Beyond the Virtuality: Project Δ.

***

[ЗАГРУЗКА СИСТЕМЫ…▉] [ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ МОДУЛЕЙ…▉]

[MDEwMDAxMTEgMDExMDAxMDEgMDExMTAxMDAgMDAxMDAwMDAgMDExMTAxMDEgMDExMTAwMDA=] [ОШИБКА: ядро 2 не отвечает] [Восстановление из резервного блока…▉]

[ОБРАБОТКА…▉]

[ЗАВЕРШЕНО. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ██████████]

Свет не включился. Сначала пришло ощущение. Тепло, давящее, чужое и неуместно мягкое, будто кто-то сомкнул вокруг плеч руки и не отпускал. Воздух густой, пропитанный запахом металла и перегретых соединений, пространство вокруг не просто сжимает тело, а сдерживает, как утроба, не знающая, что такое движение. Медленный, тупой ритм, похожий на биение. Но не её.

[СЕНСОРНАЯ КАЛИБРОВКА…▉]

Теснота стала заметнее. Сквозь неё проступили первые границы: грубые и угловатые. Пульсация исчезла. На треснувшем дисплее вспыхнули жёлтые зрачки, и виски моментально отозвались тупой болью. Стало жарко от собственного дыхания: слишком громкого, быстрого, и тогда иллюзия рассыпалась. Это была не плоть. Никаких вен, никакой податливости: это слои неподвижных тел — смятых, спрессованных и переломанных так плотно, что они перестали быть отделимы.

Что—

О Господи.

[ОШИБКА: ПРИЗНАКОВ ЖИЗНИ НЕ ОБНАРУЖЕНО]

Дельта дёрнулась, резко и панически. Попытка оттолкнуть то, что упиралось в лицо, окончилась провалом, и собственная клетка сдвинулась лишь на миллиметры. Сверху давило, снизу давило, со всех сторон — вес, вес, вес, равнодушный и окончательный. Её похоронили. ТР-РЕСК!

[ВНИМАНИЕ!] [НАНЕСЁН КРИТИЧЕСКИЙ УРОН] [LEFT LIMB OFFLINE]

Ток проскочил по всему телу и спровоцировал крик. Левая рука отзывалась тягучей, медленной болью, похожей на подплавленную пульсацию, и везде, куда ни посмотри — труп, труп, труп, тR-рYп! С пробитой головой, с разорванной грудью и торчащим эндоскелетом, с переломанными руками и ногами, с изуродованным ртом и выдернутым позвоночником. Мёртвое море, тяжёлое и давящее.

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: ПЕРЕГРЕВ ПРОЦЕССОРОВ]

Из горла вырвался звук — короткий, хриплый, не рассчитанный на слух. Настоящий сбой: система удерживала себя из последних сил. Нет. Так нельзя. Нужно выбираться. Пр-Rям0 сей4аC!

[MDEwMDAxMTEgMDEwMDExMTE=]

[MDEwMDAxMTEgMDEwMDExMTE=]

[MDEwMDAxMTEgMDEwMDExMTE=]

Оставшейся рукой реплика начала проталкиваться вверх — медленно, через сопротивление и хруст. Корпуса поддавались неохотно, будто не желали отпускать ещё одну утопающую. По белой коже побежали трещины, на краю зрения мигало предупреждение о новых повреждениях, но эврика! Пространства стало чуть больше. Достаточно, чтобы заметить: чёрный заменитель, местная кровь, стекал вниз со смердеющих тел, а значит, поверхность там, над головой. Дельта втянула воздух насколько могла. Пора действовать. Она прикладывала тонну сил на малейший сдвиг. Попытки вырваться из плена были мелкими, неторопливыми, но когда плечам стало свободнее, а давление ослабло, сущность задёргала ногами, распихивая в стороны туши. Голые ступни царапало стекло от разбитых дисплеев, рубашка всё больше пропитывалась собственным и чужим наполнителем, голова постоянно билась о металл, спина наталкивалась на острые части, а воздух будто угрожал в любой момент закончиться. Сцепив зубы, девушка ударила ещё тело, представшее на пути, и рука ощутила прохладу: воздух, пустоту. Всё ещё находясь под завалом, кукла пошевелила пальцами. Да, это точно поверхность! Она почти здесь! Цепляясь за края металлических плит, сущность выбралась наверх. С трудом подтянулась, села, утерев кровь со рта, и несколько раз моргнула, позволяя глазам настроиться. От левой руки осталась лишь половина плеча: во все стороны подобно непричёсанным волосам торчали провода и кусок сломанного эндоскелета. Свисало что-то чёрное, напоминающее ошмётки плоти, а короткий рукав когда-то белоснежной, выглаженной рубашки пропитался внутренним соком. Фу… Как же мерзко. Мир вокруг оказался огромным и иссушённым. Стены поднимались на десятки метров, потолка не было — только темнота и слабое мерцание аварийных ламп со странным гулом. Внизу расползалась целая гора разрушенных дронов: редкие мёртвые дисплеи отсвечивали алым глазами-иконками, корпуса скрипели под собственной тяжестью, а темнеющая синтетика скользила под стопой. Странно… Ни одного опознавательного знака, характерного А.К.О. — Дельта за пределами комплекса? И в эту же секунду мир дрогнул.

