двойной слепой метод

Зеркало у Игоря маленькое, круглое и очень старое. Настолько старое, что покрыто черно-серебристыми и рыжими пятнами, которые больше напоминают крапинки. Умываясь перед завтраком, Сережа не смотрел на свое отражение — слишком страшно ему было. Он и сам не знает, почему он решился на это именно сейчас — в отсутствие Игоря, который ушел часа два назад. Обветшалые доски паркета скрипят. Разумовский медленно подходит к раковине. Вся ее «некогда белая» эмаль в трещинах и оранжевых подтеках. Он упирается ладонями о края, но в зеркало поначалу не заглядывает. Парень сильно жмурится, собирается с силами, спустя минуту резким движением он задирает потупленную голову и….видит свое отражение. Ничего необычного. И так с минуту. Он даже как-то взбудораженно и чересчур широко ухмыляется, думая, что кошмар действительно прекратился… «Неужели…» — с облегчением произносит он шепотом. Только Разумовский на радостях отходит и поворачивается, как перед ним возникает то, чего он больше всего боялся. Сережа сначала весь сжимается, по спине пробегается табун мурашек, и он оказывается буквально парализован. Боль пронзает в районе надпочечников, которые в ту же секунду начинают выбрасывать в организм огромнейшее количество адреналина. В висках кровь шумит как морской прибой, гудит чертовски. Лицом к лицу… — Скучал по мне? — птица язвительно щерит крупные желтоватые клыки, терпеливо ждет ответа. — Что тебе нужно?! Почему ты просто не можешь от меня отвалить?! — кричит пронзительно Сережа, зная, что вот-вот расплачется. — Ну тихо, тихо. Почему мы такие нервные-то, а? — существо сокращает дистанцию. Оно вот-вот дотронется или запросто начнет обволакивать — у Разумовского тут же срабатывает реакция. Он пятится, хватает лежащую на раковине шаветку и прислоняет к горлу птицы. — А вот это ты зря. — Отвали от меня. Просто, сука, отвали! — Сережа говорит это сквозь стиснутые зубы. С искреннейшей ненавистью и презрением. Рука, в которой он держит бритву ужасно трясется. Птица склоняется к уху Сережи, хрипло насмехается. — Знаешь, а я ждал более дружелюбного приема. — Разумовский ничего сделать не может, он чувствует, как теряет власть над своим телом. Птица чуть отходит. Щелкает пальцами и начинает безудержно гоготать. По плечу и предплечью Сережи электрическим разрядом проходит болезненная судорога. — Нет. Нет, ты не сделаешь этого! Ты не посмеешь, нет! — Сережа сопротивляется изо всех сил, пытается предпринимать хоть какие-то попытки остановить себя же, однако рука с бритвой все ближе подбирается к артерии. Уже чувствуется холод металла. По мягкой податливой коже шеи начинают стекать бурые густые струйки. Тоненькие, словно черви. — Да останови ты это уже! Все прекратилось так же неожиданно, как и началось. Однако все еще слышен гогот. На этот раз сзади. — Какой же ты забавный. А теперь бритву отложи. — Сережа следует требованию. — Хороший мальчик. — З-зачем ты снова…меня преследуешь… — Что за глупые вопросы. Ты и сам прекрасно знаешь. — Разумовский сглатывает накопившуюся слюну. — Что, нравится он тебе? — птица указывает кивком на фотографию Грома. Сережа часто моргает. Он даже не вникает поначалу в суть вопроса — ступор не позволяет. Да и вопрос, скорее, риторический. — К-кто? Игорь? Бред! — А по-моему нет. Он же такой хорошенький! И накормит, и спать уложит, и фильм с тобой посмотрит. Ну прям второй Олег! Правда? — Не смей. Так. Говорить. — Сережа прикрывает раскрасневшееся лицо кистью. — Бро-ось, ты же видишь в Громе Волкова. — Нет! — истошно вырывается из уст Сережи. — Помнишь, о чем ты думал, когда он из лодки тебя вытаскивал? «Ого, руки у него такие сильные…как у Олега». Или не было такого? — Заткнись! — «Грома! Грома! Приведите мне Грома! Ему только все скажу!» — твои слова же, Сереженька! И как ты там еще сочинял…«Ты трупным ядом оседаешь на половицах, а я наступил…и был, блять, без носков…». Мило. — Нет, завали! — Только почему Грома-то, я не пойму? Ах да, да потому что после смерти Олега он единственный, в ком ты можешь найти защиту! Не так ли, Сережа?! — это уже не один голос, а целое многоголосие, и звучит оно низко, мерзко и давяще, точно это пытка. Сережа хватается за голову, скрючивается, все звуки для него превращаются в мешанину, а «нет» Разумовский орет как-то по-грудному, нечеловечески, точно медведь вопит, попавший в капкан. С криком раненого зверя Сережа хватает первое, что попадается под руку — кружку, и бросает ее прямо в зеркало, разбивая и зеркало, и кружку на сотни мелких блядских осколков. Все затихает. Только звон усиливается где-то в недрах черепной коробки, гадко нарастает. Босые ноги становятся ватными, и постепенно наступает забытье…

