Обманчивый блеск золотого ключа

Вернувшись в комнату с внушительной кипой исписанных листов, Карабас не удивился, найдя Дуремара глубоко спящим. Кукольник хмыкнул. А уверял, что спать не будет! Когда усталость валит с ног, уснёшь в любом месте, невзирая на пугающих кукол. Чуть постояв над Дуремаром, Карабас ушёл в соседнюю комнату, где, как и обещал, сложил кукол в сундук. Тщательно закрыв за собой дверь, чтобы до Дуремара не долетели даже отголоски его голоса, Карабас привычно устроился около сундука, взяв в каждую руку по одной крестовине от двух своих кукол — Арлекина и Пьеро. Когда он играл сразу за двух персонажей, вторая крестовина каждой куклы оставалась незадействованной и персонажи могли использовать только половину своих возможностей, но и их хватало для простых действий и диалогов. Карабас чуть поиграл пальцами, прилаживая их к крестовинам, чуть прокашлялся, и… снова началась магия. Правда, сейчас оценить её было некому. Первым открыл глаза Арлекин. Это была первая кукла Карабаса. Долгое время они путешествовали только с ним одним, давая представления. Арлекин умел высоко прыгать и смешно падать, чуть катиться по земле, касаясь её то головой, то задним местом, смешно ойкая каждый раз, что вызывало безудержный смех у детей и взрослых. Карабас иногда раздумывал, почему боль другого существа, его падение, пусть даже нелепое, побуждает людей не сочувствовать, а хвататься за животы от хохота? Сами бы так упали, наверняка обиделись бы на смеющихся! Хорошо Арлекин был куклой, и ему не было на самом деле больно, но всё же. Карабасу было больно и обидно за него. Заставив куклу сесть, Карабас какое-то время разглядывал его. Яркий, красно-жёлтый костюм, из сшитых вместе ромбов, был уже потрёпан, но ещё держал товарный вид. Особенно под светом софитов. Карабас вспоминал, как они ходили по тавернам, пивнушкам, любого рода питейным заведениям, любым местам, где можно было отгородить уголочек и организовать выступление перед какой-никакой публикой. Работяги после тяжелого трудового дня, коротая вечер за кружкой, были не слишком требовательны. Если Карабасу удавалось поймать волну их настроения, произнести устами Арлекина две-три злободневные фразы, которые он подхватывал тут же, от бесед самих посетителей, дополнив их парочкой забавных падений, успех бывал обеспечен. Можно было повторять одну и ту же шутку несколько раз за вечер, взрослые усатые мужчины смеялись, как в первый раз. По итогам удачного дня Карабас получал горячий ужин, а то и несколько монет, чтобы снять комнатку на ночлег. Арлекин в этом случае тоже получал право отдохнуть не в ящике, а где-нибудь, где ему хотелось. Чаще всего это был подоконник, так, чтобы всю ночь смотреть из окна. Прикрываясь занавесками, правда. Мало кто испытывал такую же радость, наткнувшись на взгляд уже неподвижной куклы. Глаза у Арлекина были карие, а волосы — золотистые, но это мало кто знал. Алая полумаска скрывала первое, а колпак — второе. Только оставшись с куклой наедине, Карабас любил снимать с него и то и другое, и вести с партнёром по сцене долгие беседы. Да, Карабас без шуток считал кукол своими равноправными партнёрами. Те не могли бы играть без него, но и где был бы он без них? Наверняка на пуговичной фабрике отчима… В кошмарах Карабасу иногда снилась такая судьба для него, которую готовили родственники… Хорошо, у него хватило тогда храбрости и отчаяния — сбежать. Карабас не хотел этого, но скользнул в воспоминания. Он начинал помнить себя не очень любимым ребёнком, в большой семье, где он был старшим среди детей. Что его мама выходила замуж и рожала от каждого нового мужа, Карабас осознал гораздо позже, уже когда вырос и смог накопить достаточно ума и жизненного опыта, чтобы понять это. Увы, дети не могли удержать мужей, и те вскоре уходили, что не останавливало маму, и она находила нового кандидата на её руку, сердце и прочие органы. А за всё пребывающими братьями и сёстрами должен был приглядывать он. И он же получал первым, когда те плакали. От матери — оплеухи. Резкий всполох боли, как от укуса осы, но больше обидный, чем действительно