Обманчивый блеск золотого ключа

Домик старьёвщицы и правда походил на панцирь черепашки. Как, впрочем, и она сама, сидящая на пороге в кресле качалке. Ни дать ни взять — черепашка качалась в своём панцире. Очень старая черепаха, если быть точнее. Когда Барабас и Дуремар добрались до неё, никаких следов Кота и Лиса около домика не наблюдалось. Или те уже расспросили старушку Тортиллу, или, по какой-то причине, не добрались сюда. — Доброго дня, почтенная леди, — начал Дуремар и поклонился Тортилле. А Карабас думал, как он мог столько лет не обращать на неё внимания. Не замечать столь колоритный типаж! В его голове постепенно собирались персонажи будущей пьесы. Был уже главный её герой — Буратино. Скажи кто Барабасу два дня назад, что не про своих любимцев драгоценных сочинять будет, не про Мальвину, Пьеро и Арлекина, а вот про это деревянное недоразумение с ногами на шарнирах, которые мастер никак прикрыть не надумал. К Буратино добавились два пройдохи, Кот и Лис. Или… наверное, всё же, лучше Лисица. Да, из парочки полицейских куда колоритнее тот рыжий с режущими глазами, но если у него и ум такой же острый, как и взгляд, лучше не рисковать. Признает себя в виде куклы, хлопот не оберёшься. С представителями власти лучше быть в хороших отношениях. Так что, решено. Пройдохами будут Лисица и Кот. Лисице нужно будет подобрать такие глаза, чтобы прям ах! Туповатый Кот едва ли что сообразит. А рыжий едва ли признает себя в даме. А теперь, Карабас увидел ещё одного важного персонажа своей пьесы. Мудрую черепаху Тортиллу. Которая живёт уже так давно, что никаким страстям человеческим её не пронять. Всё она уже видела, всё знает. Но она же и владеет дивным сокровищем, которое очень хотят заполучить все персонажи, и которое приведёт к какому-нибудь чуду простодушного героя, который и не помышлял ни о чём таком. — И тебе не хворать, Дуремар, — ответила Тортилла, и глянула из-под чепца с огромными оборками на Барабаса. Голос её, к удивлению Барабаса, не был старчески-дребезжащим, а ясным и звонким. Как у оперной певицы на покое. — Кто это с тобой? А, вижу… Мастер кукольных пьес, директор кукольного театра. Как вас называют, запамятовала. — Карабас Барабас, к вашим услугам! — Барабас тоже поклонился и даже изобразил что-то вроде реверанса, размахивая рукой с воображаемой шляпой. Тортилла хмыкнула. — Что же привело столь почтенных господ к скромной старьёвщице? Вот скромной эта старьёвщица называла себя зря. Даже с улицы было видно, что немаленький такой дом забит разными диковинками весь, сверху до низу. Что-то свисало с потолка, что-то теснилось на полу, а уж стен не было видно за ящичками, шкафчиками, тумбочками и прочим, где только можно было что-то разложить, распихать, утрамбовать. Было совершенно непонятно где и как там помещается сама хозяйка. — Привело нас весьма странное дело, — Карабас решил, что беседу о своих делах всё же должен вести он, хотя Дуремара, Тортилла наверняка послушала бы охотнее. Всё же, он единственный на их городок аптекарь, а она — старая дама. Наверняка часто прибегающая к его услугам. Дуремар будто понял желание Барабаса, и чуть отошёл в сторону, чтобы не стоять между ним и Тортиллой. Тортилла же в свою очередь устремила взгляд на Барабаса, и тот увидел, что хотя лицо у неё ровно такое, какое может быть у ровесницы города, взгляд крохотных карих глаз строгий и ясный. С такой дамой лучше не юлить, а изложить всё, как есть. — Скажите, почтенная. Вы ведь многих в этом городе знаете? — начал Барабас. — Я знаю всех, — был ответ голосом, полным достоинства. — Я приехала сюда совсем юной девочкой с первыми переселенцами, что потом построили этот город. Я помню, как были вырыты первые ямы, заложены первые камни, посажены первые деревья… Мой отец и мой дед были первыми его жителями. Все прочие рождались, росли и женились на моих глазах Нет, Барабас предполагал, что Тортилла самая древняя жительница города, но чтобы настолько… Городу недавно справляли столетний юбилей, неужели ей больше? — В те годы я была резвой прелестницей, в цветастом платье, зелёном переднике, и тугими косичками. Сейчас трудно в такое поверить, верно? Карабас кашлянул. С комплементами для дам у него было туго. Не умел раньше, не стоило начинать сейчас. — А шарманщика Карло вы знаете? — Бывшего шарманщика, хотите вы сказать? — в голосе Тортиллы зазвучала неподдельная печаль. — Продал он недавно свою шарманку. Если интересно вам, господа, мне же и продал. — Она сделала приглашающий жест на дверной проём за своей спиной. — Если желаете, могу показать. — Нет, благодарим. Мы вам верим. А почему продал? — Потому же, почему и все свои вещи продают. Перестают в них нуждаться. Что прежде любили, как дорогое сердцу, однажды становится в их глазах хламом. Тортила вздохнула. — Вы думаете, я из ума выжила, потому и заполнила свой дом всяким мусором? Посмотрите вон туда, любезнейшие. Видите ту чашку, расписанную розовыми цветами. Знаете что это? Это настоящий китайский фарфор. Сервиз, из которого эта чашка, был сделан когда ещё не только города нашего не было, а когда нашей благословенной Италии ещё не было. — Ну так уж не было… — встрял Дуремар. — А вон та супница? — Тортилла его как не услышала. — Когда в последний раз вы ели суп из супницы? — в голосе старьёвщицы зазвучал настоящий гнев. — Повадились все есть не дома, а в трактирах, забегаловках каких, всё на ходу. Едите пищу, что не мать вам приготовила, не жена. А супница! Едали ли вы когда-нибудь, Карабас, суп из вот такой вот супницы, которую вносит в зал мама, ставит на стол. На столе накрахмаленная парадная скатерть, конечно же. Снимается крышка, и на всю столовую разносится аромат свежайшего куриного супа. Из домашней же курицы, что ещё утром клевала крошки. С домашней же лапшой, что дети помогали… — Мы поняли, уважаемая госпожа, — Карабас снова изобразил поклон с несуществующей шляпой. — Ничего вы не поняли… Я не собираю мусор, потому что из ума выжила. Я спасаю эти вещи. Дорогие, редкие. Сейчас таких не найти! Ни за какие деньги не купить! Как делали раньше? На века, не десятилетия. Чтобы от дедов к внукам переходили. Как кружка эта. Столетия пережила. А сейчас? Глины намесят, тяп-ляп слепят, на второй день разобьют. И грустить не о чём, вон в овраге глины достаточно, новые слепи… Барабас глянул на Дуремара, как бы мысленно спрашивая, допустимо ли прервать старьёвщицу снова, не обидится ли ещё сильнее? — Вещи сейчас деньгами меряют. Но и хотя многие мои приобретения действительно бесценны, мне они дороги своей историей, долгой жизнью, таким исполнением, которого сейчас уже нет. И не будет. Я не просто собираю их, я их храню, берегу, отдаю дань уважения. Потому и скриплю до сих пор. Не я — оттащат это всё на помойку, не поморщатся. А ведь тут… — Можно узнать про Карло, всё же. Пожалуйста, госпожа Тортилла, — теперь уже поклонился Дуремар. — Мы не хотим быть невежливыми, но у господина Карабаса горе. Сгорел его театр. Вы наверняка дым видели. И Карло этого подозревают в поджоге. — Поджоге? — Тортила замолчала и задумалась. — Хм… не хочу возводить напраслину