Обманчивый блеск золотого ключа

К тому времени, как Дуремар вернулся в спальню, куклы уже нигде не было. Он несколько раз обежал взглядом всё помещение, убеждаясь в этом. — Я там нашёл у вас немного жареного мяса на вертеле, — чуть извиняющимся тоном сказал Дуремар, — и открытую бутылку вина. И сыр. И хлеб. Очаг ещё горел, и я позволил себе пожарить пару яиц. — О, я сам должен был предложить вам горячий ужин, — Карабас Барабас чуть покивал, — надеюсь вы сыты и согрелись? — Да, теперь мне бы только переменить одежду на что-то сухое. — В шкафу есть халат. Но прежде чем идти к шкафу, Дуремар пристально посмотрел на Карабаса Барабаса. — Скажите… они ведь не живые, ваши марионетки? Не просыпаются по ночам? — Ну что вы. Они обычные куклы. Дуремар, я понимаю, моё искусство подражать разным голосам пугает и вводит в заблуждение… Дуремар отметил, что Карабас Барабас не добавил «вас». Пугает вас. Наверное, он был единственным человеком, кого могли напугать марионетки. Малые дети на представлениях только хохочут или плачут. А пугаться движущихся кукол им в голову не придёт. Они понимают, что это лишь игра. А вот он сам сомневается в этом. И чем более совершенных кукол получает Карабас Барабас, тем больше сомневается. Может ли сам кукольник не знать, на что способны его подопечные. Да и подопечные ли… Кто ещё кому принадлежит. — Это просто куклы, — Карабас Барабас даже рукой махнул для убедительности. — Все их движения и голоса это я и только я. — Мда… — Дуремар двинулся к шкафу. — Но эта, последняя… Мальвина. Карабас, я поклясться готов, что видел, как она дышала. Как поднималась и опускалась её грудь. — Ну разумеется, — за спиной раздался смешок. — О, мастер озолотился на этом моём заказе. Конечно, я хотел чтобы моя девочка дышала. Именно этим она будет выражать себя и свои чувства. Друг мой, мальчишки вроде Арлекина и Буратино будут выражать себя экспрессией — прыжками, трюками, кульбитами. Мой печальный клоун, Пьеро — печальными же монологами, может, песнями и стихами. Но эта девочка — малейшими движениями ресниц, трепетом груди. Я хочу, чтобы публика следила за каждым её жестом, и дыхание — важнейшая часть в этом. Дуремар кивнул самому себе. Если бы речь шла не о кукле, изображающей ребёнка, можно было бы подумать, что Карабас Барабас говорит о своей возлюбленной. Но Дуремар слишком хорошо его знал. Знал уже много лет, если подумать, уже почти полтора десятка. И за всё это время с Карабасом Барабасом не было ни одной женщины. Как и рядом с ним самим в общем-то. Можно было позволить себе тяжёлый вздох. Ни то что бы Дуремар не любил женщин… Скорее, он воспринимал их исключительно как клиенток. Приходя к нему в аптеку, они рассказывали ему о своих болячках, будто он был бесполым существом, ничуть не стесняясь говорить, где у них чешется или сыпь проступила. А потом он видел, как они мило краснели и обмахивались веерами, разговаривая с продавцом цветов… Едва ли тот знал, где у них что натёрлось, и какие проблемы с желудком. Дуремар знал, что некрасив. С самого детства, когда осознал важность и силу внешности, знал. Длинный и худой, как орясина, с вытянутым лицом, где едва ли отыскалась бы хоть одна приятная черта. Его словно топором вырубили. Нос, губы, глаза, чуть навыкате. Волосы невнятного цвета, что он носил отпущенными до плеч. Одежда, больше подходящая для походов по болотам и лесам, чем для прогулок по бульварам. И, тем не менее, Дуремар умел с дамами говорить. Несколькими словами расположить к себе. Он точно это знал, вспоминая несколько знакомств вне аптеки. Пожелай он, отыскал бы себе любовницу без проблем. Проблема как раз была в том, что любовница ему была без надобности. Пара попыток доказали, что это так. До встречи с Карабасом Барабасом Дуремар был уверен, что он такой один. Ну как можно не интересоваться любовью и страстью? Львиная доля доходов его аптеки была от сопутствующих товаров. Теперь же, он нашёл человека, который… Дуремар замер. Обернулся. — Вы этот халат имели в виду? — Конечно. Вы видите там другой? — Но… Он новый и… — Дуремар достал халат, развернул, разглядывая, — он на меня. — Ну разумеется, он на вас! — Карабас Барабас раскатисто рассмеялся. — Предложи я вам свой, вас в него десять раз обернуть можно было бы! Вы так часто оставались у меня ночевать, что эта покупка была необходима. Переодевайтесь поскорее. До рассвета осталось совсем немного времени. Если мы хотим хоть немного просушить ваши панталоны, нужно спешить. Дуремар отошёл за дверцу шкафа, что вполне годилась на роль ширмы и попытался сладить с пуговицами и мокрой тканью. Выходило по прежнему не очень. Он чуть выглянул. Карабас Барабас шагнул к нему. — Позвольте, я помогу. Дуремар закрыл глаза и позволил. Эти короткие, толстые, но чуткие пальцы уже не в первый раз помогали ему снять одежду. А что ещё они умели… До Барабаса, опять же, Дуремар не подозревал, что подобные вещи могут делать двое мужчин. Никто никогда о таком не рассказывал, нигде больше Дуремар подобного не видел. Неужели они двое такие единственные по