Непрожитая жизнь

Настроение у Артура этим вечером ни к черту. Во-первых, три дня назад сломалась его кофемашина, а это значит, что снова придется тратиться на кофе из автомата на первом этаже госпиталя. Денег у него почти в обрез (и это вторая причина для плохого настроения), а зарплата поступит на карту только в конце недели. В-третьих, чертовы волосы торчат во все стороны и бесят. Его сестра сказала, что кудрявый метод — спасение для таких как они, но он смотрит на себя в зеркало после часа, проведенного в ванной, и понимает: не спасся. Сгинул на полях сражений с собственными кудрями, проиграл эту битву по превращению разнокалиберных завитков в упругие сексуальные локоны из рекламы. Артур вздыхает скорбно и достает белый флаг побежденного в этой волосяной войне — тонкую тканевую резинку — и закручивает с ее помощью свой обычный низкий пучок. Резинка не белая на самом деле, а коричневая, под цвет волос, и Хью постоянно подтрунивает над ним, говоря, что это скучно. Его парень считает, что необязательно покупать резинку того же цвета, что и волосы, а еще его парень говорит… Вот черт. Его парень уже не его парень. Да, на самом деле причина для плохого, просто ужасного настроения по большому счету у Артура всего одна — позавчера его бросил Хью. Ну то есть это сам Артур его прогнал, но Хью учудил, конечно! Взял и сделал ему предложение — каково? Жить с ним было чудесно. Чудесно было в единственный выходной просыпаться раньше Хью на несколько бесконечных минут и все их тратить на то, чтобы любоваться его изящным профилем в теплых лучах солнца, протискивающегося сквозь плохо задернутые шторы. Чудесно было помогать ему с экзаменами и тестами, которые всегда легче давались Артуру, закончившему медицинский годом раньше. Но самым чудесным было возвращаться домой после ночной смены в среду. Жизни Артура и Хью, делящих на двоих постель, квартиру, быт, да и в целом существование, комичным образом пересекались дольше чем на час-другой с его короткими «как дела?», «еда осталась?» или «увидимся» исключительно в среду утром. Артур работал медбратом в Центральной больнице Королевской Гавани, а в выходные — тоже ночами — брал дополнительную работу в качестве специалиста по уходу за паллиативными больными. Хью же, наоборот, был занят днем и вечером. Но в среду… В среду у Хью не было ни занятий, ни работы. Когда Артур возвращался домой в половину девятого утра, его парень, полусонный, со взлохмаченными волосами и голым торсом, но всегда — всегда, даже в тридцатиградусную жару — в любимых мохнатых тапках в виде огромных котов, готовил ему завтрак. И Артур ел этот завтракоужин, силясь не уснуть после ночного дежурства, хотя очень хотелось. А потом они смотрели фильм, и он снова пытался не уснуть, потому что в следующий раз вот так рядом, в обнимку, они могли бы посидеть только через неделю. А потом Хью всегда предлагал ему «поспать уже наконец!», но Артур каждый раз отвечал на это одинаково. «Я хочу тебя», — говорил он, и это было чистой правдой. Спать, конечно, хотелось ужасно, но жить хотелось еще больше. Жаль, что чтобы на эту жизнь заработать, приходилось ее саму, в общем-то, пропускать. Артур любил среды. И Хью он тоже любил. Но жениться спустя год после знакомства? Нет. Он не был готов на то, что обязательно принес бы в его жизнь брак с мужчиной. Проблема была в том, что никто из окружения Артура даже не знал, что он гей. Два дня назад Хью сказал, что ему надоело жить на паузе, жить в вечном ожидании чего-то — так, кажется, он выразился. Тем утром Хью попросил его наконец сделать выбор — любить или продолжать бояться. Гадкий липкий страх тут же окутал Артура паучьим коконом, отдаляя от Хью как-то сразу и резко. Он любил его, любил, но… Что скажет мать и отец, если признаться? А бабушка, а сестра? Нет, о своих страхах Артур рассказывать не стал. После короткой перепалки он только гордо вздернул подбородок, желая показать, что ничего он не боится, и сказал, что выбирать не станет и вообще просто-напросто не видит себя в браке с Хью. И вот Хью больше нет в его жизни. Ни его зубной щетки, ни тапок в виде котов, ни умной (тупой на самом-то деле) колонки, с которой тот любил поболтать поутру, ни навязчивого аромата парфюма по утрам в ванной. Артур думал, что ненавидит эти духи. Артур ошибался. Ничего. Зато у него есть любимая