Обманчивый блеск золотого ключа

Проснувшись утром, Дуремар не сразу понял, где находится. Но поняв, выбрался из постели и поскорее подошёл к окну. Удивительно, как может меняться погода. Вчера казалось, что начался второй потоп, но сегодня уже вовсю светило солнце, небо радовало голубизной, пушистыми белыми облаками, и вообще, день развеял все ночные страхи и неприятные сны. Очаг погас, но одежда Дуремара достаточно высохла, чтобы в ней можно было ходить. Быстро одевшись, тот отправился на кухню, как и вчера вечером спокойно похозяйничал, приготовив себе горячий и вкусный завтрак. Всё же, Карабас живёт на широкую ногу. У себя Дуремар не мог себе позволить и половины деликатесов, которыми угощался тут. Закончив с едой, он выглянул в комнату, проверить, не вернулся ли хозяин. Нет, всё тихо. Дуремар предположил, что Карабас либо спит, умаявшись за ночь с куклами, либо репетирует с ними. Ни в том ни в другом занятии мешать ему не хотелось. Вздохнув, Дуремар засобирался. Сложил кости от вчерашнего ужина и сегодняшнего завтрака в кулёк, добавил туда же все более-менее съедобные объедки. Подумал немного и сунул крохотный кусочек настоящей ветчины. Карабас не рассердится. Что ему та ветчина? Даже не на зуб, на ползуба. Выйдя на крыльцо, какое-то время стоял, будто ждал отыскать в себе решимость, вернуться и поговорить с Карабасом… но поговорить о чём? У Карабаса своя жизнь, свои мечты, от которых он ни за что не откажется. Да и ради чего. Сделав шаг, Дуремар уже привычно переступил через гревшегося на нижней ступеньке роскошного пуделя Артемона. На широком кожаном ошейнике спереди свисал роскошный же синий бант. Этого пса, угольно-чёрного, без единого белого волоса, и огромного, с овчарку, он тоже достал по просьбе Карабаса. У заморских купцов за неслыханные деньги выкупил. Сначала не понимал — зачем. Что у них своих пуделей недостаточно? А вот сейчас сознавал. У великого Карабаса и пёс не абы какой. Тоже великий. Единственный в своём роде. Такого больше не в городе, во всей Италии не сыщешь. Пёс был невероятно умён и прекрасно выдрессирован. Барабас довольно часто использовал его в сценках и спектаклях, чем вызывал не меньший восторг у детей, чем куклами. Неслыханную фамильярность от Дуремара пёс терпел, не иначе по доброй памяти о том времени, когда Дуремар нёс его через весь город в собственной шапке. Конечно, Артемон ощутил заманчивый запах ветчины, но он ничего не возьмёт ни у кого, кроме хозяина. У Артемона было целое личное владение позади дома, небольшой участок сада и будка, в которой условия были получше, чем в квартирке Дуремара, и на цепи этот пёс ни единого дня не сидел. Это было совершенно не его дело, но Дуремар заглянул туда. Убедился, что вода у пса есть, как и остатки сытного завтрака. Где бы не был сейчас Карабас, о своём питомце он позаботился. Приветливо кивнув псу на прощанье, Дуремар двинулся даже не домой, а сразу к аптеке. Судя по солнцу, он ужасно проспал, и там наверняка уже толкутся покупатели. И всё же, до аптеки, он заглянул к болоту, что было по дороге, и где он периодически ловил пиявок. Сейчас, правда, искал он не их. Стоило чуть подойти к берегу и пошебуршить стволами камышей и рогоза, из зарослей выбралась ещё одна собачонка. Тоже чёрная. Правда, до Артемона в этой жизни ей было так же далеко, как Дуремару до Карабаса. Существо непонятной породы, больше похожее на муху-переростка, чем на охранное животное, размером хорошо если с ладонь, при появлении Дуремара, она так завиляла хвостом, что тот пропал из виду. Она прыгала на своих тонких лапках, норовя лизнуть его в лицо, пока Дуремар опускался