двойной слепой метод

— Ты голоден? — неожиданно вбрасывает Гром. Сережа уже успел задремать, поэтому он слегка подскакивает, когда слышит голос Игоря. — Немного. — Дома ничего нет, даже не знаю, что есть будешь. Хочешь, по шавухе возьмем сейчас? А утром что-нибудь придумаю. Будь Сережа помладше — подростком лет шестнадцати, — точно бы отказался со своей скромностью и продолжил бы мучиться с болями в голодном желудке. Но сейчас ему не шестнадцать, а есть адски хочется, поэтому он сдержанно кивает, начиная думать, что является самым настоящим «лишним грузом». Поворотник загорается, и авто сворачивает к нагроможденному объявлениями и вывесками ларьку шавермы. — Жди. Когда Игорь возвращается с пакетом, салон начинает наполняться запахом желанной еды. — Нам осталось минут пять, потерпишь, или тут откроем? — Дома давай. — Я тоже так считаю. — забавно, что Гром соглашается, да еще и с каким-то легким дружелюбием, что ли. — За испачканный салон меня точно могут прибить.

***

Игорь ударяет по выключателю, и маленькая скудная люстра тускло загорается. Квартира небольшая, местами даже захламленная. Но для Сережи все будет лучше его прошлого места пребывания. — Располагайся, можешь телевизор включить. Под «телевизором» Игорь подразумевает старый пузатый кинескоп, покрытый толстым слоем пыли. — Ну и раритет у тебя…— подмечает Разумовский. — Громко сказано. Пощелкай пока каналы, я переоденусь. Сережа измотан, настроения у него от усталости нет, поэтому он останавливается на первом же включенном канале. Картинка транслируется зернисто, не в самом лучшем качестве. Это какой-то документальный фильм про принцессу Диану, про ее жизнь и гибель. Одним словом — банальщина. Но Гром решает эту банальщину прервать, когда подходит с «поздним ужином» сзади. — Ты знал, что Меркьюри тайно водил ее в гей-клубы? — говорит он с усмешкой. Разумовский поворачивается, берет шаверму и вскидывает удивленно брови. — А по-моему — это миф. — Ну-ну, поговори мне тут еще. — Игорь присаживается рядом по-турецки. Они едят, «заинтересованно» смотрят фильм, и обоим чертовски хочется что-то сказать, развить какую-то тему, однако оба не знают, что говорить и как говорить. Игорь особенно мнется, но начинает в итоге первый. — Я тебе на полу постелю, ты не против? Дам пижаму чистую, простыню и все такое. — Не против, конечно, делай, как нужным считаешь. — Отлично. — Игорь…— уже не выдерживает Сережа. Гром смотрит рентгеновски, будто глазами пытается спросить «в чем дело?», и сам того не осознает. — спасибо… — За что? — Смеешься? Как минимум за то, что я сейчас не там, где должен быть. За то, что я ем сейчас нормальную еду и понимаю, как мало мне нужно, чтобы чувствовать себя комфортно. — уголок губ Игоря неожиданно дергается. Он потупляет взгляд. Шмыгает носом. — Не за что, правда. Крепись, Серег. — Гром хлопает Разумовского по плечу — жест, который, по его замыслу, должен был подбодрить, но на деле чуть не выбил Сереже плечевой сустав. …Мыться без занавесок и не в ванной комнате может и непривычно, но кому какое дело. Особенно Грому, которому кристально все равно и который в душе уже был. Сережа тут же обматывается полотенцем, спустя время надевает пижаму. — С легким паром! — практически сразу же доносится до него. — Спасибо! Они могли бы долго болтать о жизни, о звездах, о человеческой природе и других заумных вещах, но всему этому они предпочли сон, ибо усталость одержала победу, заставив обоих довольно быстро уснуть. Засыпая, Сережа пытался распутать комок своих сумбурных мыслей. Он поймал себя на том, что сейчас жизнь крайне благосклонна к нему, и если это действительно так, то скоро должно непременно произойти что-то слишком плохое. Игорь же свернулся в позу эмбриона, ибо покалывания в области желудка точно достигли пика. Что-то завязалось в нем в тугой крепкий узел. Больно. Неприятно. Он волновался, что ложь его в любой момент может вскрыться, и тогда весь план пошел бы точно под откос. Это больше всего его беспокоило.