работа, а еще… Да, работа любимая у него есть. Прекрасная работа, прекрасные любимые пациенты и коллеги. Он повторяет это как мантру, как аффирмацию, пока едет в автобусе шесть остановок от их — его теперь, только его — дома до госпиталя. Кивает администратору за стойкой и поднимается на девятый этаж. Палата класса «люкс» встречает привычным запахом лекарств, теплым приглушенным светом единственной лампы, стоящей на прикроватном столике, писком кардиомонитора и мерным тихим похрапыванием, доносящимся из кресла, расположенном в углу возле окна. — Миссис Таргариен, — шепчет Артур, и женщина в кресле тут же откидывает плед, который укрывал ее ноги, и резко встает, вытягиваясь струной, будто не спала вот только что, дежуря у постели медленно угасающего супруга. — Здравствуйте, миссис Таргариен, — повторяет он. — Артур, мы ведь договорились! — Пожилая леди оправляет строгую юбку-карандаш и улыбается так, будто готова позировать лучшему фотографу для самой лучшей семейной фотографии в этой помятой блузке и с растрепавшимися косами, забранными в высокую прическу. — Для тебя — просто Фло. — Фло, — тупо повторяет он, не в силах не поддаться очарованию этой милой женщины. Он и сам не может сдержать улыбки, потому что знает: ее улыбка ему — это не дежурная вежливость богатой аристократки, которая забудет его имя как только выйдет отсюда. С Флорис Таргариен он знаком всего неделю, но уже знает — она является одной из самых приятных и светлых людей в его жизни. Фло и есть. — Он сегодня плохо спит, — говорит Фло, хмуря брови и поворачиваясь туда, где на больничной койке лежит ее супруг, — стонет, бормочет что-то… у меня нехорошее предчувствие… — Не волнуйтесь! — твердо произносит Артур и берет леди за руку, — все будет в порядке, я здесь, и я прослежу, чтобы ваш муж ни в чем не нуждался. Вы можете спокойно ехать домой. Отдохните, Фло. — Я… — она мнется, поглядывая то на постель, то на дверь в палату. Артур наблюдал это сотни, если не тысячи раз за недолгие два года, что помогает паллиативным больным в их последние месяцы, недели и дни. Он знает, как тяжело приходится родственникам, которые разрываются между собственной жизнью и обязательствами перед теми, кого любили когда-то, а теперь просто вынуждены ждать, когда смерть заберет их. — Я обо всем позабочусь, — говорит он тоном, не терпящим возражений, продолжая держать Фло за руку, — вы можете идти. И она уходит. Ее прощальная улыбка ему больше не радостная и широкая, теперь она еле различима в уголке рта — благодарная за понимание и отсутствие осуждения. Ночи Артура в паллиативном отделении — это всегда рутина. Его пациенты почти не говорят, почти не просят ни о чем, не докучают разговорами и не причиняют неудобств. Всю работу выполняют врачи и медбратья, его коллеги, днем, а ему остается просто присматривать, дать попить воды при необходимости, поправить подушку, позвать дежурного врача, если потребуется, сказать изредка «все в порядке», мозолью вросшее в язык, и… все. Иногда Артуру даже неловко оттого, что за сидение в кресле и чтение профессиональной литературы он получает больше, чем за полноценные дежурства четырьмя этажами ниже в свои обычные смены. Конечно, иногда он просто спит. Он уже привык к приглушенному звучанию приборов и почти никогда не может прочесть больше тридцати страниц за ночь. Сегодняшняя ночь не похожа ни на одну из предыдущих. — Я просто испугался тогда. Тихий, едва различимый за писком кардиомонитора голос вырывает Артура из тревожного неспокойного сна. Еще с минуту он не может понять, кому принадлежит этот надтреснутый, усталый голос. — Тебя испугался. Артур стреляет глазами в сторону пациента и видит, что тот лежит и смотрит в потолок. Серое сухое лицо не выражает ничего, кроме усталости и смирения, а единственный здоровый глаз широко раскрыт. Он поднимается с места, откладывая книгу, лежавшую на коленях, и в три шага оказывается у изголовья постели. — Э-э-эй, — тянет он бодро и почти вопросительно, улыбаясь и стараясь поймать взгляд, все так же обращенный в потолок, — мистер Таргариен, привет! Бояться меня не нужно. — Я испугался. Вот и выбрал не тебя, — продолжает мистер Таргариен, не слыша его и не видя. Что? — М-м-м… Меня выбрала ваша жена, миссис Таргариен, — снова пытается Артур, и это, кажется, срабатывает. Старик поворачивает голову в