Miserere mei

      До самого восхода лес стоял белый.       Не поверив глазам, Ягна выбежала на предрассветный двор и завороженно рассматривала тонкое кипенное кружево на жирной августовской зелени. Снег празднично огранял крыльцо, листья и сосновые лапы, и приводил ее в неодолимый восторг.       Ягусе вдруг захотелось рассмеяться, но этого она тоже больше не умела, поэтому просто расплылась в довольной улыбке и на мгновение пожалела, что все краски ее остались дома у матери.       Гнулись под нежданным весом тонкие ветви, трава приникала к земле. Переходя от одного дерева к другому, Ягуся не могла нарадоваться этим невиданным чудесам. Снег пенился даже на кровавых гроздьях рябины.       Лохматый спросонья Антек тоже вышел на свет и курил на завалинке, любуясь радостью Ягуси, не думая ни секунды о том, сколько добра сгубил мороз, то и дело притоптывал ногой, чтобы согреться, но не усидел. Швырнув цигарку наземь, он помчался к Ягусе, а та, только заметив его, бросилась бежать к лесу.       С хлещущих тело веток на них валились ломти липкого снега. Только у малинника удалось Антеку нагнать Ягну, а оттуда, едва успев перевести дух, он сам полетел к реке, поминутно оглядываясь через плечо. Перемахнув над водой, Антек остановился. Ягуся замерла на той стороне и беспокойно смотрела на деревню, пыльно, незыблемо серевшую в не рассеявшейся тьме.       — Спят еще. Не увидит никто.       Ягна покачала головой и сделала шаг назад.       — А увидит, так я больше тебя обидеть не дам.       Отступив еще дальше, Ягуся поднесла ладонь к лицу и с удивлением обнаружила, что щека ее сырая. Сотрясаясь всем телом, направилась она к лесу.       — Что ты, Ягусь? — подоспел Антек и гладил теперь ее лоб и подбородок, вытирал щеки. — Ну, гляди, слезки какие. Что ты?       — Меня собаками затравить обещали, коли вернусь.       Темные брови Антека сомкнулись. Над Липцами пронесся крик вторых петухов.       — Собаками? — сосредоточенно повторил он.       — Да что я, врать буду?       — Тебя? Собаками? — на шее его напряглись все мускулы, в глазах лютовало черное пламя, подернутое размытым испугом.       Молча обойдя его, Ягуся поспешила к избе. В тусклых лучах понемногу сходил снег с зелени.       — Кто?! Кто это говорил? — яростно требовал Антек.       — Не помню, — закусив губу и пряча глаза, ответила Ягна.       — Как не помнишь? Как такое забыть?       — Не забыла — не помню. И если б помнила, не сказала бы. Гневом твоим былому горю не поможешь, а я им ничего не желаю — ни доброго, ни дурного. Только не видеть бы их больше!       Голые ступни вдруг стал щипать мороз, и Ягуся, обхватив себя руками, ускорила шаг. Скрытый густыми кронами, в лесу снег и не думал таять. Все так же чертил он гнутые ветви, все так же валился комками под ноги и на плечи.       Склонив голову, Антек стоял как громом пораженный и глядел на пробуждающуюся деревню. Кое-где из труб начинал виться дым, редкие голоса скотины доносились со дворов, над полями кружили все еще пировавшие птицы. Все то, от чего он вернувшись из острога глаз не мог оторвать, опостылело ему до смерти.       С реки на него шел Енджик, груженный здоровенной праздничной корзиной со снедью. Поравнявшись, они лишь взглянули друг на друга исподлобья, и Енджик тут же скрылся среди деревьев.       Всю ночь не спалось. Он тоже поднялся спозаранку, до матери и Настки, дивясь снегу слонялся по саду и наконец решил снести собранную еще вчера корзину. Нести ее думали как прояснится, но дождь лил весь день без продыху.       В хате Ягуся повязывала юбки и только воскликнула ласково:       — Ах, то ты!       — Не спишь?       — Какой сон, милый, когда такая красота снаружи делается, — с притворный оживленностью отозвалась Ягна, подсевшая к печи и выметавшая золу.       — Не марай рук. Я сам.       Енджик вытряхнул зольник за избою, поглядел на обилие озорных следов, украшавших двор и ведших в лес и тяжко вздохнул. Много горя принесли им Борыны, ох как много.       Разгорался огонь в печи, поднималось солнце. Ягуся и Енджик жевали хлеб с яичницей, поглядывая вокруг, минуя друг друга. С опозданием запевали птицы в заснеженных кронах.       