на человека, но должна сказать, господа, что шарманку свою он мне не за деньги продал. Откуда у меня деньги-то? Едва появятся, тут же трачу на какую-нибудь древнюю красоту… Обменял он у меня шарманку свою на персидское масло для светильников. Нет тому равных ни на востоке, ни на западе. Рецепт утерян давно, или же скрывается. А только капля этого масла горит так, что не потушишь. Ничем не потушишь, пока само не выгорит. И если вылить бутылочку там и сям в том же театре, а потом в укромном месте в лужицу маслица спичку бросить… Барабас посмотрел на Дуремара. — Едва ли это совпадение… А где он сейчас, не знаете? Тортилла какое-то время не отвечала. — Не гоже о таком рассказывать, господа. Но чувствую я перед вами вину, хотя и не виновата. Ищет Карло, давно уже ищет, дверцу одну заветную. — Какую дверцу? — спросили Барабас и Дуремар хором. — Как я уже говорила, город этот весь при мне строился. И человек один, также как и вы, Барабас, театром был увлечён, и тоже кукольным. С марионетками. И построил он чудный театр, но скрыл его до поры от глаз людских. Потому что жадными и злыми стали люди. О деньгах и выгоде только и думают. Но если найти дверцу заветную, за которой театр этот скрыт, то, давая представления, озолотиться можно. Потому что театр этот такое чудо, которого и вы, Барабас, не видели. — И вы знаете, где эта дверца заветная? — Конечно, знаю. Только обещала я мастеру тому, что никогда и никому не расскажу. Кто достоин будет, тот сам и найдёт. А я до поры ключик храню, от дверцы этой. И отдать его должна была тому, кто дверцу и отыщет. Уж как Карло меня убеждал уговаривал ключик ему показать, хотя бы… — Тортилла хмыкнула. — Я ему позволила поискать. Лежит, дескать, где-то. А где — я и запамятовала. Искал, а как же… Но отступился пока. — Дверцу ищет, значит, а сам мой театр жжёт? Заранее от конкурентов избавляется? — Карабас сжал кулаки. — Ну, Карло! Если только правда это! Госпожа Тортилла! Не спрашиваю, где дверца, ладно, пусть достойный найдёт, но где этот Карло быть может, не можете подсказать? Очень уж хочу с типом этим за масло то горючее поговорить! За кукол своих! Да за мечту, на которую жизнь положил! Тортилла ещё чуть помолчала. — Я так вам скажу, господа. Иногда то, что ищите вы за тридевять земель, прямо у вас под носом и находится. Если бы Карло больше своё сердце слушал, может и уловил бы… Карабас подождал, но продолжения не последовало. — Что ж, и на том спасибо. Ещё вопрос, почтенная. Двое полицейских к вам забегали? Один на лиса похож, другой на кота. — Забегали, как не забегать. Тоже Карло искали. Я удивилась ещё, что они по городу бегают, а домой к нему и не заглядывали. Барабас сделал пару шагов назад. — А ведь верно. Мы тоже не заглядывали. В голову не пришло. Уверен был, что Карло в бегах. Но где он живёт, подскажите? — Я знаю, где он живёт, — Дуремар взял Барабаса за рукав. — Почтенная Тортилла и так нам сказала достаточно. Старьёвщица кивнула. — А ключик, он точно не нашёл? Вы после его ухода проверяли? Барабас увидел, как сжалась старческая ладонь, обхватывая кармашек на переднике. — Точно, господа. Он так глубоко запрятан, что проще все вещи уронить, чем до него достать. — Понятно. Спасибо. Не смеем тогда вас больше беспокоить! — это Барабас уже говорил на ходу, увлекая Дуремара за собой. — Ну, Карло! Ну, если это ты! Будет тебе такая дверца, к такому счастью! К такому горячему и жаркому, что никакому персидскому маслу не снилось! Скорее, друг мой! Скорее! Эх, жаль этих полицейских не опередить уже. Но — вперёд!