способный принести вред. Но если плач малышей мешал очередному «папе» прилететь могло сильнее. И не только ему, но и самим малышам. Что не способствовало прекращению плача. Взять кукол, которых он сам же мастерил сестрёнкам из деревяшек, лоскутков, да всего, что попадало под руку, заставить их ходить, танцевать, говорить смешными голосами, часто было единственным способом рассмешить малышей и предотвратить наказание. По счастью, однажды, мама перестала рожать всё новых детей, и очередной «папа» остался с ней. Наверное, никто не радовался этому факту так, как Карабас. Тогда у него было ещё другое, данное матерью имя, но сейчас он не хотел это имя вспоминать. Как и всю ту жизнь. Пока это помогало успокоить детей, на его возню с куклами никто не обращал внимания, но когда оказалось, что этот процесс нравится ему сам по себе, разразился скандал. Желание стать кукольником не только высмеяли, но и попытались выбить из головы старинным способом убеждения — ремнём. Очередной отчим работал на фабрике по производству пуговиц, и считал, что подросший пасынок, уже не нужный в роли няньки, вполне способен пойти в ученики и начать приносить деньги в дом, а не только их проедать. Слова, что кукольник — тоже профессия, и при должном старании, не менее прибыльная, приняты во внимание не были. Не поддержала старшего сына ни мать, ни даже младшие. Выросшие из кукол, они спешили высказать презрение ко всему, что было с теми связано. — Какой кукольник? — пытался вразумить Карабаса отчим. — На какие деньги ты купишь этих самых кукол? А на чём будешь их возить? А реквизит? Да и что показывать будешь? Где брать истории? Сам придумаешь? Это тебе не мелюзгу смешить! Тут и шутки нужны взрослые, резкие, знакомые и понятные людям, да и умение себя показать! А что покажешь ты, страшилище? Что он некрасив, Карабас тоже слышал неоднократно. Младшим повезло, все удались довольно ладненькими, а на его лицо даже мама старалась не смотреть. — Подрастёт, бороду-усы-бакенбарды отпустит, может, будет и ничего… — Карабас запомнил эту реплику отчима. И до сих пор бритва не касалась его лица. Борода уже отросла ниже пояса, да что там, ниже колен, и волочилась бы по земле, не придумай Карабас хитро заправлять её за пояс. Может, он послушал бы отчима и в выборе профессии, покорно оставшись с ним на пуговичной фабрике, если бы в их город не приехал кукольник. Старый уже, но крепкий мужчина, у которого было ровно всё то, что сказал отчим. И раскрашенный, но полинялый уже тарантас, для перевозки кукол, и сундуки, для их бережной транспортировки, и сами куклы, и пьесы… А главное, увидев искренний интерес и восторг страшноватого толстого мальчика, кукольник не погнал будущего Карабаса, а охотно и добродушно рассказал ему и о своём мастерстве, и о некоторых секретах, и мастерах, что делают кукол, где их найти, как к ним подойти, и с чего лучше начинать. Сбегать на эти беседы приходилось тайком, отдавая младшим весь свой скудный обед, а то и ужин, чтобы прикрыли, но дело того стоило. Барабас заучил, запомнил всё, что ему тогда рассказали, и использовал, когда пришёл срок. Накопил денег, подрабатывая где мог, помимо пуговичной фабрики, и в один прекрасный день, попрощался с семьёй, что так и не хотела его понимать. Его тогда чуть не побили опять, чуть деньги на дорогу не отняли, но… оказалось, что Барабас подрос за эти годы. Налился силой. И сумел остановить руку отчима, занесённую для удара. Хорошего, крепкого удара, способного сбить с ног, и разом выбить если не всю дурь из головы, то несколько зубов точно. — Неблагодарный! — прорычал отчим, потирая конечность, которую ему хорошенько так вывернули, чудо что не сломали. — Пузатый вон уже, борода пробивается, а в куколки играть? Да над тобой насмехаться все будут! И над нами заодно! Кого вырастили! Да на тебя ни одна девушка не глянет, с такой рожей, да с такой профессией! Про девушек обидно было, к остальному Барабас уже привык. — Коли так, проваливай из дома! И забудь дорогу сюда! Забудь, что из этой семьи, даже называться нашим не смей! Матери позор такой… Мать стояла тут же. Вытирала руки