Remnant Invicta

Национальный гимн Вейла звучал из всех динамиков и громкоговорителей в аркологии, и громкость нарастала, как будто стратегическая попытка заглушить последние слова умирающих, стоны раненых и скорбные крики тех, кто потерял всё. Это было так громко, что у него заложило уши. На стенах была бойня, да и земля за ними была не лучше. Тех, кого отправили на баррикады, заставили иметь дело с сотой долей Гриммов, но и обучены они были куда хуже, и мёртвые тела устилали дороги на протяжении полукилометра. Отряды солдат и добровольцев двигались вдоль стены, забирая раненых и проверяя укрепления, в которых размещались дети. То, как некоторые из них, пошатываясь, возвращались на улицу в одиночку, говорило о том, что "самое безопасное место" было не совсем таким. Достаточно было одного маленького Гримма, проскользнувшего внутрь, или чего-то, что доставило бы Гниль внутрь. В обычной ситуации Жон бы что-то почувствовал, но сейчас он был на это не способен. Химическая перегрузка, подумал он. В его мозг попало слишком много веществ, одни естественные, другие вызванные препаратами, и теперь он не знал, что думать. Нора была мертва, Янг — мертва, и всё, что он мог делать, — это бродить по городу в смутной надежде выяснить, не мертва ли и Руби. Где-то по пути его остановила женщина и, глядя ему в глаза, произнесла слова, которых он не расслышал, и помахала рукой перед его лицом. Он попытался протиснуться мимо неё, но она закричала, и двое людей удерживали его, пока она вытаскивала осколок визора и перевязывала глаз. Сначала он сопротивлялся, но вскоре сдался, смирившись с тем, что у него нет выбора. Ему что-то затолкали в рот и положили на язык, и он прикусил, мучительно размышляя, не окажется ли это EX-таблеткой, и он вдруг избавится от всей этой боли. Это было обезболивающее. Сильнодействующее. Возможно, ещё и другие вещества. Оно не столько обволакивало его мозг, сколько било по нему кувалдой, ещё больше лишая его способности воспринимать происходящее с собственным телом. Что-то было намотано на его лицо, и он отбил руки, пытаясь снять это. — Бинт! — громко сказала она ему в лицо. Ей пришлось это сделать, потому что национальный гимн теперь звучал почти оглушительно. Он обвиняюще спрашивал, почему вы не салютуете и не поете вместе с ним, не ликуете и не бросаете цветы из окон. Жон пошевелил губами, пытаясь подобрать слова. — ...победа людей над... — Он будет жить, — огрызнулась медик, не слишком убеждённо. У неё, должно быть, были тысячи других нуждающихся в ней, так что если он собирался покончить с собой, она не могла позволить себе тратить время на то, чтобы остановить его. Они пошли дальше, оставив Жона лежать на спине и бормотать гимн, глядя одним глазом в небо и представляя себе космическую станцию, которая смотрит на него сверху вниз. Вокруг него пробегали люди, семьи всхлипывали, дети останавливались и кричали, пытаясь найти маму и папу. Менее чем в трёх метрах от него проехал БТР, едва не раздавив его своими огромными колесами. — Скажите им, чтобы они выключили эту чёртову музыку! — закричал кто-то. — Я не могу слышать, как я думаю! — И мы никогда не сдадимся, — пробормотал Жон. — ...Ремнант Инвикта... Так Руби и нашла его. На спине, окровавленного, израненного, с отсутствующим глазом, с забинтованным лицом, забрызганным кровью, и бормочущего гимн, как его учили на уроках в школе, с тех пор как он стал достаточно взрослым, чтобы говорить. Над ним появилось её лицо, её глаза расширились от беспокойства, а её маленькие мягкие руки нашли его щеку и наклонили его голову, чтобы он посмотрел на неё. — Жон...? Руби выжила. — Мне очень жаль, — пробормотал он. — Жон, что? За что ты сожалеешь? — Мне жаль, что ты выжила, Руби. Её лицо очаровательно скривилось. — Э-э? У неё сильно текла кровь, по всему телу были порезы и синяки, на правой стороне шеи виднелся химический ожог, превративший её плоть в ужасающий, водянистый узор красной плоти, и она опиралась на одну ногу. Выглядело это так, словно её пропустили через мясорубку головой вперёд. Так что, по