рядом на корточки и доставал еду. — Будет, ну будет тебе, Пустолайка! — он вроде и отмахивался от ласки собаки, а вроде и не очень активно. — Вот, поешь лучше, смотри, что я тебе принёс! Кусочек ветчины он дал ей с ладони, вызвав довольное повизгивание и облизывание этой самой ладони. Погладив псинку, Дуремар принялся вставать. Пустолайка тут же оставила обнюхивать еду, шагнула к нему и заскулила. Она делала так каждый раз, когда он уходил. — Не могу я взять тебя, малышка, не могу, — каждый раз эти слова давались всё тяжелее. — Квартирная хозяйка выгонит, если узнает. И в аптеку тебя не отнести. Он уже давно пытался найти Пустолайке хозяев, но пока безуспешно. Где их искать? Среди посетителей аптеки, разве что. Но это всё были люди ненадёжные. Никто не казался достойным, чтобы доверить ему малютку. Пару раз Дуремар думал даже о Карабасе… Артемон, наверняка, не тронет. Что ему, принцу, это недоразумение, но что-то мешало. Всё же, Дуремар радовался такой вот искренней радости собаки, и не хотел, чтобы она признала хозяином кого-то другого. — Давай, малышка. Поешь как следует и прячься! Смогу, вечером тебя ещё навещу. Стараясь не оборачиваться на всё более отчаянные взвизги, Дуремар решительно удалялся от болота, держа путь с своей аптеке. За ним Пустолайка не побежит, знает, что это запрещено. Он знал, что она живёт в норе, вырытой каким-то более крупным животным, и не пропадёт, раз продержалась совершенно одна так долго, но всё же… Сердце Дуремара каждый раз было не на месте, когда он уходил. Даже работа плохо помогала отвлечься. Но всё же — помогала. Дни потянулись за днями. Барабас больше не вызывал, новых заданий пока не давал. Пустолайка успешно пряталась на болоте, аптека работала и приносила какой-никакой доход, на который можно было позволить себе пару бутербродов за день и стакан горячего сладкого чая. Жизнь продолжалась. А у Карабаса она била ключом! Дуремар иногда проходил мимо, когда тот давал представления на улице. Но это были короткие номера для затравки. Чтобы показать зрителям кукол и кусочки пьес, и тем заманить уже в театр, на настоящее длинное представление. В театр Дуремар не пошёл бы ни за что. Во-первых, ему было бы денег жаль, на цену за билет он мог полмесяца мясо есть и ещё Пустолайке останется. Во-вторых, он смотреть не мог на этих кукол. И слышать их. На улице, при свете для, под множество других звуков, это было не так ужасно, да и смотрел Дуремар больше краем глаза, просто чтобы убедиться, что Карабас доволен. Судя по всему, он был не просто доволен. Он был фантастически счастлив. Мальвина постепенно становилась его новой звездой и любимицей публики. Стоило девочке выйти из-за занавеса, вся толпа, от детей до стариков, начинала кричать, топать, хлопать, свистеть и всячески выражать восторг. Синеволосая фея останавливалась, будто сомневаясь, что это в её честь такие овации. Осматривалась вокруг, чуть прикрыв глаза. Дуремар ясно видел, как она дышит. Как колышется её грудь ровно в том же движении, что напугало его в первый раз. — Ах! — восклицала она, и это её «Ах» разносилось над всей толпой, звонко и чисто, вызывая у народа ещё больше эмоций. Мальвина ходила вдоль занавеса, улыбалась, придерживая пышное платьице обеими руками, бант качался на её голове, и Дуремар видеть не видел лесок от неё до скрытых навесом рук Карабаса. Поверить не мог, что это просто игрушка. И наверняка в это не верили и зрители… На спектаклях буквально яблоку негде было упасть. Дуремар убедился в этом однажды, проскользнув в здание уже в самом конце представления. Судя по всему, это была обещанная Карабасом драма