Когда в колоде нет джокера

Они лежали на соседних койках и держались за руки, глядя при этом в потолок, а потом синхронно отдернули руки, когда я вошел. Знал бы, что увижу такое, не стал бы навещать. Изобретатель лежал по другую сторону от Берсерка и делал вид, что его тут нет, а если вы что-то видите — это исключительно оптический обман, не более того! Завидев меня, Танцор вскинул затянутую в кожаную перчатку кисть и сделал приглашающий жест, а Берсерк только шумно и сокрушенно вздохнул. — Как это вы умудрились? — спрашиваю я, беря раскладной походный стул и присаживаясь между Танцором и Берсерком. — Услуги лекарей нынче недешевы. — Продал свои артефакты, все, — без малейшей запинки отвечает Берсерк. Изобретатель хмурится, а Танцор лишь едва уловимо пожимает плечами. В его глазах я замечаю неясную улыбку. — Да я о том, как вы померли, — привычно ворчу я. Не то чтобы я часто видел их в перевязочных лагерях, но ворчал на этого несносного вчерашнего ребенка каждый раз. Выразительно смотрю на Берсерка: — Когда это ты решил, что кустарь — хорошая компания именно для тебя? У него есть щиты для всех? — Нет, — уныло переглядывается с товарищем Берсерк. — Тогда, может быть, это Танцор щитовал тебя?.. — Щитовала, — машинально поправляет он и отводит глаза. — Щитовала, — в ступоре повторяю я. — Нет, конечно, — вклинивается Изобретатель, и его белые усы возмущенно топорщатся во все стороны. — У нее Мастерок, она щитует только себя. Значит, все-таки она. Холодок ползет по спине, животу, забирается вверх по шее, спускается в самые пятки. Что я знаю о мире? Почему так тяжело принять очевидные вещи? В первый момент, увидев их двоих, я сказал себе, что мне нет дела. Я был готов принять любую дичь, пока она не касается лично меня, но теперь, когда мне говорят, что Танцор — девочка, почему мне кажется, что реальность будто размывается?.. — Как ты это определил? — не сдаюсь я. Ученому мужу нельзя ничему верить без доказательств, даже если он Вечный Студент. Танцор снова улыбается одними глазами. — Ну так идея!.. — экспрессивно восклицает Изобретатель. — Ну так эта штука!.. — энергично вторит ему Берсерк. Танцор закрывает лицо рукой в фейспалме. — В общем я ее карту клонировал, а она возьми и взвизгни, когда Берсерк вдруг ее колчан достал, — с завидным энтузиазмом делится находкой Изобретатель. Карту. Все-таки у Танцора тоже карты, как и у Трикстера. — А у вас тоже карты? — задаю я вопрос, который волнует меня не первую ходку. — У меня проекты и чертежи, — без запинки отвечает кустарь. — Ты о чем? — Берсерк не поспевает за моей мыслью. Вот ведь глупый ребенок! — Чем ты дерешься? — Мечом и щитом! — Берсерк воинственно хлопает рукой по прислоненному к кровати откушенному щиту, выкрашенному синей и желтой краской. Не первый раз его вижу, но как всегда хочется спросить: было вкусно? Заставляю себя быть вежливым и не подкалывать. — А еще чем? — На чем твои умения записаны, — подсказывает кустарь, переводя с мажеского на человеческий. — А-а-а-а-а-а! Ну так, это… таблички такие, на них еще ключевые действия изображены, последовательность движений. Я их скрижалями зову. — Понятно, значит скрижали. Я почему-то вспоминаю Паладина с его фанатичной преданностью давно угасшей религии. Вот кому точно не надо придумывать себе ориентиры — так это ему. Может, и с ним поговорить? Вдруг подскажет чего… — Вы давно Паладина видели? — интересуюсь. — На прошлой неделе. А что? — запотевшие стекла очков у Изобретателя бликуют с явным любопытством. — Да так. Давно не виделись. Подумал, что тоже навестить бы, потолковать. — У него там какой-то очередной челлендж, — отмахивается Берсерк. — Занят парниша. Я задумчиво оглядываю его с головы до ног. Берсерк юн, как и Танцор. Сегодня впору называть лагерь детским, благо в ряду напротив лежит юная Героиня и с ней какой-то безусый кустарь. Все верно: детский лагерь. Как вообще дошло до такого?! Определенно, Мировые Тентакли — зло! Надо как можно скорее пройти все этажи, спуститься в