официальным данным, она была невредима. — Станет легче, — пробормотал Жон. — Или... Или станет хуже, но ты будешь чувствовать это меньше. Человеческий разум восстанавливается. Всегда восстанавливается. Вот такой он, грëбаный монстр. Неважно, как больно, неважно, как сильно ты хочешь чувствовать себя плохо, он не позволит тебе. Он будет продолжать дразнить тебя, издеваться над тобой, надеясь, что... что в этот раз всё будет по-другому. — Он рассмеялся. — Но это не так. Он просто обманывает тебя. Он просто хочет, чтобы ты ослабил бдительность, чтобы... Ладонь Руби врезалась в его щеку со страшным звоном. Его медик мог бы что-то сказать по этому поводу, но боль помогла ему вернуться к жизни. Боль была приятной. Боль была знакомой. Боль позволяла ему почувствовать, что его наконец-то наказали за то, каким никчёмным человеком он был. Жон застонал, когда Руби потянула его к себе и усадила в сидячее положение, положив руки ему на плечи и опустившись на колени между его ног. Её лицо было совсем близко от его лица, и она смотрела в его единственный целый глаз. — Ты уже очнулся? Что случилось с твоим глазом? — Он ударился об Гримма... Руби улыбнулась. — И победил? — Да. Абсолютно. — Тогда это хорошо. Этот грёбаный гимн, — пожаловалась она, полностью разделяя его мысли. — Я даже не могу слышать связь через него. — Она постучала по наушнику. — Янг не отвечает. Нора тоже не отвечает. Наверное, он сломан. Я получила несколько... ну, мы все пропустили несколько ударов, но я думаю, что я сломала свой коммуникатор. — Ты не видел Янг? — Руби устало улыбнулась. — Мне нужно найти её и сказать, что я в порядке, пока она не сошла с ума от беспокойства. О... Точно... Это была ещё одна причина, по которой он ненавидел быть среди выживших. Почему он не мог занять участок стены Норы? Это был бы миг тени, взгляд наверх, когда на него обрушилась бы кислота, а затем краткий миг боли, когда твоё тело разъедалось бы, но органы быстро сдались бы и забрали всю боль. — Жон? Жон, не отвлекайся. Мне нужно, чтобы ты помог мне найти Янг... Он рванулся вперёд, руки схватили её и прижали её лицо к своей шее. Его мозг, одурманенный адреналином и препаратами и разрушающийся от лишения того и другого, не мог найти правильного способа сказать это, не разорвав её на две части, и поэтому он вымолвил единственное, что мог. — Янг попросила прощения. Руби замерла. — Ч-что...? — Янг попросила прощения, — повторил он. — Извинилась за то, что не смогла сдержать данное тебе обещание. На мгновение Руби замолчала, пытаясь осмыслить сказанное, и он воспользовался этим моментом, чтобы расстегнуть пуговицы на её верхней одежде и залезть внутрь. Девушка не отреагировала на то, что его рука коснулась её кожи, но она определенно отреагировала, когда он взял в кулак её жетоны, а именно EX-таблетки, и отломил их, взяв и бросив под колеса стоящего неподалеку БТРа. Это был поступок, знакомый каждому солдату, когда нужно было остановить товарища по отряду, желающего лишить себя жизни по неправильной причине, и это подсказало мозгу Руби, почему она может захотеть лишить себя жизни, и ответ врезался в неё, словно беовульф. — НЕТ! — закричала она на него. — ТЫ ЛЖЁШЬ! — Мне жаль... — ЯНГ НЕ МОГЛА! ЯНГ ПООБЕЩАЛА! — Янг пыталась... Руби превратилась в вихрь из коленей и локтей. — Отпусти меня! Отпусти! Ты лжёшь! Янг! Янг, помоги мне! Янг! Она почти вырвалась и вполне могла бы это сделать, будь она в здравом уме. Но, несмотря на усталость, ему удалось удержать её, хотя ему пришлось перевернуться, прижать её к себе и лечь на спину. Пальцы Руби потянулись к EX-таблетке, которая лежала рядом, и издали горестный крик, когда БТР начал двигаться и раздавил её в пыль. Измученный, страдающий от передозировки и тяжёлых травм, Жон всë же сумел обхватить Руби за шею, зафиксировать её и прижать к своему плечу, пока она не перестала двигаться под ним, выдохшись. Он скатился с неё, и они остались лежать на бетонном полу вдвоем. Теперь Руби знала, каково это — быть последней выжившей. И он жалел, что не смог избавить её от этого.