своей сути? Барабас действовал быстро, и Дуремар понимал — это забота, чтобы он не мёрз больше в мокром, а не желание поскорее добраться до тела. Хотя и против второго он ничего против не имел. Вот на нём не осталось и нитки, вот руки Барабаса накинули халат, обняли, прижали спиной к животу, оставив халат на груди пока распахнутым. Вот дыхание у шеи, вот осторожное касание губ. Привычное покалывание от бороды. Дуремар вздохнул совершенно особым образом и уложил голову затылком на плечо стоящему за ним Барабасу. Сигнал, давно принятый обоими, что можно продолжать. И Барабас продолжил. Его руки гладили, так приятно оглаживая чувствительные места. Медленно, не спеша, думая не о себе, а о его, Дуремара, удовольствии. Удовольствии ощущать себя нужным, любимым. Единственным, кого так ласкают, кого… любят? За все прошедшие годы они ни разу не говорили о любви. Да и можно ли? Можно ли назвать то, что между ними этим словом, что было создано совершенно для другого? Для других. Для изящных леди с зонтиками и не менее изящных мужчин, что умели галантно кланяться и подавать оброненные платки. Дуремар умел только чуть слышно шептать это удивительное имя, состоящее из двух, обнимать и гладить, когда его разворачивали к себе лицом. А когда Карабас находил его губы, ловя в мягкий, не проникающий внутрь поцелуй, вздохи, а потом и финальный крик… — Здесь никого нет вокруг, только стена дождя, — услышал Дуремар, — можете не сдерживать себя. Прошу вас… Движения руки Барабаса стали резкими, сильными, но, вместе с тем, оставаясь нежными — Вы такой… такой… — слышалось на выдохах. — От вас пахнет дождём. — Это тина… — Это вы… Я обожаю ваш запах. И ваш… хмх… Карабас так резко исчез, исчезла даваемая им опора, что случись это в первый раз, Дуремар упал бы, а так он только качнулся с пятки на мысок, но быстро восстановил равновесие. Он знал, что за этим последует, и зажмурился так крепко, как только мог. Ах! Так и есть. Его поцеловали там, внизу, одновременно оглаживая ягодицы, а потом… Дуремар ахнул, шаря руками в воздухе, ища привычную опору в виде плеч Барабаса. Вот нашёл, утвердился и теперь только и жил ощущением этого рта, языка. Сакрального знания, как это может быть. Быть с тем, кто… Кого… — АХ! Он не мог, не смел позволить себе поверить, что судьба была так добра к ним обоим, позволив встретиться, найти друг друга, и как-то решиться на то, что они сейчас делали. Что сделали. Но вот халат Дуремара был запахнут и он открыл глаза, встречаясь взглядом с тёмными глазами Барабаса. Хотя, возможно, они были и светлыми, а казались темнее из-за очень густых и очень тёмных ресниц. Удивительно, но за столько лет Дуремар так и не узнал цвет глаз Карабаса. — Знаете, вы единственный человек, с кем я делаю это, — тихо сказал Дуремар. — После двух попыток в юности, у меня никого больше не было, кроме вас. И не думаю, что будет. Я не хочу больше никого. Карабас Барабас кивнул. — Я… подозревал это. — А… вы? Вы никогда не позволяли мне… — Простите, друг мой… Странно, наверное, называть так человека, с которым только что проделывал подобные вещи. Но Дуремар ценил это обращение больше, чем какие-либо другие. — Простите. Я знаю, что вы не стали бы пенять мне на мой огромный живот и прочие особенности фигуры, — Карабас Барабас будто чуть сморщился, — возможно, вы бы даже сумели… Но… вдруг нет? Вдруг вам не понравится и всё закончится? А я не хочу терять вас. — Не потеряете… Карабас чуть отошёл, отрицательно качая головой. — У меня есть мои куклы и мои мысли. Большего я не должен себе позволять. Дуремар не стал больше спорить. Нет, не спорами должны решаться такие вещи. Хотя, раз он не решился за столько лет, едва ли решится когда-либо. — Вы хотели почитать мне пьесу, — напомнил Дуремар. — Да. Подождите в постели, пока я развешу ваши вещи около камина. Дуремар был честно настроен подождать. Но не дождался. Он присел на постель. Потом прилёг, на минуточку… И, видимо, заснул сразу же, едва коснулся головой подушки. Ему снился Карабас. Совершенно обнажённый Карабас, сидящий, скрестив ноги посреди серой пустоты. И от его тела в разные стороны тянулись натянутые лески, которые с силой тащили в разные стороны четыре куклы. Арлекин, Буратино, Пьеро и Мальвина. Было совершенно очевидно, что это бездушные куклы, из дерева, фарфора и тряпок. Ничего пугающе-живого не было в этих созданиях рук человеческих без вложения любви и души Барабаса. Без его пальцев на их крестовинах, что вообще отсутствовали. Как и их лески. Зато лески обхватывали петлями руки и ноги Барабаса и в тех местах на коже проступили кровавые полосы. — Я не должен позволять себе большего, — Барабас смотрел на Дуремара, будто ожидая помощи, но Дуремар не подходил к нему. — Только вы сами можете прекратить это и начать что-то другое, — холодно и равнодушно сказал Дуремар. — Пока вы с ними, меня с вами не будет. Выбирайте. Друг. Мой. Дуремар развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, оставляя Карабаса совершенно одного в этой серой пустоте. Что поделать, раз он сам хочет так.