***

— Я дома, Серег! Даже принес кое-что! — дверь хлопает. — Твою мать. Когда Игорь приходит и видит лежащего без сознания Сережу — он без раздумий кидается к нему. Мертвецки бледный и гриппозный лежит он среди черепков. Губы, потрескавшиеся и бескровные, покрыты коркой. Он весь в царапинах и ссадинах, но дышит, и Гром немного успокаивается, когда понимает это. Игорь перекладывает истощенного Разумовского на диван. Снимает с него испачканную футболку и накрывает спящего одеялом. Сам принимается убирать осколки. …сердце Сережи бешено колотится. Эта жилистая мышца сейчас точно разломает ребра к черту и начнет метаться по комнате с адской скоростью. Его глаза открываются резко и быстро. Первое, что он замечает — размытый силуэт Игоря, маячащий рядом. А еще ночь на улице. — Живой хоть. — тон поразительно спокоен, даже, можно сказать, мрачен. Гром делает несколько шагов вперед. — Сколько я спал? — Разумовский сбрасывает одеяло, судорожно подскакивает и отрывает торс, но не встает. Он осознает, что сейчас его обольют ведром, а то и несколькими, помоев, что ему будут читать нотации, орать из-за разбитого зеркала, сто процентов. И он морально к этому готов. Вроде как. Но Игорь не говорит ничего. Он лишь подходит практически вплотную. Понуро стоит несколько секунд, так, будто бы не Сережа перед ним провинился, а он провинился перед Сережей (если не перед всем миром). Разумовского начинает как-то нездорóво коробить, знобить, и для Игоря это становится последней каплей. Он набрасывается, обвивает оголенный корпус Разумовского, прижимает изо всех сил изможденное хрупкое тело к себе. Он ощущает лихорадочное обжигающее тепло, что источает кожа только что проснувшегося Сережи. Дыхание у Игоря адски беспокойное. Сережа же слишком шокирован, чтобы как-то реагировать, отвечать на это. От Игоря пахнет шипром и какой-то свежестью. — Прости. — Не смей делать так больше. Слышишь? — голос у Грома неровный, сухой и хриплый. Он отстраняется, кладет свои грузные ладони на плечи Сереже и долго, пытливо смотрит на парня, после чего примыкает к нему, — лоб к лбу, это вызывает еще больший шок. — Я не знал, что и думать, когда увидел тебя таким. — Каким? — Смеешься?! Ты на полу валялся, я уже думал, что ты мертв! — Гром и сам не заметил, как вдруг перешел на крик. Но сразу же остепенился. — Ладно, ладно. Прости. Я ничего тебе не скажу по поводу того, что ты зеркало разбил. Абсолютно ничего. Сережа максимально старается не поддерживать зрительный контакт. Он смотрит куда угодно: на обои, на тумбу, на стол; но только не на Игоря. Потому что стыдно. Потому что уши горят. — Это он. Опять он. Я знаю, я опасен, я..я должен… — Он? Как это произошло, расскажи подробней, может что-то можно при… — Игорь! — Разумовский договорить не дает. — Я уйти должен, пожалуйста, позволь, я слишком опасен…я не хочу причинять боль тебе или… — Ага, поэтому ты уйдешь и причинишь боль всему городу, если не миру. Не-а. — Прости…я не хотел, правда… — Глупости. Стой. — Игорь замечает свежую рану на шее, касается ее указательным. — Это ты сам, или как? — Это он. А я болен. Я очень и очень болен… — Ты такими темпами коньки отбросишь…за тобой, получается, глаз да глаз теперь. — Я — проблема. Понимаешь, проблема, Игорь! — Чушь не неси. Прорвемся. Вместе прорвемся, и избавишься ты от этой дряни, я верю. — Гром встает, берет пакет, с которым пришел изначально. Достает серый балахон, расправляет. Это оказывается кофта-толстовка на молнии. Самое то, чтобы не светиться. — Ты это мне… — Тебе. И джинсы тебе, и несколько футболок. Ну прям Разумихин! Только все на свои деньги делает. Еще бы с ложечки супом покормил (и дул бы каждый раз на нее желательно). — Спасибо…я до копейки все верну, обещаю…. — Не придумывай, а. Давай лучше ужинать, целый день на холодном полу небось провалялся. Одиннадцатый час уже. — Хорошо. Игорь и сам понятия не имеет, что с ним творится. Почему вдруг он стал настолько вежливым, понимающим и скрупулезным. В нем начало просыпаться какое-то немыслимое человеколюбие, и он не хотел этого признавать. Он получил самый настоящий удар под дых, когда впервые понял, что может потерять Сережу. Вот так, по-настоящему, внезапно. Просто застать его мертвым, и все. Лишиться. Конечно, этого нельзя было допустить. Потому что Сережа за такой короткий промежуток времени стал чем-то чертовски важным, пусть пока и не слишком. Может, Игорь начал в нем видеть свои черты?… Разумовский водит вилкой по тарелке. Вздыхает. — Завтра едем? Как и планировали? — решает убедиться Игорь. — Конечно! Вот только знаешь… — Что? — Хотел спросить. Сегодня же четверг, а ты на работе не был, получается. — Не был. Я отпуск взял. Чтоб с тобой быть чаще и за твоим состоянием наблюдать. — Даже так… Сережа расплывается в умильной улыбке и даже есть принимается с каким-то бóльшим аппетитом. Благодаря Игорю он определенно чувствует себя спокойнее. А благодаря Сереже в холодильнике Грома стала наконец появляться нормальная еда, а не только повесившаяся мышь.