/-/

Руби пришла в себя в Биконе, но не заговорила. Они сидели вместе в душевой, ни один из них не мог пошевелиться, оба были обнажены, а Жон держал в руках душевую лейку, чтобы мыть их обоих. Горячая вода только подчеркивала, насколько искалечены их тела: спина Руби была покрыта синими и жёлтыми синяками, да и его собственное тело выглядело не лучше. Вода, окрашенная в розовый цвет кровью, проплыла по стокам мимо их ног и унеслась прочь. Душевые были пусты, общая комната тоже, и всё крыло общежития замолкло, когда они пришли. Они были единственными выжившими из всех. Он даже не знал, сколько студентов осталось в Биконе, не то чтобы их можно было назвать студентами после их поспешного выпуска. Он всегда знал, что выживаемость охотников невысока, но сегодня она значительно снизилась. Янг и Нора не пережили и дня, будучи охотницами. Жон держал душ, пока горячая вода не кончилась и не стала ледяной, но они всё равно простояли под ним ещё несколько минут. В конце концов им пришлось пошевелиться, чтобы не замёрзнуть насмерть, и Руби не шевелилась, пока он вытирал полотенцем её волосы, потом плечи, тело и ноги. Девушка никак не отреагировала на это и просто позволила ему высушить её и завернуть в банный халат. Затем он провёл её в свою комнату, подальше от её собственной и Янг, и усадил на то место, где раньше стояла кровать Сана. — Нора...? — спросила Руби, наконец, с нотками стыда в голосе. — Она попала под химическую атаку, — сказал Жон. — Я не видел тела, но та стерла всю стену, и она не вернулась сюда, так что... — Руби кивнула. У них в аркологии была поговорка: "Пропавший без вести — это просто убитый в маскарадном костюме". Она подходила и сюда. — Я был с Янг в конце, — сказал он. — Она умерла не одна. Руби крепко сжала кулаки. — Она вообще не должна была умереть. — Я знаю. Мне жаль. — Да что ты знаешь? — огрызнулась она, бросая на него злобный взгляд. — И почему ты сожалеешь? Потому что это из-за тебя? Так вот что произошло? Ты принёс в отряд своё дурацкое проклятие! — Слёзы текли по её лицу. — Ты погубил все отряды, в которых был, а теперь наша очередь! И мы тебе поверили! Мы впустили тебя! Мы приняли тебя как одного из своих! Руби набросилась на него, повалила на спину и начала бить. Её кулаки, как бы малы они ни были, обладали реальной силой, и она быстро одолела его. Он пытался сбросить её с себя, но она отбивала все попытки, а потом обеими руками обхватила его за горло и начала душить. Её губы были раздвинуты, зубы окрасились в розовый цвет, а глаза налились кровью. — Это должен был быть ты! — шипела она, впиваясь большими пальцами в его горло. — Это должен был быть ты! Это должен был быть... — Её руки отпустили его шею, и она рухнула на него сверху, рыдая во весь голос. — Это должна была быть я-я-я! Её слезы впитывались в его кожу, и Жон поднял руки, чтобы погладить её по спине. Шея болела, но, впрочем, как и всё тело, поэтому он не обращал на это внимания. Он просто позволил ей плакать, сидя на нём, истошно вопя и умоляя жестокий мир вернуть Янг. Как будто миру было не наплевать на них и их страдания. Руби умоляла, кричала, угрожала, просила, предлагала в обмен собственную жизнь, но Янг по-прежнему оставалась мёртвой, а мир — безмолвным, если не считать отдалëнных звуков гимна, продолжавшего играть даже спустя два часа. Но когда пальцы Руби