его сторону, и понимание мелькает на его морщинистом лице. — Флорис? — Да! Именно! Мы встретились неделю назад — меня тогда собеседовала она и ваша старшая дочь — теперь я — ваш помощник. Вы можете не волноваться ни о чем, мистер Таргариен, если что-то нужно, я с радостью… — Флорис, — прерывает его скрипучий голос, не давая договорить. — А помнишь, как она чуть не застала нас с тобой в том старом летнем домике на озере? У Артура в арсенале много фраз. Он эмпатичен, профессионален и просто-напросто добр. Но каждый раз, когда что-то идет не по заранее известному плану, он теряется и не знает, что говорить. Какой еще летний домик? Он не был ни в каком летнем домике. Он не знает, что сказать, а потому молчит. — Люцерис? — снова спрашивает старик, и его рука начинает медленно шарить по тонкому одеялу, ища то, чего там нет и не было. — Эймонд? — отчего-то отвечает Артур, напрочь забыв, что обращаться по имени к пациентам строго запрещено. — Зачем ты здесь? Почему? Я ведь подвел тебя тогда. Наверное, Артуру следует позвать дежурную медсестру. Нет, не наверное — совершенно точно. Мистеру Таргариену вколют успокоительное, он уснет, а Артур сможет спокойно вернуться к чтению или сну. Но Артур совершает ошибку — или самую правильную вещь в своей жизни — он присаживается на стул возле кровати и говорит медленно и спокойно: — Ничего подобного, Эймонд. Вовсе ты меня не подвел. Хочешь пить? Эймонд хочет. Артур наливает воды в стакан и дает ему напиться, аккуратно придерживая под затылком. Левая глазница, пустая и запавшая, смотрит прямо на него, тогда как правый здоровый глаз вращается непрерывно, осматривая палату так, будто видит впервые. Или он видит вообще не палату? — Спасибо, Люк, — говорит Эймонд, когда его голова вновь опускается на подушку. — Я ведь боялся, что ты будешь меня ненавидеть. Артур подбирает слова, но успевает только покачать головой, как его подопечный продолжает: — Я помню то лето. Домик на озере, который мы сняли вдвоем… Я не помню многого, все позабыл, — короткий скрипучий смешок, извиняющийся будто, вырывается изо рта Эймонда, — а тот август и нас в нем помню. Слышишь, Люцерис? Люцерис слышит. Артур слушает. Долго и не вмешиваясь. Слушает о необычайно холодном лете, которого не знали в Королевской Гавани лет тридцать. О том, как жарко было ночами, несмотря на остывший камин. О родинках на загорелой спине и темных кудрях на белых подушках. О тонких запястьях и крепких ногах, обнимавших, отказываясь отпускать. О неделе, которая разделила жизнь двойной сплошной и которая вместила больше самой жизни. О девушке с длинными косами и проницательными карими глазами, под пристальным взглядом которых становилось так страшно, так страшно! О других глазах — голубых, полных слез, смотрящих на цветок в петлице свадебного костюма. О письме, полученном спустя год после свадьбы. О лжи, что его разорвали, не прочитав. О гадком липком страхе, циркулирующем по венам, не дающем передышки даже во сне — о, как же Артуру знаком этот страх. — Я соврал тогда, что не читал твое письмо, Люцерис. Понимаешь? — Люцерис понимает. Кивает. — Я даже написал ответ потом. Устал мучиться. Я его отправил, но письмо вернулось ко мне. Это было ужасно — потерять тебя вот так, даже не знать, где ты… Ужасное чувство. Я помню его, будто это все было вчера — наш последний разговор. Твои слезы, мою ложь, что больше не люблю, твой поцелуй и твою разбитую мною губу. Все помню. И свое отчаяние, когда понял, что ты уехал, тоже помню. Да, будто вчера было… Эймонд замолкает надолго и закрывает глаз. В какой-то момент Артуру кажется, что тот уснул. Он встает со стула, не находя в себе сил оставаться на месте, и ходит по палате, измеряя пространство от стены до окна пятью широкими шагами. Туда-обратно, туда-обратно, туда-обратно. Артур не понимает, почему так стучит сердце, почему жжет глаза и трясутся руки. Он видел столько стариков, умирающих, выживших из ума, сколько нет цветов в пышном саду его матери. Он слышал последние слова своего деда, полтора года назад проигравшего борьбу с раком, он держал его за руку, пока тот морщился от боли, с которой уже не справлялось ни одно лекарство, он видел, как плачут бабушка и мать. Так почему же, почему сейчас от сбивчивого рассказа незнакомца, которого он видит пятый раз в жизни, так болит в груди? На самом