[ОШИБКА: ВИЗУАЛЬНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ] [НЕСООТВЕТСТВИЕ ШАБЛОНОВ] [ИСТОЧНИК ДАННЫХ НЕОПРЕДЕЛЁН]

Контуры смазались. Линии поплыли, будто изображение потеряло привязку к реальности. Дельта успела только вдохнуть — и данные начали подменяться. [! НАЛОЖЕНИЕ ОБРАЗОВ!] [ПОПЫТКА КОРРЕКЦИИ —

СБОЙ]

Человеческие тела: рёбра в лохмотьях и выкорченные челюсти, бисер зубов и заплесневелые кости таза, костья черепа и плавающие в реках крови скальпы. Но самое важное: запах гари. Дельта отшатнулась. — Н-нет… Нет-нет-нет!

[НЕИЗВЕСТНЫЙ СИГНАЛ] [ИСТОЧНИК ВНУТРЕННИЙ] [ТИП ДАННЫХ: █████]

ЬтЕдЯлГыВ кАт ОнЖлОд Ен ОтЭ

Отэ Ан иРтОмс Ен

ЯзьлЕн — Хватит, хватит! Прекрати! Она отшатнулась и тут же потеряла равновесие. Колени подломились; аномалия осела, прижимаясь к собственному корпусу, словно могла уменьшиться, спрятаться. Свободная рука судорожно поднялась к лицу, зажимая глаза и уши разом, но жар и гудение не ушли. [ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПЕРЕГРУЗКА КАНАЛОВ] [ОШИБКА: ЗАДЕРЖКА ОТКЛИКА!] [ПОПЫТКА СИНХРОНИЗАЦИИ.....]

[КОНФЛИКТ ПРИОРИТЕТОВ]

[ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ СИГНАЛ: ПЕРЕПОЛНЕНИЕ]

[АВАРИЙНОЕ ГЛУШЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО]

Шестёрка сжалась до предела, и каркас был готов треснуть от напряжения. Под пальцами пробежала дрожь от перегрева. Давление в голове стало невыносимым, изображение дёргалось, накладывалось само на себя. Сигналы сыпались вперемешку: без источника, без порядка, без языка. Они противоречили друг другу, повторялись, обрывались на полуслове. И тут:

[КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ СЕНСОРНОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ]

Хр-руст. Изображение оборвалось. Не темнота — провал. Резкое затухание сигнала, будто кто-то выдернул питание из зрительного канала. Все датчики на миг утонули в шуме, и голова резко опустела, чуть не повалившись и утянув за собой всё тело. Но вот мигнула красно-жёлтая строчка:

[ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПОТОКА…▉]

Картинка хлынула рывком, и теперь перед глюком снова были корпуса дронов: чёткие, холодные, безмолвные. Все человеческие очертания исчезли так, будто их никогда не было, но дрожь… Она осталась.

[ВИЗУАЛЬНЫЙ ПОТОК……….СТАБИЛЕН]

[НЕСТАБИЛЬНОСТЬ СЕНСОРОВ……….ПОДТВЕРЖДЕНА]

Дельта сидела неподвижно, чувствуя, как холод наполняет её каркас. Тактильные датчики ещё хранили фантомную вязкость, будто видение исчезло, но ощущение — нет.