распахнули его собственный халат и начали царапать его грудь, а её губы стали покусывать его шею, он обратил на это внимание. Его руки остановились на её спине, пока он классифицировал ощущения, которые в его нынешнем состоянии истощения и агонии нельзя было назвать приятными. Его сознание по-прежнему разрушалось от коктейля из наркотиков и адреналина, не говоря уже о том, что он был готов потерять сознание в любой момент. Руби было не лучше, подумал он, и всё же она отчаянно побуждала его отреагировать, сделать что-то, чтобы унять боль одним из способов, известных каждому солдату. Янг даже шутила по этому поводу, а потом не совсем в шутку предложила ему предложить это Норе, если она сочтёт нужным. Но Руби потеряла всех, кроме него, и он не удивился, когда она вцепилась в последнее, что у неё осталось. — Руби, — выдохнул он. — Ты... Ты уверена? — Пожалуйста, — прошептала она ему в шею. — Пожалуйста. Я хочу забыть. Мне нужно. Я... я не смогу заснуть. Внутри всё болит. — Её голос надломился. — И я хочу заглушить боль. Чтобы мне было хорошо. Или сделай мне ещё больнее. Мне всё равно, что именно. Жон не сомневался, что более достойный мужчина сказал бы "нет". Он знал, что Янг хотела бы, чтобы он сказал "да" и стал таким, каким бы он ни был нужен Руби, каким бы нездоровым это ни было. Он также знал, что его собственные сны не будут ничем иным, как кошмарами. Его руки скользнули к Руби, распахнули её халат, и её губы нашли его губы. Их первый раз не был эротическим. Он не возбуждал. Он не был приятным. Они безнадежно терлись друг о друга, стиснув зубы и терзая окровавленные губы. У каждого из них был вкус крови и веществ, и, несмотря на душ, от них воняло потом, пылью и запёкшейся кровью. Это было больно. Его тело было усеяно порезами и синяками, да и её тоже, не говоря уже о переломах костей, которые они, несомненно, скрывали под поверхностью. Но всё это не имело значения. Неважно, что его раны открылись, и неважно, что она вскрикнула от боли, когда её впервые взяли так грубо. Неважно, что её ногти, укреплённые аурой, прочертили кровавые линии на его спине, неважно, что он грубо повалил её и впился в кожу. Неважно, что оба они испытывали больше боли, чем удовольствия, неважно, что его повязка сползла и показала ужасную, разрушенную глазницу. Единственное, что имело значение, — это то, что они что-то чувствовали. Будь то удовольствие, боль или даже простое изнеможение. Их тела рухнули друг на друга, обессиленные, трясущиеся, потные, окровавленные и плачущие от миллиона болей. Они не предохранялись, но это не имело значения, поскольку ни один из них не был настолько глуп, чтобы думать, что проживёт достаточно долго, чтобы это имело значение. — Обещай мне, — прошептала Руби, прижимаясь к нему, обхватив его ногами и руками. Простыни были влажными, и он подозревал, что это не только от крови, но и от пота. — Обещай мне, Жон. Пожалуйста. Я знаю, это эгоистично, и я знаю, что ты так многих потерял, но я не могу... Я слаба. Ты сильный. Ты выдержал это раньше. Ты сможешь выдержать это снова. Я... прости, но я не могу. Я такая слабая. Жон вздохнул и положил руку на её волосы, притягивая её к себе. — Я обещаю тебе, Руби, — сказал он и почувствовал, как она с облегчением прижалась к нему. — Обещаю, что не умру раньше тебя. — Хахх... — Руби прижалась к нему. — Спасибо...