Наконец собравшись с духом, Енджик оправил усы и выпалил:       — На Улисе солтысовой думаю жениться осенью.       — Как? — Ягуся вскинула брови и даже уронила ложку. — А твой-то как же?       — Я сам не видал, но кое-кто говорит, — Енджик понизил голос, и Ягна наклонилась поближе, — мол, Улися с Касей Клембовой давно уж к единодушию пришли. Вот я и решил потолковать с ней. Поженимся, и им мешать никто не станет, и нам с Юзеком.       — Как же, не станут, — горько вздохнула Ягуся.       — Ты пойми, Ягусь, мать Шимеку восемь моргов отписала, а я все батраком хожу.       — Уже отписала?       — Уже. Ни денег, ни земли, только и знай, что работай даром. А на этот год еще и в солдаты идти. Не успел Мацей словечко-то перед начальством замолвить. Юзек бы уже давно в город убег да вот…       — Да вот что?       — Без меня не пойдет, а я тебя оставить не могу, — печально улыбнулся Енджик. Он смотрел на нее прямо, ни в чем не виня, ничего не требуя взамен своей жертвы.       Грудь Ягуси теснило невыразимой благодарностью, слезы кололи нос и глаза, но не шли.       — Горькая наша долюшка.       — Какую Бог послал, Ягусь. Не зря он нас учит.       — Да полно, милый, полно. Ты поди спроси пана Яцека, что он тебе на это скажет.       — То же скажет, — так решительно ответил Енджик, что Ягуся улыбнулась. — И еще… к матери на днях слуга помещичий прибегал. Говорят, тебя управляющий в лесу приметил и в дом хочет взять.       — А матуля что?       — Радуется и плачет. Плачет, что работать как последней девке придется. Радуется, что раз помещик тебя не чурается, то, если замуж выйдешь, и в деревню, с божьей помощью, лет через пять воротиться сможешь.       Ягна выпрямилась:       — Не вернусь.       Енджик долго еще ее уговаривал. Заверял, что можно скоро зажить мирно, по-старому, что матери виднее и незачем ее гневить, что Бог их не оставит, что с волками жить, по-волчьи выть… Много чего говорил. Ягуся слушала его, подперев рукою щеку, и сердце ее разрывалось с тоски по резвому, озорному мальчишке, который незаметно выскользнул из ее жизни, оставив после себя опасливого, скрытного мужчину, то и дело беспокойно оправлявшего усы.       Ей хотелось взмыть с места, рвануться через дымоход, и никогда больше не видеть ничего вблизи, только с прекрасной безучастной выси. Не хватало духу.       — И если ты на Антека надеешься, — тут уж Енджик говорил скороговоркой, почти зло, — так за ним вчера приходили. По всей деревне искали. Юзька перепугалась, к нам их послала, мать сказала, что он в город сразу после ассунты ушел и, мол, сам ей сказывался.       Ягуся не могла поверить ушам. В животе ворочались угри.       Не успел Енджик договорить, как с теми же вестями прибежала запыхавшаяся Настка, а за ней следом Кручек. Потом пришла Доминикова, поддерживаемая Шимеком. И разговоров было об одном только.       Шимек и Настка сокрушались громче всех. Антек много им помог и с помещиком, и с землей, и со свадьбой, да и Ганка прислала порося. Доминикова говорила мало, сдержанно, но голос звенел яростью. Ее распирало и от ненависти к Антеку, и от гнева на себя за обнаружившуюся неспособность своими руками послать его на каторгу. С громким лаем за мухами гонялся Кручек. Все были в крайнем смятении и теперь уже плохо понимали, зачем всей ордой прибежали докладываться Ягусе.       Шимек поглядывал из окошка на свою забытую землю. Время от времени Ягуся полола бурьян, но мужская работа стояла. Тянуло закатать рукава и, забыв обо всем на свете, взяться за дело.       Настка первая немного пришла в себя и вынесла Кручеку размоченного в воде хлеба. Лай поутих, и сразу стало легче. Ягуся сварила кофе, все уселись за стол и, перебивая друг друга, начали разговор. Они что-то громко решали и советовали, совершенно упустив из виду отсутствие Антека.       Шимек сначала порывался продать теленка с тем, чтобы собрать деньги на побег, но потом умерил пыл и ограничился парой отличных коз. Доминикова грозилась кочергой выбить из Антека душу при первом же удобном случае и тут же со вздохом добавляла, что в избе у нее припрятаны пятьдесят рублей. Озираясь недоуменно, Настка предлагала привести, что ли, Антека. Енджик и Ягуся молчали, каждый о своем.       