноту отступивших морей и слышно голодное щелканье волчьих зубов, но не было, никогда не было этого удушливого ужаса.       — Ягуся!       Все мечущиеся думы ее вдруг обратились на голос. В тоскливом отчаянии она проронила:       — Где ты был?       — Мать привести? — подбежал Антек.       — Как мне плохо. Мука такая, аж внутри все гниет, — прижав ладонь к горлу, вскричала она. — Где ты был? Зачем не пришел раньше?       Антек глядел на ее пепельное лицо, не находясь, что сказать. Как объяснить страшную силу земли, вечно тянувшую его за ноги, и непререкаемые, непреложные поучения прадедов, безропотно снесших свои и чужие невзгоды и несчастья. Как самому себе это все объяснить здесь, вдали от деревни, куда еле доносился этот извечный беспощадный зов?       — Зачем меня не жалел? Зачем за старика дал выйти? — обхватив себя руками, она говорила теперь еле слышным рыбьим шепотом, и ногти ее глубже и глубже уходили в плечи. — Зачем им на поругание отдал? Отчего с ума не шел? Где ты был?              Антек взял ее ладони в свои, и в кожу его вонзились острые серпы.              — Если б ты только видела, что у меня внутри делается! Мне без тебя свет не мил, Ягусь, — горячо перекрикивал лихой дождь Антек. Душа и тело его наливались какой-то неукротимой своенравной силой. — Мы уедем с тобой. Уедем далеко, за моря. Хочешь, сейчас пойду справлюсь? Хоть завтра поедем, хоть в ночь уйдем.       С ресниц Ягуся роняла острые хрусталики, кое-как протиснувшиеся по сдавленному горлу, и, задыхаясь, кивала невпопад.       — Поплачь, Ягусь, поплачь. Я все для тебя сделаю, — Антек целовал ее холодный лоб и обнимал спину, иссеченную струями воды.       Израненная, бескрылая, Ягна припала лбом к его лбу.       А кровь у обоих, подстегнутая непокоем, ликовала и пела, застилая непроглядную бесцветную тоску. Волосы Ягуси полоскал в воздухе и путал шалый ветер.       — Зябко.       Медленно побрели в избу. Ни одной сухой рубахи не осталось, и потому обоим тут же пришлось завернуться в простыни и жаться к печке то боком, то ступнями, а то и всем телом. Судорожными глотками, обжигая языки, пили липовый цвет.       Измученная Ягуся молчала, и Антек испуганно рассматривал ее ссутуленные белые плечи, на которых краснели полумесяцы, недвижную полную шею, нежный лоб, побледневшие губы, спутанные волосы, голые ступни и ноги, бесконечной синевы взгляд. Все это помнили его руки и пальцы, но глазам, в торопливые минуты вечерних свиданий уступавшим чутью и осязанию, Ягуся в своей нынешней земной форме была незнакома.       На скате спины алела полоска заживающего шрама. По приподнятой пятке змеилась тонкая трещина. Стоило застонать ветру в дымоходе, как Ягуся содрогалась, и волоски на ее ногах вставали дыбом. С великим трудом в этой разбитой женщине можно было узнать лучезарную панну, смущенно ловившую его голодные взгляды меньше года назад.       Глаза ее не признавали, но тесьма, беспрерывно бегущая от его сердца к ее, из-за которой оба они столько страдали, тосковали и терзались, столько ликовали и блаженствовали, столько раз готовы были в петлю броситься, столько ждали и ждали не случившегося чуда, по-прежнему трепетала медово.       Клонило в сон. Взбивая подушку, Ягуся пустила по избе волну воздуха, поднявшую и разнесшую по столу и полу вырезки, спрятанные на полке. Хмурая, неприютная Сибирь оказалась в руках Антека.       — Это что? — потрясенно перебирая вырезки, бормотал он.       — Да что пан Яцек сказывал — отвечала Ягна, забравшись на кровать. — Заточенцы.       Под закованными, гудящими ногами Антека хрустел снег, спина ломилась от непосильного труда, по обросшим щекам лупил песок мелкого снега, и наполовину обритая голова чесалась под шапкой, голос не знал больше толком форм ни польского, ни русского языка. Долгие годы отупляющей неволи простирались позади и впереди.       Испуг обрушился на него, опутывал ноги и руки, сводил судорогой потроха. Какие-то несколько месяцев в остроге чуть не стоили ему рассудка, и Антек с отвращением думал о безысходной подневольности, о скрюченном Войтеке, еле переставлявшем ноги в свои сорок лет.       — На тебе лица нет, — взволнованно прошептала Ягна, поднявшись на локте.       Огромные глаза ее звали и влекли в настоящее, в уединенный мир, где печь пылала, где в окна скребся неутихающий дождь, где лампа коптила свое мутное желтоватое стекло, где сытно пахло смолою и промокшими волосами Ягны.       Выдохнув с силою, Антек отложил вырезки, потушил лампу и по-детски юрко шмыгнул в кровать. Его колотил озноб.       Ягна обвила его плечи холодной рукою.       — Люби меня, — засыпая, умолял Антек, прижав ее ладонь к своему горлу. — Люби меня и не брось, Ягусь.       И той серою августовской ночью на нагие поля выпал пуховый снег.