/-/

Зал, в котором они собрались, чтобы послушать о подготовке к обороне аркологии, теперь казался гораздо просторнее, ведь в нем собралось меньше шестидесяти человек. У Жона и Руби было полно мест, и всё же она сидела у него на коленях, боком к нему, прислонившись к его груди. Наверное, это должно было выглядеть романтично, но вместо этого получилось отчаянно. Руби всё утро отказывалась отпускать его, даже чтобы сходить в душ или в туалет. Он был уверен, что эти чувства утихнут, как только придёт осознание реальности ситуации, но пока оставил все как есть. Она была не единственной такой. Из шестидесяти присутствующих по меньшей мере сорок вступили в партнёрские отношения и, вероятно, провели ночь вместе. Прилив гормонов и химических веществ в мозг был хорошей заменой боевым препаратам. Для многих из них чувства не имели значения. Секс был просто физическим способом борьбы с изнуряющим стрессом. Генерал Озпин не стал комментировать "непрофессиональную" демонстрацию, выйдя на сцену. Последний учитель Бикона снова выжил, хотя, скорее всего, он находился в командном центре и руководил сражением, а не на передовой. Кто-то счёл бы это лучшим местом, но Жон мог только представить, какой ужас испытывает человек, узнав, что умрёт последним. Что им придётся в ужасе наблюдать, как всё рушится и Гриммы медленно ломают двери. Лучше уж уйти с надеждой в душе. — Проект Терминус успешно запущен, — сказал Озпин, пропустив всю чушь с поздравлениями и восхвалениями их патриотизма. Вероятно, окинув взглядом зал, он понял, что подобное начало вызовет бунт. — Последнее оружие против Королевы Гриммов находится в стратосфере и готово покончить с ней раз и навсегда. — Он глубоко вздохнул. — Всё, что теперь требуется, — это дать ему координаты для стрельбы. Жон обмяк в своём кресле, и Руби прижалась к нему. Кто-то ещё высказал своё мнение из толпы. — Что-то я не припомню, чтобы нам говорили, что мы должны будем направить эту чертову штуку и на неё, сэр. Может, они хотят, чтобы мы удерживали её на месте, пока она стреляет? Такое неповиновение обычно заканчивалось наказанием, возможно, поркой или чем-то подобным, но Озпин просто ответил на вопрос. — Боюсь, нам пришлось утаить кое-какую информацию, чтобы Королева Гримм не узнала о ней с помощью своих шпионов. Если бы она знала правду, то спряталась бы до тех пор, пока все вокруг не умерли бы от старости или не кончилась бы еда. В данном случае нам нужно было, чтобы она вышла на свет. Нам нужно было, чтобы её увидели — и её заметили. Он нажал на кнопку, и экран за его спиной засветился, показав нечто поистине ужасающее. Это была своего рода капсула, но Жон не мог отделаться от мысли, что она похожа на улей. Огромная, продолговатой формы штука с сотнями маленьких отверстий и туннелей, похожих на поры, ведущих внутрь. Дроны не смогли разглядеть в них ничего особенного, но Гриммы хлынули наружу, и вокруг базы было множество других существ, которые, казалось, были намерены охранять её. — Это Королева Гриммов, — сказала Озма. — Или мы так считаем. Где-то здесь она лежит — и это сооружение больше, чем может показаться. По нашим оценкам, его ширина превышает несколько километров. Шире, чем направленный луч проекта Терминус, стреляющий вниз. Прямое попадание уничтожит её раз и навсегда, но скользящий удар или, что ещё хуже, промах? Он может привести к катастрофе. Нам нужно найти её. Выяснить, внутри она или нет. Мы не можем рисковать тем, что проект Терминус будет стрелять вслепую. И они не могут. Они находятся так высоко, что разглядеть конкретные детали будет практически невозможно. Вместо этого команда