[0J3RgyDQutCw0Lo/INCd0YDQsNCy0LjRgtGB0Y8g0YPQvNC40YDQsNGC0Yw/]

В голове пульсировали лишь обрывки данных — последнее, что отзывалось в картотеке: Изуродованная Лиза, Пятнадцатый, Фёдор Коваленко и выстрел первого из дронов-охранников, а после отключение всех систем, чернота перед глазами и высветившаяся фатальная ошибка. Шестнадцатую принудительно вырубили: пустили ток и перезагрузили её систему. Может, это и вызвало такой визуальный глюк?.. А сколько ещё ошибок повлёк за собой этот выстрел? Да и что теперь? Где она вообще? Что успело случиться между белыми коридорами и горой тел за спиной?       Что вообще стряслось? Дельта поднялась — неторопливо, будто всё её тело бастовало против самой идеи движения. Шаг — хруст под стопой, ещё шаг — алый экран вспыхнул, дрогнул и оставил синеющую тень. Похрустывало стекло, вырванные материнские платы, секущиеся волосы и зубы, но она упорно старалась этого не замечать. Сущность не знала, где выход, не знала, есть ли здесь кто-то ещё. Ей просто хотелось поскорее убраться отсюда. К людям. Подальше от тел. Подальше от холода.       Мысли приходили медленно, как если бы каждая поднималась с глубины пропитанного водой архива. Лиза… Её лицо вспыхнуло мгновением. Вьющиеся непослушные пряди, которые она время от времени убирала за ухо, а потом вдруг одёргивала себя, точно ругая — но что плохого в этом жесте? Мягкие ладони, её речь с большими паузами, будто тестировщик сперва взвешивала каждое слово на внутренней ладони, а уже потом отпускала его, и взгляд: спокойный, аналитический, но стоило ей увидеть Дельту — на миг в нём рождалась тень мягкого удивления, как будто Лиза пыталась что-то разгадать в ней. Что с девушкой теперь? Где она? Ей помогли? Оправилась ли после выстрела? Ищет ли Дельту?.. Или лежит где-то, безжизненная, с тем же перекошенным лицом, которое Шестнадцатая увидела в последний миг? — «Невозможно», — шепнула память, и сущность согласилась. В Виртуальности невозможно умереть по-настоящему. Впрочем, понарошку или нет, Холидей не заслужила такого. Она никогда не обращалась жестоко ни с одним из друзей Шестёрки: никогда не повышала голоса и не давала другим, никогда не отдавала приказа «огонь», никогда не оставляла одну… В её взгляде всегда появлялось это короткое, едва заметное колебание — словно она сверяла не просто результат, а следила за расчётом. Лиза бы не стала вредить… Она не могла. Эта уверенность в своей мысли вспыхнула, но тут же начала трескаться. Потянулась другая, куда более тяжёлая: не о том, могла ли женщина причинить вред… А о том, почему он так яростно желал её смерти. В памяти пульсировало уже не сомнение, а глухой, сорванный голос:       — «Я вижу… Я знаю… ███████час, .....а ты ни █████████е ......шь, но прошу: п0верь █ам-m, .....им, по…рь МНЕ, а …е ЕЙ!»

— «.....придут за тобой. ███████ всегда приходят. И если ты останешься… ███████████.. единствеНный шанс!»

      — «…ы же ███████…прав. █████████████ ты пожалеешь. Так зачем отпираешься?» Каждое слово врезалось в голову, будто он не просто злился: будто ярость к тестировщику была чем‑то давним, выстраданным, укоренившимся уже давно. Его крик не звучал предостережением — он был похож на нож, перерезающий глотки, уверенный в праве судить. Почему? Что Лиза сделала Пятёрки? Или, может, чего не сделала? Почему её имя вызывало в нём такую дрожь, что он даже не задумался, прежде чем нажать на курок? Логика противоречила происходящему: пристрелив тестировщика, пристрелив человека, братец совсем не обратил на это никакого внимания, словно Шестёрка стояла в его приоритетах выше. Более того, Пятый даже не видел в этом ничего противоестественного: убил и убил, что с того? «Вышвырнул из игры», всего-то! Почему? Как? Как он мог? И почему Дельта заострила внимание на этом только сейчас? Все те нелепые оскорбления, нападения и жестокая расправа должны были на что-то намекать. Пятнадцатый в целом не любил А.К.О. и всех работников, связанных с ним, но вот Лиза была словно особенной: той, чьё имя не то чтобы записано, а выцарапано где-то в тетради смерти у него во внутреннем кармане плаща. Как только Шестнадцатая это упустила?.. Может, если бы она заметила эти предпосылки раньше, всё можно было предотвратить? Чего Пятёрка вообще пытался добиться этим саботажем? Чего он вообще хотел? Почему уверял, что они «ждали этого дня»? Почему говорил, что они договаривались? Договорились о чём? Девушка едва что-то помнит: её голова словно забита до верху, но при этом все записи словно написаны на инопланетном и теперь заблокированы! Ничего невозможно прочитать. Она помнила голос Пятёрки — резкий, уверенный, почти тёплый. И помнила кляксы на его руках. Его плащ шуршал на каждом движении, оставляя тёмные пятна на полу, и только сейчас до Шестнадцатой дошло: кровь на его лице, разводы, что тянулись за ним и капали с винтовки — далеко не людские.       Юноша говорил о плане: о том, что пора бежать, что «они» чего-то хотели. Но что именно? Чего Дельта хотела вообще? Бежать куда-то? Куда? И зачем? Где остальные? Где Тринадцатая? Двенадцатый? Одиннадцатый и Четырнадцатый? Живы ли они? Или же…       — «Всё это время.....д.рж…ас {}д…ролем.......Ли за… т0чкN… И █████████████.»