деле, Артур понимает, почему. — А может, и правда оно все вчера было, а, Люк? — внезапно продолжает Эймонд, и Артур снова садится на стул. — Может, только день и прошел, и ты вернулся ко мне? Ты только прости меня, Люцерис, любимый… Если только сможешь, прости, что тогда от тебя отказался. Я был таким трусом. У Артура в арсенале много фраз. Он эмпатичен, профессионален и просто-напросто добр. Но каждый раз, когда что-то идет не по заранее известному плану, он теряется и не знает, что говорить. Не знал. До этой ночи. — Да брось, Эймонд, — решительно произносит Артур, и голос его не дрожит ни от сомнений, ни от зашкаливающих эмоций, несоразмерных с происходящим этой ночью. — Никакой ты не трус. Думаешь, почему я здесь? Потому что тогда ты все сделал правильно. — То есть… как это? — не понимает Эймонд. Он так напрягается, что от усилий начинает мелко трястись голова. — Я что же, получается, все же выбрал тебя? Но… я этого не помню. — Ничего страшного, это бывает. Не помнить чего-то — не страшно. Я буду помнить. За нас двоих буду. Счастье — неизмеримое, чистое, изменяющее уже знакомые черты, трансформирующее самую суть человеческого существа — разливается по сухому морщинистому лицу старика, и он хватается за его руку, как за спасительный трос. — Так я не струсил тогда, Люк, а? — спрашивает старик, и Артур сжимает тонкую руку, покрытую кожей-пергаментом, решительно и крепко. — Не-а. Не струсил. Ты был таким смелым, Эймонд. Самым смелым человеком на всей земле. Ты и сейчас такой, только уставший сильно. Нужно поспать. Хорошо, Эймонд, сделаешь это для меня? Эймонд кивает — хорошо, сделаю — и закрывает глаз, а по его лицу продолжает течь счастье. Это счастье не спутать ни с чем. Наверное, с этого самого дня Артур больше не может говорить о себе, как о профессионале, он нарушил все правила, что только мог. Но ему это совершенно неважно. Он смотрит на лицо своего пациента — такое умиротворенное, светлое и помолодевшее вмиг лет на десять, — и достает телефон из кармана форменных брюк. Утирает слезы, которые против воли текут по щекам. Набирает: «Встреть меня в восемь у главного входа. Пожалуйста. Надо поговорить» И усаживается в кресло. Мистеру Таргариену от него больше ничего не нужно, да и что еще он способен ему предложить. Часы показывают почти шесть, за окном занимается рассвет, и Артуру вдруг становится холодно под плюшевым клетчатым пледом, оставленном Флорис в больничной палате. Хью не отвечает на сообщение, спит, конечно, но он твердо решает дождаться ответа, а пока ждет, сам раздумывает над вопросами, которыми до этого дня никогда не задавался. А кто будет сидеть у его постели, когда он станет больным стариком? Будет ли это тот, кого Артур хотел бы видеть, или тот, кем он просто постарается заткнуть дыру в душе? В уме ли он встретит смерть, помня обо всем, что было в жизни — хорошем и плохом? Станет ли жалеть о чем-то? Он все смотрит на экран телефона, будто это заставит Хью где-то на другом конце города проснуться раньше и примчаться по первому зову. Да, может, он вообще не приедет! Глаза почти невозможно держать открытыми — он так чертовски устал сегодня. И вообще просто устал. Артур решает, что сможет подождать ответного сообщения и с закрытыми глазами, а потом… Р-раз! Дощатый пирс, лесное озеро, дым из трубы на черепичной крыше, туман такой, что от Хью, стоящего у самой кромки воды, осталось только пятно ярко-зеленой толстовки. — Холодно, пойдем в дом, — говорит ему Хью, пряча руки в карманы и поеживаясь, пока в нос Артуру забивается аромат хвойного леса, земли после дождя и любимого парфюма его парня, который он сам на дух не переносит. — Погоди, — отвечает Артур, — дай подышать еще. Он подходит к Хью, обнимает его, зарываясь носом в шею, где концентрация ненавистного парфюма зашкаливает, и понимает, что никогда не должен отпускать. Он стоял бы так вечно — плевать и на промозглую погоду, и на вновь собирающийся дождь. Вот только в левом ухе пищит противно, и это до ужаса портит момент. — Хью, это у тебя? Выключи. — Он морщится от того, насколько звук мерзкий и громкий, но его парень только улыбается грустно. — Не-а, это у тебя. Линия ровная. Мне жаль, детка. Мерный гул наполняет окрестности, заползает внутрь туманом и холодом, рябью проходится по озерной глади, пока он пытается понять, что за ерунду говорит