передником, смотрела на непутёвого сына и молчала. Вроде в её глазах сверкали слезинки, но возможно, это только так казалось. В любом случае, она ни слова не сказала в его защиту. Как и младшие, те из них, что случились дома в тот момент. И Карабас ушёл. Забыл своё имя, забыл дорогу домой, хотя за прошедшие годы прошёл пешком всю Испанию несколько раз. Он мог бы десяток пьес написать о том, как выживал один, на улицах. Где ночевал, как искал еду и как зарабатывал деньги. Как их копил и прятал. Как несколько раз всё потерял, попавшись в лапы разбойникам, но начинал сначала и всё же сумел добиться своей цели. Как он искал кукольных дел мастеров, по вызубренным именам и адресам, что повторял перед сном каждую ночь вместо молитвы. И как впервые взял в руки Арлекина… Как смотрел на него, не веря, что этот сверкающий мальчик теперь действительно его и они будут показывать представления. И как далеко тогда было до того, что он имеет сейчас. Как он учил куклу слушаться его пальцев и учился сам. Как оттачивал для Арлекина другой голос. И сколько дорог прошли они оба вместе. Люди любили посмеяться, и Карабас выучился их смешить, но плакать люди любили не меньше. Арлекин — известнейший образ для кукольного театра и немудрено, что Карабас начал с него. Но потом понадобился и кто-то ещё. И в противовес весёлому Арлекину, Карабас заказал печального Пьеро. Чуть шевельнув пальцами, Карабас заставил сесть и его. Пьеро был того же роста и сложения, что Арлекин, но носил чисто белоснежное одеяние, разве что у шеи был чёрный помпон, да нарисованная чёрной же краской слеза вечно стекала по выбеленному лицу. Если золотые волосы Арлекина торчали во все стороны взъерошенными кудряшками, у Пьеро волосы были чёрные, гладкие, прилизанные, и длинные, до плеч, около которых ещё и чуть завивались вверх. С ним в представления Карабаса пришла драма. Пьеро постоянно страдал по самым разным поводам. Да по любому поводу он мог пострадать, это же его амплуа! Ему было не положено улыбаться. Разве что после представлений, когда эти двое оказывались вдали от почтеннейшей публики, печальный клоун мог позволить себе чуть передохнуть от своей вечной тоски. Когда Карабас позволял им, эти двое мирно болтали, как хорошие друзья. Арлекин рассказывал что-нибудь забавное о прошедшей пьесе, зрителях, а Пьеро терял всю свою меланхолию, смотрел на Арлекина, и его глаза лучились восторгом и весельем. Только в эти минуты было видно, какие они красивые, чёрные и глубокие. Пьеро мог бы перейти на роль героя-любовника, если чуть переработать его образ и найти… да, найти ему подходящую подругу. И как раз сегодня Карабас её нашёл. Оба мальчика поднялись, переглянулись, кивнули друг другу, приветствуя, после долгого сна, и очень тихо ступая, подобрались к новенькой. Мальвине. Что не могла пробудиться одновременно с ними, ведь обе руки Карабаса были заняты. Арлекин и Пьеро смотрели на спящую девочку и молчали, пока Пьеро не нарушил эту тишину. — Видел ли ты когда-нибудь что-нибудь прекраснее? — спросил он. Арлекин вскинулся, напуганный непривычными интонациями. Да и вид друга не внушал радости. Что это? Неужели тот влюбился? Влюбился в эту… Как её зовут, интересно? Хотя нет, не интересно совершенно! Зачем она тут, для чего? Им было так хорошо работать вместе, только вдвоём! Арлекин жил на этом свете дольше, больше видел, больше чувствовал и знал. Мальвина ещё не посмотрела на них, ничего не сказала, но Арлекин знал — той дружбы, что была у них с Пьеро до этой минуты, больше не будет. ОНА встанет между ними. ОНА всё разобьёт и разрушит. Даже сама того не желая. А она пожелает. Наверняка. Она заберёт у него Пьеро. Место в пьесах. Вторую руку Карабаса. И что с Арлекином станется тогда? Положат в сундук на съедение моли? Или вовсе выбросят в мусор за ненадобностью? Отслужил? Истрепался? Надоел? Карабас ощущал эти волны паники как свои. — Ну что ты, друг. Никто никогда не заменит тебя! Я и в мыслях не держал когда-то тебя выбросить, даже когда ты не сможешь больше выступать. Но кое в чём ты прав. Драмы она в наши представления добавит. Что поделать. Это её роль…