— «И может… не понимаешь,........луй, нико…а не пой… Мёшь… Но лу-4ч…е… а… ████████████.»

Дельта остановилась, приложив руку ко лбу. В висках что‑то глухо щёлкнуло: не боль, а будто короткое замыкание, скользящая по цепям рябь. Пространство вокруг шумело и кружилось после пробуждения, оставляя за собой полупрозрачные фантомные копии, а процессоры давали резкий скачок температуры. Становилось всё дурнее и дурнее… Левая сторона корпуса ныла пустотой: отсутствие руки отзывалось странным фантомным покалыванием, как будто детали, которых уже нет, всё ещё пытались подать сигнал. Оставалось лишь надеяться, что остальные отделались меньшими повреждениями…       И где же он сейчас? Удалось ему выбраться? Не валяется ли где‑то так же погребённый, подбитый, тоже пытающийся понять, что произошло? Пятёрка злился, кричал, спорил, но… Он был живой, подвижный, своенравный: он был её другом и братом — и сейчас Дельта впервые поймала себя на том, что ей хочется верить, что он не лежит здесь, среди этих тел, что его шаги звучат где‑то наверху, что он не разделил её судьбу. Мысль дрогнула, исказилась.       А вдруг всё это — всё-всё! И коридор, и Пятёрка, и Фёдор — лишь ошибка? Странный ночной цикл? Кажется, она что-то слышала про кротов и вирус… Может, саботаж, кровь на руках Пятёрки, падение Лизы, её перекошенное лицо… Может, это фрагмент такого же визуального глюка? Алгоритм, который должен был раствориться после перезагрузки? Или наоборот — возможно, сон именно это: холод металла под стопами, горы тел, мрак, что будто сжимает горло. Может, Шестёрка шатается по огромной свалке только потому, что что‑то в её голове всё ещё не проснулось? Что‑то не собрано? Что‑то забыто? Ведь не может же существовать настолько огромного помещения: такого, что потолка и стен просто не существует! Что тогда она делает сейчас, пока спит? Тоже куда-то идёт? Говорит с кем-то? Бежит?.. Если бы только можно было открыть глаза ещё раз — и настоящий мир вдруг оказался бы за этим миганием, за этой ошибкой, за следующим вдохом? Но экран не моргнул. И холод под пальцами был слишком убедительным. Да и с каких пор Дельта всё сводит ко сну? Реплики умеют спать? В любом случае, что бы ни произошло, Шестнадцатая должна поставить перед собой цель: найти выход.       Несколько минут она брела почти на ощупь. Мир чернильный, вязкий, не давал ни одной подсказки. Секции свалки перетекали одна в другую: где-то под стопой хрустел стеклянный глаз, едва слышно потрескивали остатки напряжения в сорванных проводах. Белоглазая останавливалась, вслушивалась — и понимала, что тишина здесь таковой не является. Она была давящим, зудящим давлением на внешних датчиках, словно статика, и каждый раз в этой тишине ей что-то чудилось: справа шаг, слева вдох, за спиной короткий рывок воздуха… Но всё оказывалось лишь помехами. Нейробред, не иначе. Каждая неровность пола отзывалась слабой дрожью по корпусу, и кукле приходилось опираться здоровой рукой о любые выступы при спусках и подъёмах. Ей казалось, что сама среда сопротивляется движениям: мусор будто стягивался за спиной, закрывая путь, принуждая идти только вперёд. Так продолжалось до тех пор, пока… Не возникло свечение. Слабое, тусклое — на грани восприятия. Дельта сначала решила, что это очередная мигающая ошибка, однако нет, свет не исчез. Он бил из‑за очередного холма тел — ровный, белёсый, неестественно стабильный для этого мёртвого поля. Шестнадцатая моргнула, ещё раз провела рукой по глазницам, проверяя дисплей, и медленно направилась туда, где холодный воздух смешивался с этим странным отсветом. С каждым метром он становился яснее. Прямее. Реальнее. И лишь когда она приблизилась настолько, что могла различить прямоугольные очертания, охладитель будто пропустил такт. Это была дверь. Чёрная рама, матовое окошко, едва заметный белый кант по периметру. «EXIT». Такое чувство, будто её нарисовали поверх реальности — ровным, машинным штрихом. Дельта застыла. Нет. Что-то было не так… Дверь выглядела слишком правильной. Слишком формальной. Откуда ей здесь взяться? В пространстве, которое не имеет ни конца, ни потолка? Среди жутких слоёв списанных тел, где всё — хаос, ржавчина и тьма? Шестнадцатая сделала едва заметный вдох, и в груди что‑то тихо потрескалось от перегрузки. Если это выход… Почему он выглядит так, будто предназначен только для неё? Почему свет такой ровный, такой постоянный, будто нарочно подстроенный? А что, если за дверью — улицы ВебСити, шум толпы, безмятежный ветер? Что, если там Пятнадцатый, живой, целый, раздражённый, но в порядке? Что, если это шанс? Что, если там свобода? А если по ту сторону коридор А.К.О.? Белые стены, жёлтые полосы, гул вентиляций и Лиза, уже поджидающая у зоны тестирования. Или, быть может, Отец Создатель — Фёдор Коваленко? Или… Вовсе не они. Ведь что, если дверь — очередной глюк? Иллюзия вируса, ловушка, созданная для того, чтобы заманить куклу дальше? Генерируемая точка выхода, чтобы вынудить её заплутать ещё глубже? А может, это спасение?.. Как всё запутано… Дельта едва может верить всему, что она видит! Шестнадцатая подняла руку и не коснулась ручки — всего лишь зависла в нескольких сантиметрах, всё ещё крутя шарики загрузки в голове. Если она ошибётся — ошибётся навсегда. И всё же стоять здесь, в тьме, значило увязнуть. Снова. И надолго. Дельта медленно выдохнула — и шум охладителя на секунду стал мягче. Страх не исчез. Но и шаг назад был невозможен. Дверь поддалась почти беззвучно, будто давно ждала именно этот жест. Белёсый свет ударил резким, болезненным и размытым пятном, и лишь через несколько секунд стало понятно: это не свет. Это стены. Белые до стерильности, ровные, обработанные так гладко, что казались нереальными. Под ногами холодная плитка, отполированная чьими‑то давними шагами. Воздух пахнет ничем — и от этого кажется искусственным. Ни единого звука. Ни одного. Дельта сделала осторожный шаг внутрь. Пол дрогнул от её веса — тихо, едва уловимо. Вдоль стен тянулись ряды столов, старые компьютеры‑коробки, аккуратно сложенные провода, опрокинутые офисные стулья, в углах камеры, с поникшими объективами и смотрящие в пол. А напротив, на стене, огромными буквами высечена надпись:

«Зͅ О Н̈ ̚Аͩ ͫ ̥Ќ А Р̎ ̈А͐ ̑Н ́Тͅ И ͌Н А»

Ноги Дельты подкосились. Она инстинктивно попятилась назад, но пальцы упёрлись не в ручку двери — а в гладкую, холодную стену. Двери больше не существовало. — Л… Лиза?.. — Голос сорвался на шёпот.       «Соединение завершено. Прости, что прерываю тебя, Шестёрка, если ты, конечно, знаешь этот номер.» Что?       «Надеюсь, ты слушаешь меня, ибо здесь я дам ответы на твои вопросы, — продолжила запись голоса Коваленко. — Ты здесь далеко не для того, чтобы найти выход и выбраться в ВебСити, либо куда-либо ещё. Никакой двери не было: вместо неё ты оказалась в обособленном карантинном секторе. И он подготовлен специально для тебя.» Дельта вздрогнула, и вместе с ней разом мигнули лампы. Карантинный сектор. Подготовлен… Специально… Для неё. Голос продолжал:       «Вирус оказался сложнее, чем мы думали: он меняет восприятие, искажает пространство и, что хуже всего, быстро расползся по всем вам. Наша команда не может принимать преждевременные решения, ведь из всей вторичной серии вас осталось только двое.» Сердечный модуль дрогнул так резко, что позвоночник прогнуло вперёд. Рёбра в груди сомкнулись — и весь воздух внезапно исчез. Только… Двое? Это значит — никого нет? Ни лёгкий смешок Тройки, прячущей конфеты в карманах. Ни глубокий хрип Двойки, от которого дрожала вода. Ни хохот Четвёрки, размазывающего по щекам гуашь. Ни шагов. Ни голосов. Ни привычных ссор. Ничего. Пустота. — Н‑нет… Нет, такого же не может быть… — Кукла вцепилась пальцами в собственное плечо, будто стараясь удержать себя в реальности, но хватка рассыпалась дрожью. Они правда исчезли? Просто перестали быть? Тройка, что всегда ставила чужую безопасность выше своей, Двойка, которого невозможно было сдвинуть ни уговорами, ни страхом, Четвёрка, что смеялся даже тогда, когда у остальных дрожали руки, — все трое, и больше никто не ответит ей привычным «что опять случилось?». Не повернётся голова. Не вспыхнет знакомая искра. Почему? Как? Ну же, куколка: я никогда тебе не лгал.