***

Утро трудной ночи. 5 октября. Осень багровеет, горит, золотится и отдает янтарем за большим овальным окном. Солнце пробивается, сплошным лучом озаряет квартиру, делит ее надвое вдоль. Ночной ливень напоминает о себе лишь сырой рыхлой почвой и редкими, оставшимися на асфальте лужицами. Сережа просыпается нехотя, предварительно зевает. Часы у Игоря сломаны, поэтому трудно понять, который сейчас час. По ощущениям где-то в районе двенадцати минимум. Легли поздно. Он смотрит в потолок с облупленной штукатуркой. Разглядывает что-то отдаленно напоминающее лепнину. Потом замечает, что на диване Грома нет. — Доброе утро, разоспался ты. — Игорь выходит с «кухни». Сережа молниеносно привстает на локтях. — Доброе. Который час-то? — Полвторого. — Ого… — Давай поднимай свою тощую задницу и иди умываться, завтракать будем. — командует Гром с долей иронии в голосе. ….Хлопья с молоком и белый хлеб с клубничным вареньем — звучит не так уж и плохо. Да и незамысловато. — А говорил — ничего нет. — В магазин успел сходить, пока ты спал. Разумовский весь ссутулился. Он сжимает крепко кружку с кипятком, точно жжение в ладонях приносит ему неимоверное удовольствие. Робко следит он за игрой детей на тротуаре через окно с мутноватыми разводами. Игорь же стучит ложкой о бортики своей кружки, — так намеренно и громко. — Игорь, — выкрикивает Сережа сорвавшись. — слушай, а…— он напрягается, меняет тему, чтобы не выглядеть странным или грубым. Будто так и задумано все. — что дальше? — В смысле? — В прямом. Какие планы действий у тебя? Ты мне ничего даже не рассказывал. Сколько я еще здесь буду, зачем здесь буду и… — Понятно. Ты сам подумай, тебе на улицу нельзя вообще. Тебя каждый в лицо знает, верно? — Разумовский это молча признает. — Месяц точно побудешь у меня. — Месяц?! — он чуть ли не вскакивает. — За это время придумаю, что с тобой делать. Тебя и одного оставлять то нежелательно, этот твой дружок может в любой момент о себе напомнить. — Ты прав…но ведь месяц сидеть в одной квартире…я же… — На что ты намекаешь? — Может получится…ну не знаю…выбираться иногда куда-то, редко очень, я кофту с капюшоном широким могу носить, маску медицинскую. Я просто как тень за тобой буду следовать и все, честно! — Игорь ломается, зрачки бегают и он точно выглядит неуверенным. Он и сам понимает, что целый месяц в квартире равносилен чертову заточению, особенно когда снаружи бьет жизнь и виднеется вблизи Исакий, особенно когда тебя до этого держали насильно в гребаном аду. Да, жалко становится. И на «птицу» плевать уже с высокой колокольни, что, Гром не удержит Сережу, если тот вдруг окажется неконтролируем? — Куда бы ты хотел? — вот так быстро? Без нотаций и отказов, просто сразу же, без всякой строгости — «куда бы ты хотел»?… — Честно?…Я хочу вдохнуть полной грудью, свободно. Хочу увидеть кусочек вечного, поэтому…в парк трехсотлетия…просто посидеть на берегу хоть какое-то время. Он говорит это как больной раком или еще какой-нибудь страшной неизлечимой болезнью. Словно остались ему считанные дни, и последние мгновенья он стремится запечатлеть как можно лучше и быстрее. Он говорит это с улыбкой светлой ностальгической грусти. И Гром не может устоять. — Хорошо, поедем завтра. Вечером, часов в шесть. — Я не знаю, как тебе благодарность выразить… — Да молчи уже, страдалец. — Сережа лыбится еще больше. — Мне надо будет отойти скоро, побудешь один, ладно? — Без проблем. — Надеюсь, ты не начнешь чудить. Звони по домашнему телефону, если что. Номер на бумажке оставил. Игорь, само собой, не идиот. Он сменил замки пару дней назад, и Сережа даже при самом большом желании не свалит, потому что у него попросту не будет возможности дверь отпереть. Хоть Гром и продумал многое — он все равно переживает. Такой вязкий и обволакивающий страх он не испытывал давно. Страх за Сережу, что удивляет, ведь эмпатия Игорю всегда была чужда…