самую глубь, найти тот камень и вернуть всё как было. Мир должен быть таким, каким он был до Катаклизма и появления Тентаклей, и пусть ни один из нас не знает, как жить в таком мире, лучше уж мы научимся чему-то новому, чем и дальше вчерашние дети будут спускаться в подземелья, не справляться с вызовом и лежать потом на походной койке в перевязочном лагере! Не дело. Мир не должен быть суров к детям, даже если таков их выбор. Пока я размышляю о вечном, полог палатки откидывается и заходит Клирик, а следом за ним и Заклинатель Льда. У обоих вид слегка обескураженный. — Что я вижу? — Клирик осуждающе качает головой, оглядывая побитых и перевязанных героев. — Опять кто-то пошел в подземелье без меня? Я рассерженно отсаживаюсь на своем стуле чуть подальше от него. Терпеть не могу эту самодовольную рожу! Урона никакого не вносит, а все туда же — набивает себе цену! Если бы еще лечил прилично! А то вечно сидит за щитами и посмеивается да молитвы шепчет, а кругом творится полный беспредел. Пока его щит не преодолеют, никто вылечен не будет. Тоже мне, боевой лекарь называется! А у него ведь еще и целая философия под это дело подведена! Мол, незачем мне страдать понапрасну, а если все будет серьезно — то вас полечат. Давай, еще скажи, что пути магии неисповедимы! Мы творим магию и мы решаем, кому жить, а кому умирать! Святоша. Ладно, не буду спорить: моя нелюбовь к Клирику, очевидно, происходит от того, что это маг без рун, а значит — не подвержен потере памяти. Так что все просто: я ему отчаянно и беспросветно завидую. — Вы разве не к Героине? — с неизменной улыбкой хлопает Клирика по плечу неизвестно откуда вынырнувшая Трикстер и слегка подталкивает его к противоположному ряду коек. — Не толпитесь, проходите, добрый господин. Спровадив навязчивого святошу, бродяга подсаживается к подруге — да, теперь я точно знаю, что Танцор и Трикстер — подруги! По пути словно невзначай одаривает меня улыбкой: — Сходил к морю? Киваю: — И сходил, и заморозил, и с отшельником там пообщался. — Наш пострел везде поспел, — звонко смеется Трикстер и берет Танцора за руку, ласково гладит черную перчатку. Всё, этих двоих не отвлекать — у них секреты! Женские. Заклинатель Льда тем временем общается с Изобретателем, что-то у него спрашивает. Когда, попрощавшись, выходим, интересуется моими дальнейшими планами. Пожимаю плечами: — Пойду Паладина искать, наверное. А что? — Да так. Подумал, тебе стоит сказать: на следующей неделе собирается бесконечный рейд. Для магов требуется Буррито. Пойдешь? — Не. Я пока не готов. Мне нужно решить еще пару вопросов, а потом можно и в рейд, но не на следующей неделе, это точно. — Как знаешь, — Заклинатель Льда колеблется, но все же произносит: — Ты только не пугайся, ладно? Я тоже недавно был у отшельника. Сказал: мне недолго осталось. Думаю, это неплохо, как думаешь? Давно уже хочется на покой. Я его не прерываю, ошарашенный не столько его словами, сколько искренним их спокойствием, даже какой-то усталой радостью от осознания близкого конца. Он тем временем продолжает: — По правде сказать, мне уже свитки класть некуда и каждый раз платить за облегчение колоды тоже надоело. Да мне всё надоело. Не будоражит уже эта рутина, не радуют победы. Понимаешь? Киваю, в очередной раз пытаясь проглотить вставший в горле ком. — Когда он это сказал… я почувствовал освобождение. Стар я уже для всех этих ходок. Забыл всё важное. Хочу на полку и чтобы мной любовались. — Надеюсь, все пройдет безболезненно, — осторожно желаю я. — А даже если нет — лучше так, чем продолжать это бессмысленное существование, — с этими словами он кивнул мне на прощание и направился к маячащим в зеленых сумерках руинам. А я остался размышлять о том, как же сильно нас определяют наши стремления и… колода, чего уж там. Но если можно радоваться концу как освобождению, наверное можно и избежать его, радуясь чему-то другому?.. В какой степени мы приближаем то, чего ждем? И почему его слова кажутся мне ответом на все мои горести?..