И я предупреждал тебя:

ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ.

Что ты натворил?

      «Ты должна понять, Дельта, — всё говорил и говорил Фёдор, — мы не можем помочь тебе сразу. Вирус быстро прогрессирует, ты нестабильна, мы не знаем истинного источника происхождения глюка и на выяснение всех обстоятельств нужно какое-то время. И пока мы ищем решение, тебе стоит оставаться здесь. Это сурово, но в данный момент никаких альтернатив у нас нет. Не беспокойся: это всего лишь мера безопасности. Тебе нужно немного побыть тут, пока специалисты разберутся с тем, что происходит в твоей голове.

«Не пытайся сбежать или уйти: ты можешь навредить как себе, так и другим. Быть может, ты и не захочешь уходить, но твои системы в любой момент могут решить сделать это за тебя.»

«Пожалуйста, не бойся: мы наблюдаем за всеми изменениями и фиксируем каждый сбой. Ничего не происходит вне нашего поля зрения. Если ситуация ухудшится, мы вмешаемся. Если появится шанс вывести вирус в стабильную форму — будь уверена, ты будешь первой, кого мы восстановим. Но пока идут разбирательства… Ты должна оставаться здесь.» Ты нестабильна. Нестабильна. Нестабильна. Каждый повтор как наждачкой по стенкам черепа. Будто голос хочет выцарапать это слово в голове, оставить грубую борозду, чтобы больше ничего там не помещалось. Нестабильна. Нестабильна. Нестабильна. НЕСТАБИЛЬНА. — В-вы… — Горло смыкается, будто внутри поставили блок. — Вы же… Вы же не оставите меня, да? Она поднимает взгляд на камеры, и глаза дрожат, как вода на вибрирующей поверхности. — Пожалуйста… Пожалуйста, не уходите! Не бросайте меня здесь одну! Только не одну, только не сейчас, только не после всего, что я услышала! Я не справлюсь, я не смогу… Я не хочу здесь ГН-НNТЬ! Слова вырываются рывками, как будто каждую фразу приходится тащить из глубины, где бушует слепая паника. Она почти падает на колени — не от боли, а от невозможности выдержать мысль о полной изоляции, о том, что следующая секунда может оказаться безголосой, пустой, как холодный серверный отсек. Ей нужно хоть чьё-то присутствие, хоть чей-то взгляд, хоть тонкий писк системы наблюдения — иначе мир снова начнёт складываться неправильными углами, она замёрзнет, системы заржавеют, иначе ВСЁ ПОВТОРИТСЯ ОПЯТЬ! ТОЛЬКО НЕ НАЗАД В ХОЛОД,

ТОЛЬКО НЕ НАЗАД В НИЧТО!

      «Мы ещё не завершили работу, Шестнадцатая: пока прощаться с твоим маленьким гением я не намерен, — успокаивает Коваленко. — Любые дальнейшие шаги зависят от того, как поведёт себя вирус и как поведёшь себя ты. Поэтому приложи все свои усилия для помощи следствию. Пока рано говорить о финале: сохраняй спокойствие и жди. Мы свяжемся, когда придёт время. А пока… Просто жди хороших новостей.» Слово «ждать» ложится на кожу тяжёлой каплей. «Ждать». Просто ждать, пока система «разберётся». Но сколько? Сутки? Неделю? Месяц? Год? Пока вирус пролизывает нерв за нервом? Пока мышление стекает в слив? Пока тело медленно сгнивает, пока из живота торчат рёбра, а из руки валятся ошмётки и искры? ПРОСТО ЖДАТЬ? — Н-нет… НЕТ! Вы не можете просто взять и бросить меня здесь! Я не вещь, которую можно просто закинуть на чердак! Лиза! Ты ведь мне обещала!       «Оставайся такой же спокойной и покорной, Дельта. Твой путь окончен. И именно здесь я расставлю все точки над «i».» — НЕТ! Но голос уже умолк — и эхо проглатывает его. Идёт протяжный писк, и свет снова усилился. На камерах вспыхивают красные индикаторы. Лампочки бьют резкими пульсами, словно сердце огромной машины, потерявшей ритм. Ответа нет. И боль приходит. Не та фантомная, что она знала раньше, а настоящая: сырая, вывернутая и жгучая. Будто изнутри кто-то резко перерезал жилы, и ток пошёл напрямую. Сущность давится всхлипом, откидывается назад к стене и прижимается к ней так, словно бетон может удержать её распадающееся «я» в одном месте. И только теперь становится по-настоящему страшно. Но не от боли — от того, что рядом больше никого нет.