о несчастной любви. На сцене лежал растерзанный и неподвижный Пьеро. Его лицо было белее, чем обычно, а тёмные глаза, остановившись, смотрели прямо в зрительный зал и куда-то за пределы этого мира. Мальвина горько рыдала над ним, заламывая руки. А вместе с ней рыдал весь зал. Рыдали билетёры, оставившие свои посты, благодаря чему Дуремар и сумел войти незамеченным. Чуть в отдалении стоял Арлекин. Вместо привычной алой полумаски его лицо скрывала чёрная, а в руке он держал пистолет. Огромный, почти в половину его роста, но не смешной-бутафорский, а вполне себе пугающий. — В последний раз вам говорю, — рассёк воздух злой голос куклы, — или вы пойдёте со мной и будете исполнять все мои пожелания, получив взамен и богатство, и славу моей жены, или умрёте сейчас, здесь, рядом с вашим избранником! Из глаз Мальвины сияющими горошинами катились слёзы. Дуремар вспомнил, как мастер кукольник рассказывал ему о специальной смеси на основе глицерина, которую он разработал для кукольных слёз, но люди явно верили, что кукла-марионетка плачет по-настоящему. Верил и Дуремар. — Никуда я с вами не пойду! — воскликнула девочка, обхватив ладонями лицо Пьеро и пытаясь заглянуть ему в глаза. — Пьеро! О, ответь мне, Пьеро! Пожалуйста! — Она гладила его щёки, волосы, давилась слезами и словами, а Арлекин медленно поднимал пистолет и целился в неё. — Последний раз предлагаю вам! Вставайте и идите сюда! Зал гудел и шептался. Нет, что-то должно произойти. Как-то это должно разрешиться счастливо для их любимицы… — Подите прочь, вы мне против… Мальвина не договорила. Раздался хлопок, означавший выстрел, и она повалилась на сцену, рядом с Пьеро. По светлому платьицу на её груди начало расползаться алое пятно… Дуремару объясняли технологию и этого, но вспоминать её сейчас он не мог. Он ринулся тогда из зала, а судя по крикам, часть зрителей на полном серьёзе рванули к сцене, спасать девочку и разорвать Арлекина. Вечером того же дня Дуремар встретил Карабаса в кабаке. Тот хохотал и принимал уже не весть какую кружку от поклонников. Впрочем, увидев Дуремара, шагнул к нему, хлопнул по плечу. — Каково?! Ты ведь видел, что мы сегодня устроили, а? Да мне там чуть зал не разнесли! Как мою девочку любят, как мою пьесу… Дуремар кисло улыбнулся. — Неужели она в этой пьесе действительно умерла? — голос чуть дрожал. Он вспоминал, как в последние мгновения взгляд Мальвины остановился на нём, а губы будто пытались выговорить «Помогите!» — Разумеется умерла, ещё бы! — Барабас в три глотка осушил кружку и взялся за следующую. — И будет умирать, ещё не раз! Не всё же ей в «долго и счастливо» играть. Дуремар покачал головой. Но почти тут же… Почти тут же вдруг схватил Карабаса за руку, в которой тот держал ещё две полные кружки пива, и потащил к дверям. — Что? — не понял тот. Объяснять времени не было. Дуремар очень надеялся что ему показалось. И алые всполохи за окном, и запах… запах дыма. Но когда они оба выкатились из кабака, понял, что не показалось. Похоже, не его одного куклы Барабаса пугали своей… живостью. Карабас заорал раненым бизоном. Его кукольный театр полыхал. Весь, от фундамента до самой крыши. Швырнув кружки на землю, Карабас рванул туда. К своей пылающей мечте. К своим гибнущим куклам. Друзьям. Актёрам. Уникальным, неповторимым творениям. Дуремар не успел вспомнить, как рванул за ним, уронил, рухнул на спину, прижал к земле. Там уже ничего нельзя было сделать, ничего спасти. Только друга. Только самого Карабаса. Не дав ему ворваться в этот огонь… Дуремар услышал вой пожарной сирены. Но крик, вой, Барабаса рвал ему барабанные перепонки сильнее. И душу.