разработчиков создала множество маячков, которые будут посылать сигнал вверх, заставляя Терминус переместиться на фиксированную позицию наверху и приготовить оружие. После нажатия кнопки оно выстрелит, пронзив и уничтожив Гриммов раз и навсегда. — И всё, что нам нужно сделать, — это проникнуть внутрь и установить устройство, — фыркнула Руби, уловив суть. — О, конечно. Почему вы так не сказали, сэр? Это звучит очень просто. Давайте просто возьмём — сколько, шестьдесят человек? — и отправим против объединенной мощи всех Гриммов на Ремнанте. Звучит как план. — Есть и более простые способы совершить самоубийство, — продолжил другой. — С тем же успехом можно принять наши EX-таблетки прямо сейчас. — Неважно, что она отступила, — сказал третий. — Это просто говорит о том, что она знает, что мы должны прийти к ней сейчас, а значит, она будет готова. А мы не готовы. Сколько погибло? Насколько потрёпаны наши силы? Генерал Озпин решительно выпрямился за подиумом. — Мы потеряли 96% действующих охотников и охотниц, включая тех, кого недавно повысили в звании, а 78% действующих военнослужащих либо погибли, либо слишком ранены, чтобы участвовать. Мы также потеряли 49 % наших воздушных сил, 82 % наземной техники и примерно 35 % гражданского населения. — Могу поспорить, что высшее командование осталось невредимым, — заметила одна из охотниц. — Высшее командование потеряло 60 % своих членов, — сказал Озпин, заставив их замолчать. — Команда из двадцати человек, все заражённые Гнилью, проникла внутрь и начала уничтожать нас, пока бушевала битва. Было принято решение не поднимать тревогу и не отвлекать остальных от обороны стен. Многие из наших самых старых и опытных командиров были убиты. Воцарилось молчание. Никто не знал, что сказать. Это была всего лишь ещё одна статистика, нагромождённая на другие, но в то же время это казалось худшим признаком состояния мира, когда ответственные лица просто тихо умирают, а не раскачивают лодку. Он всегда считал, что командиры могут позаботиться о себе сами и просто позволяют пехоте умирать. Это было типичное мнение пехотинца. Гриммы действительно перевернули мир с ног на голову, не так ли? Наверное, не совсем. Они с Руби избегали телевизора, потому что знали: по нему будут показывать националистическую чушь о том, как велика их победа, и восхвалять преимущества борьбы за свободу. Они оба понимали, что сражаться нужно, но именно непринужденное возвеличивание этой победы сводило с ума любого солдата. Здесь не было славы, только отчаянная борьба за выживание, и слушать, как об этом говорят дикторы, ни разу не видевшие боя, выводило его из себя. — Просто выкладывайте, — сказал кто-то, и Жон удивился, услышав, что это он сам. — Что нам делать на этот раз? Как нам умереть? Генерал Озпин закрыл глаза. — Вас, как и многих других, сбросят с воздуха на то место, которое мы называем ульем. Вы проложите себе путь внутрь, обнаружите Королеву Гриммов и подадите сигнал на дистанционный лазер, чтобы привести проект Терминус в боевую готовность. На этот раз — настоящее самоубийство: Проект Терминус откроет по ним огонь. Руби сжала его руку, но в её глазах мелькнуло что-то тревожное. Жажда смерти или мести, что не сулило ничего хорошего. — Наша контратака начнётся завтра, — продолжил Генерал Озпин. — Все продовольственные склады и запасы, как медицинские, так и военные, открыты. Ешьте, что хотите, берите, что хотите, используйте, что хотите. Аркология бросит на Королеву всё, что у нас есть, в последней атаке. — Он сделал паузу, чтобы выяснить, есть ли вопросы, но их не было. Все знали, чем это закончится. — Ремнант Инвикта.