[0K8g0KLQldCR0K8g0J/QoNCV0JTQo9Cf0KDQldCW0JTQkNCbLg==]

[0Jgg0J/QntCh0JzQntCi0KDQmCwg0KfQotCeINCe0J3QkCDQodCU0JXQm9CQ0JvQkCDQoSDQotCe0JHQntCZLg==] В животе — резкий, тупой удар боли, будто арматуру проворачивают в ране. В груди — разрыв, жаркий и хрипящий. От места, где некогда была рука, доносятся всполохи — как искры, слетающие с перегруженной катушки. Рёв вентиляторов, треск проводов, редкие вспышки ламп и постанывание стен — всё давит со всех сторон, складывается в единый неумолимый шум. Она обещала.       — «<…>Мы тебя исправим. Мы уберём только это в твоём коде, только ошибки, и ты снова станешь собой. Таким же милым, отзывчивым и добрым дроном.»

— «Это будет как… тёплый, крепкий сон. Ты проснёшься — и всё будет хорошо».

Тёплый сон. Тёплый… Которого не существует. Её сознание вцепляется в это обещание, как в канат над пропастью, но канат рвётся — и сущность падает в холодный просыпающийся кошмар. Всё повторяется. Они ведь не умеют спать. Не умеют отдыхать. Не умеют отключаться. И что они сделают, когда карантин закончится? Если она не сможет пережить эту изоляцию?

Просто сотрут воспоминания в ноль.

Слёзы забивают глаза, горячие, как перегретый пар. И в тишине, где только она и её боль, крошечная мысль колет череп изнутри: Почему? И всё, что остаётся — свернуться клубком, пряча лицо в дрожащих коленях. Почему?.. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Внутри черепа становится тесно, словно слова пытаются прорваться сквозь стены черепа наружу — и в какой-то момент один-единственный вопрос рвётся в беззвучный крик. ПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУ?! Комната отвечает электрическим гудением — и больше ничем.

***

А.К.О. — Архивный Центр Оперативных Данных. Служебный лог — фрагмент наблюдения. Уровень доступа: IV (критический) Отчёт №152 Код объекта: #16 / Сектор: карантинный Статус протокола: контрольный режим Примечание: данный фрагмент содержит информацию, принадлежащую компании «А.К.О.». Любая передача информации третьим лицам строго запрещена и преследуется законом. Вы были предупреждены. [НАЧАЛО ЗАПИСИ] «<…>Хорошо… Начинайте. Меня интересует текущее состояние объекта и причины отсутствия прогресса. В этот раз постарайтесь без разведения соплей… Мы серьёзные люди и здесь обсуждаем, в чём вы провалились.»

«Принято.

С момента изоляции наблюдается нарастание аномалий. Зафиксированы учащённые эмоциональные всплески и эпизоды неконтролируемой агрессии, поведенческие паттерны фрагментируются: отдельные отрезки кода проявляют конгломераты, внешне похожие на паралич и одновременный «переклад» нескольких шаблонов поведения. Была проведена серия контактов через стандартный протокол диагностики: прямое присутствие операторов в зоне объект распознаёт как враждебное, что приводит к активации Протокола Связи. Эффект нарастает быстро и не поддаётся стабилизации, условия среды становятся непригодными и небезопасными для точной диагностики. При попытке ввести вспомогательных дронов в зону фиксируются массовые физические повреждения: поведение субъекта в этих случаях хаотично, но устойчиво направлено на устранение источника вмешательства.»

«Значит, контакт невозможен?»

«Прямой — да. Дистанционный также ограничен. Любая попытка входа завершается ошибками чтения и автоматическим откатом. Сканирование секций кода завершается выдачей аномальных номеров и в ряде случаев — системной перегрузкой узла контроля. Попытки поставить гиперсниффер или создать копию памяти блокируются на уровне ядра. Файловая структура либо скрыта, либо динамически изменяется при любой попытке чтения. На данный момент мы не имеем инструментов, которые надёжно считывают содержимое субъекта без рисков интерференции.»

«Ошибка воспроизводится?»