Хью. Линия ровная? Ровная линия. Линия… Артур распахивает глаза, и в виски стреляет болью, а сердце заходится от резкого пробуждения. Линия на кардиомониторе, действительно, ровная. Такая же, как выражение лица того, кто хотя бы в последние часы жизни обрел немного счастья, которого так сильно испугался полвека назад. Спустя пятнадцать минут, когда формальности улажены, а его помощь больше не нужна, он стоит на первом этаже возле кофейного автомата и не может выбрать, какую кнопку нажать. В голове звенит то ли тишина, то ли отголоски ровной линии. Не получается ни думать, ни не думать. У ресепшена нерешительно переминается с ноги на ногу какой-то старик. Артур видел его мельком, когда шел к автомату, а теперь он слышит позади себя негромкий спор пожилого мужчины с администратором. Это странно, ведь еще даже нет восьми часов, и госпиталь закрыт для посещения до девяти утра. Латте или капучино. Латте или капучино. Латте или капучино. Артур слышит громкий вздох и спиной чувствует, как на выдохе опускаются плечи Лизы. Лиза — самая добрая из всех администраторов, работающих у них, она сейчас выпишет старику пропуск и впустит его, несмотря на ранний час. А, может, какао? Какой ему кофе в восемь утра! — Лю-це-рис. Через «е», да, вот так. Ве-ла-ри-он. Его палец застывает над круглой потертой кнопкой, и в наступившей тишине он слышит только клацанье длинных ногтей Лизы по клавиатуре, а сразу после — полное благодарности быстрое «спасибо, спасибо огромное». До Лизы еще не дошла информация о смерти одного из многочисленных пациентов, а потому она вручает пропуск посетителю, говорит «9 этаж, из лифта налево, палата 117», и пустой холл снова окутывает тишина. Эта тишина хуже звука ровной линии на мониторе. Эту тишину невозможно вынести, и он забывает о кофе и стремительно несется к входной двери, туда, где в такой час уже вовсю гудят автомобили, гомонят птицы и перекрикиваются между собой водители только что прибывших скорых. Уже у двери Лиза окликает его, удивленная тем, как резко он сорвался с места, но он не останавливается. Артур бежит туда, где на парковке, среди скорых и служебных машин видит знакомый бьюик, к двери которого бедром прислоняется… — Хью-ю-ю! Он орет так, будто они не виделись не два дня, а два года, и Хью вздрагивает, отрываясь от автомобиля и расцепляя руки до того сложенные на груди. — Артур, — начинает Хью, явно уверенный в том, что на подлете к нему Артур обязательно остановится, но он врезается в него на полном ходу, припечатывая обратно к машине, и потоком, перескакивая с мысли на мысль, не заботясь о том, как это все звучит и выглядит, тараторит: — Я за тебя выйду, я согласен. Я люблю тебя, Хью, люблю так сильно, что больно. Я такой трус, прости меня, пожалуйста. Я все исправлю. Поедем в выходные к моим родителям, расскажем все. Вместе поедем, в субботу. Или в среду. Мне нужно больше выходных. Я откажусь от некоторых смен, и в отпуск поедем. На озеро. Нет, только не на озеро, никаких озер. Я тебя так люблю, я идиот, я… Выходи ты за меня! Просто поженимся. Даже тапки с котами забрал, у-у-у, я их любил вообще-то. И тебя люблю, очень люблю, Хью, правда. Веришь? Люблю! Хью отрывает его от себя где-то после десятого «люблю тебя» и целует крепко, потому что иногда — это единственный способ заткнуть Артура. — Успокойся. Тише, тише. Все хорошо, — говорит Хью, беря его лицо в ладони и нежно поглаживая по мокрым щекам большими пальцами. — А теперь расскажи мне, что случилось. — Жизнь, — просто отвечает он, а потом говорит единственно важное: — хочу прожить свою с тобой. Слезы, которые снова льются сами по себе, мешают говорить дальше, и поэтому он просто утыкается в мягкий флис зеленой толстовки и разрешает себе не сдерживаться. Он думает о том, что прямо сейчас где-то на девятом этаже, наверное, плачет старик. Старику некуда уткнуться мокрым от слез лицом, а Артуру — есть. И все, что есть у него вместе с этим, он никому не позволит отнять — прежде всего, самому себе не позволит. Он не даст своей жизни перетечь к кому-то другому, радовать его, делать счастливым. Он вцепится в то, что принадлежит ему, и никогда не разожмет пальцы. Хью — его. Желание быть с тем, кого сам выбрал — его. Трудности — его. Последствия всех решений — тоже его. Вся эта жизнь — его. И какой бы она ни была, он ее сам проживет.