Раздражаясь бездельем все больше, Настка резво принялась за уборку и только языком цокнула да головой покачала, увидав вырезки, вчера оставшиеся лежать на лавке под окном.       За тревожными разговорами же приготовили и умяли завтрак.       — Вот вывернулся, проклятый, — шипела Доминикова. — Наши шесть моргов теперь все равно что у кузнеца в кармане. Одной Ганке его ни за что не отбить.       Ей не отвечали. Все знали, что кузнец в самом деле ушлый. Даже Ягуся, когда-то по весне бегавшая к ним с Магдой выклянчить крохи притворного участия, не могла ничего хорошего о нем вспомнить.       Поуспокоившись, Шимек, избегавший смотреть Ягне в глаза, первым поднялся и, сославшись на неотложные дела, ушел в Липцы. Там он обещал подсобить.       У Сикор готовились забить чуть не полстада овец. Из-за весенних и летних тревог, из-за страды трясучку заметили лишь вчера и то оттого, что на нескольких овцах зацвели маками открытые раны.       Вся деревня теперь в страхе присматривались к своим овцам, ловя каждое потряхивание головы, каждый неустойчивый шаг. С тяжелыми сердцами точили ножи и косы, далеко за погостом копали большущую яму. Под зиму пропадало столько мяса, что многие из тех, кто победнее готовы были сесть да выть.       По сырой от сошедшего снега земле Шимек добрался к Сикорам, куда сгоняли и прочий зараженный скот.       По двору Сикор услужливо бегал грустный подпасок с опухшим от синяков лицом, на рубахе его то и дело проступали новые красные полосы — за невнимательность проучили его как следует. С напускной петушиной бойкостью ждали оставшихся овец парни. Вицек Соха злобно косил на Матеуша, потому что кто-то шепнул ему, будто Малгоська его уж больно ласкова с плотником, но тот был так занят удержанием своего главенствующего положения среди парней, что лишь изредка отвечал дерзким взглядом.       Сидели на плетне, курили, с сожалением считали скотину. Оказалось больше шестидесяти голов. Подпаска Лукаша послали в последний раз обежать деревню. От души успели посудачить о вовремя пропавшем Антеке, пока наконец грубо не оборвал их подошедший Шимек. Перекинулись парой слов об Юзефе Вахнике, укокошившем жену в саду возле корчмы, но разговор не клеился. Не до того было, когда мор пошел, и потому умолкнув, щурились на серое обеденное солнце и слушали, как вяло наигрывает Матеуш на флейте.       Лукаш вернулся с еще пятью овцами, а с другой стороны своих четверых гнал с вытаращенными глазами Витек. На его памяти это был первый падеж, коснувшийся всей деревни, да и солдаты, приходившие за Антеком, так его напугали, что до сих пор поджилки тряслись.       — Как дома? — тихо поинтересовался Шимек.       — Здоровы, — шепотом отозвался Витек, глядя под ноги.       — Ты Антонию передай, чтобы вечером к нам зашел. Дело есть.       — А хозяин в город пошел…       — Дурень, — Шимек шлепнул его по затылку. — Смотри же, передай.       — С Богом, братцы, — наконец гаркнул кто-то, и сбитые в кучу больные овцы и ягнята поплелись в сторону кладбища, а за ними понурившись шли парни и мужики.       Витек долго еще старался в стае белых кудрявых облаков разглядеть своих подопечных, но куда там. Смерть подхватила и унесла их, как ветер уносит зеленые еще осенние листья.       Глотая слезы, ни на что ни глядя, брел он домой.       В избе было тихо, потому как Веронка и Юзька поладили на удивление легко. Юзька была языкастой и умела постоять за себя, но тайно радовалась взрослым, могущим взять на себя хоть часть забот по хозяйству, а Веронка старалась сберечь добро сестры от хищных лап кузнеца. На дворе так же тихо ползали дети. В амбаре Антек вполсилы отчитывал уснувшего посреди дня Петрика, и Витек не решился сразу подойти к нему. Он хотел было взяться за скрипку, но вспомнил, что до вечера еще далеко, и на пастбище ждет скотина.       Надо всеми ними нависла какая-то немая, надутая туча, и Витек пытался ее рассмотреть, но сколько ни задирал голову, сколько ни водил глазами по облакам, ничего необычного не замечал.       — Отогнал овец? — спросил Антек, подошедший к плетню перекурить.       — Отогнал.       — Так на луг беги, пока шею себе не свернул.       — Вас Шимек Пачесь вечером ждет.       Антек коротко кивнул. Попеременно его сковывали то ужас, то болезненное безразличие ко всему. С самого утра он так и не мог принудить себя зайти в избу. Еду ему Юзя выносила на крыльцо, и бродил он по отсырелому саду, куря беспрестанно, припоминая слова ксёндза и кузнеца. Пять-семь лет в кандалах — при одной мысли об этом утекала в землю вся сила, вся остававшаяся еще воля к жизни. Что за семь лет уцелеет от хозяйства? Где и с кем через все эти годы будет Ягна? Жгло и крутило, колесом ходило сердце, когда вдруг представлялась ему Ягна, навсегда покорившаяся какому-нибудь Матеушу или Гжеле.       И разрывалась грудь, когда с тоскою думал он о том, что придется оставить здесь все. Землю, детей, скотину...       Позабыв напрочь, что и Ганка до замужества и родов была недурна, что не выпирали тогда кости из-под ее ситцево-тонкой кожи, что русые волосы раньше медью отливали на солнце, что сильно прельщало его юное самолюбие безропотное послушание ее, трижды, четырежды, снова и снова проклинал он себя за то, что послушал мачехи, дружной при жизни с Былицей, и женился, не разобрав, не разглядев всей своей жизни в синих, как летнее озеро, глазах. Погоди он каких-то пять лет, не было бы ни бесконечных мучений прошлого года, ни исступленного сумасшествия острога, ни смерти отца, и никто не посмел бы грозить Ягне собаками.       Антек аж притопнул с досады. Все сводилось к одному. Любая мысль, любое стремление души, любое чувство вели одною дорогой и в конце концов падали ниц пред ней.       — Антось, — тихо позвала Юзя. Она вышла отогнать аиста, донимавшего курей.       — А?       — Тебя правда в Сибирь угонят? — с округленными ужасом глазами пролепетала она.       — До суда не угонят, — извернулся Антек.       — А потом?       Антек пожал плечами и больше уж ни на какие вопросы не отвечал. Он бродил по двору, как призрак, брался то за одно, то за другое. Работа спорилась, но о руках Антек не думал вовсе, только изредка отмахивался от жизнелюбивого Лапы, поглядывал на струящееся к западу солнце и на избу Пачесей, куда лишь с заходом, когда Липцы уже охватил вечерний дым, вернулись Доминикова и Настка.       Витек пригнал стадо, с луга шумя крыльями вернулись гуси, Веронка прибиралась и готовила ужин, Юзька вышла доить коров и кормить птицу, а с кладбища ветер все еще доносил жалобное блеяние. Спокойным был вечер неспокойного, тяжкого дня.       В сторону Подлесья торопливо шла Ягустинка. Выскочив со двора, Антек быстро нагнал ее.       — Ты, Антоний? — крякнула Ягустинка. Она была сильно не в духе. — Чего тебе? Ягусе передать, чтоб не забывала писать? Чтоб ждала тебя с каторги? Авось и Ганка к тому времени помрет, а?       — Скажите, что приду.       — Люди из-за него гибнут, а он «приду»!       — Скажите, что помещик дрянь, — горячо твердил он, — что девки от него еле живые уходят.       — А то без него никто не знает! Выбрал одну, так уж другую не мучай, — отвернулась Ягустинка и ругаясь под нос на чем свет стоит пошла дальше.       Вдалеке монотонно пели девушки. По двору расхаживал Витек, и до того жалостливо играл на скрипке, что Антека снова начала манить безмятежная рябь озера. В серой воде по одной вызревали и расплывались черными кругами первые звезды.       В доме Пачесей тоже горели лампы, сновали темные фигуры. И Антека вдруг бросило в прошлую осень, когда он так же кружил возле хаты в неясном ожидании какого-то спасительного чуда, вырвавшего бы их с Ягной из когтей сговорившихся стариков и обычаев. Душу его хлестнуло невозвратностью времени, невозвратностью себя и Ягуси, тех, серебристых, как месяц, не хлебнувших еще толком беды.       По счастью, вскоре на дороге показался Шимек, усталым шагом возвращавшийся с погоста. Рукава его были забрызганы подсыхающей кровью. Шел он один, потому что прочие парни отправились развеять уныние в корчме.       — Вот и все. Закапывают пусть Сикоры сами, с меня уж довольно.       — Звал?       Шимек распахнул дверь в избу, и Антек впервые за долгие годы оказался у Пачесей. Все стены чуть не от пола до потолка были оклеены пестрыми вырезками Ягуси, над разрушенной печью тоже красовалась тонко намалеванная цветочная гирлянда. И знакомый запах Ягниной кожи, одежды и платков так свел грудь корчей, будто расстались они не сегодняшним утром, а когда-то давным-давно, много лет назад.       — Новая рубашка! — возмущенно воскликнула Настка, оглядывая мужа. — Есть идите!       — Слава Иисусу.       Сконфуженно пожав плечами, Шимек приглашающе кивнул на стол, во главе которого сидела Доминикова и чинно, небольшими глотками ела холодник. Антек сел по левую руку. Не верилось, что эти поджатые, брезгливо кривящиеся при звуках его голоса губы спасли его.       — Во веки веков.       Ели сдержанно, неспешно. Ни Шимек, ни Настка не решались заговорить первыми.       — Обещались вернуться через три дня, — после долгого молчания сказала Доминикова так внушительно, что Антек, всегда втайне посмеивавшийся над покорностью Шимека и Енджика бабе, теперь наконец увидал, что она и без глаз до сих пор могла не только молодых парней шугнуть как следует, но и целой армией командовала бы не хуже любого генерала.       — Ксёндз говорил, ты думал в Америку ехать, — без обиняков продолжила она. — Скверное это дело, срамное — родную землю оставить. Отец твой ни в жизнь бы такого не допустил.       — Да я же…       — Молчи. Убил ты во спасение отца, тут Бог тебе судья. И как ни провинился предо мною, а все ж ты сирота теперь, и соседа я чужакам не дам.       С края стола она резко подвинула деньги, завернутые в платок.       — Бери. Сможешь вернуть — хорошо. Не сможешь — так тебе с этим и жить.       Антек не верил ушам, но в ответ на его оторопелые взгляды Шимек и Настка только кивали.       — Брат Казимира из Модлица, когда мужики по весне помогать приезжали, сказывал, что тот из Гданьска уплывал, — протараторила Настка. Она сама была теперь как будто на пружине и потому не вытерпела.       Шимек тоже осмелел и выложил из-за пазухи свернутую трубочкой пачку:       — Те от матери, а это от нас с Насткой. Не много, Янкель после ассунты не больно-то покупает, но я добра не забываю.       Бесповоротность наседающих перемен ошеломляла. У Антека с трудом вмещались в голове эти странные слова — три дня, один из которых уже почти истек. Мысли его не могли ни за что зацепиться и метались туда-сюда, как водомерки, без всякой цели и смысла.       — За детей не беспокойся, — деловито продолжала Доминикова. — Я против Ганки ничего не имею. Никто их не обидит, как поделим Ягусину землю.       — А Ягуся?       — А что Ягуся? — грозно спросила Доминикова.       — Согласна?       — Ты правильно сказал, ей земля теперь без надобности.       Антек чуть не пустился в объяснения, но вспомнил вдруг с поразительной ясностью, что ничего между ними решено не было. Не прозвучали ни слова, ни обещания, одни только одурманивающие касания, взгляды и вздохи.       Не помня себя, Антек вскочил из-за стола и не глядя на лежавшие на столе деньги вылетел в ночь.       Каждый шаг к Подлесью давался таким трудом, будто он поднимался в крутую, скользкую гору. За штанины и сапоги, за рукава, за шею, за волосы тянула сырая земля. Ревела, тряслась, расползалась под ногами, налакавшись безропотно излившейся крови и ждала своего.       Дух Мацея бродил где-то за спиной, лущил колосья и, нахмурившись озабоченно, забрасывал зерна в рот. Простоволосая мать что-то неразборчиво причитала, бросившись на колени посреди пустого, блеклого поля. Гжеля, совсем взрослый, шел рядом, давясь и отхаркивая зеленую воду. А между ними, за ними, справа и слева, вкруг толпились безликие люди: кто-то, нагнувшись вперед, тянул за собой плуг, кто-то остервенело вычесывал лен, кто-то шел, широко рассыпая пред собою семена, кто-то с силой лупил по впалым бокам усталую лошадь, кто-то припадал к самой земле и будто бы благоговейно любовался первыми всходами.       Любовь их была отчаянной. Все они без памяти любили его сильные руки, самим Господом созданные для холи земли, его крепкий хребет, его бычью выносливость и пламенный норов, его с молоком впитанное единство с их минувшим и грядущим. Бог послал его им, чтобы родиться, встать в цепь, отдать всего себя и раствориться в той же незыблемости нив. Плоть от плоти, прах к праху.       Любовь до первого бунта. Так должно. Так лучше. Так должно.