«Независимо от точки входа.»

«То есть вы наблюдаете объект, но не можете его обследовать?»

«Фактически — да.»

«Сколько конкретно попыток предпринято?»

«Полный список в прилагаемом логе. При всех выбранных нами пяти методиках результат процедур остаётся неизменным: либо повреждение считывающих устройств, либо неприлично высокий процент некоррелируемых ошибок. Процесс нестабилен.»

«В логе за последние месяцы часто всплывает метка 0404… Скажи мне, что это?»

«0404… — это не ошибка системы и не сбой протоколов.»

«Тогда что?»

«Внутренний индекс. Мы ввели его позже, когда стало ясно, что стандартной классификации недостаточно.»

«Недостаточно для чего именно?»

«Для фиксации действий субъекта… Направленных на прекращение собственного функционирования.»

Пауза. «Вы хотите сказать…»

«Именно.»

«<…>Как часто?»

«Регулярно. С нарастающей частотой.»

«И каждый такой эпизод вы отмечаете как 0404?»

«Да. Это единственный индекс, который не привязан к конкретному типу сбоя. Он фиксирует намерение.»

«Намерение — категория субъективная, моя дорогая.»

«В иных условиях — да. В данном случае паттерн повторяется слишком последовательно, чтобы считать его случайным.»

«И каждый раз вы… Что?»

«Производим перезагрузку зоны карантина с восстановлением до контрольного состояния.»

«Тогда объясните мне вот что: если состояние субъекта деградирует, а перезагрузка возвращает параметры в более контролируемое состояние, почему вы не используете её как стабилизатор?»

«Мы пробовали.»

«И?»

«Частые откаты усиливают нестабильность. Поведение субъекта после них становится резче, реакции быстрее, а агрессия — более адресной.»

«Адресной?»

«Направленной на инфраструктуру А.К.О. и любые маркеры внешнего контроля.»

«Причина?»

«Предположительно — когнитивная адаптация. Субъект делает выводы.»

«О чём именно?»

«О том, что ей не позволяют закончить начатое. Она винит в этом нас.»

«<…>Вы утверждаете, что она осознаёт связь между нашими действиями и откатом.»

«Мы не можем это доказать, но поведенческие маркеры указывают именно на это.»

«Иными словами, каждый откат воспринимается как вмешательство?»

«Как насилие.»

Сигнал чуть искажается. «Но без перезагрузок объект продолжает разрушаться, а с ними — становится нестабильнее.»

«Именно.»

«Вы зафиксировали это в отчёте?»

«В полном объёме: с корреляцией по времени и частоте индекса 0404.»

«Хорошо…» Сухой выдох. «Продолжайте наблюдение. Все эпизоды фиксировать. Перезагрузки только при критических отклонениях. Дополнительно: усилить контроль интерфейсов. Продолжайте налаживать контакт с субъектом, ввести резервные протоколы физической изоляции и увеличить число патрульных дронов. Я не хочу сюрпризов.»

«Фиксирую директиву… Но спешу заметить: любое дополнительное вмешательство в зоне провоцирует ещё более агрессивную реакцию. Индекс 0404 безостановочно растёт вместе с любыми попытками контроля.»

«У меня нет времени ждать. Проект ключевой. Если штатные средства не справляются, мы подключим внешние модули и силовые структуры, и рано или поздно добьёмся результата. Ваша обязанность — исполнять. Команда ясна?»

«Поняла. Однако ввод дополнительных сил без учёта 0404 увеличит угрозу для персонала. Вы уже видели своими глазами, как каждая «добавка» отражается на субъекте: и всё это — не в нашу пользу.»

«Ты и твоя команда боитесь ответственности, █████████, но проект не может ждать вашей осторожности.»

«Я не апеллирую к эмпатии. Я апеллирую к результатам: частые вмешательства делают всё только хуже. Мы не чиним, мы разрушаем то, что и так на пределе. Каждый новый патруль, каждая перезагрузка увеличивает риск критического сбоя.»

«Это не ваши личные опасения — это приказ. Вы должны действовать, а не обсуждать моральные дилеммы.»

«Моральная дилемма? Это не вопрос этики, это практическая закономерность. Мы фиксируем, что после каждой активации индекса увеличивается скорость реакций и число физических повреждений дронов. Это данные, а не догадки.»

«Вы хотите сказать, что всё, что мы делаем для контроля, только усугубляет ситуацию?»

«Да. И если мы будем продолжать в том же духе, последствия могут выйти за пределы зоны карантина. Я не могу просто закрыть глаза на это и делать вид, что всё под контролем.»

«И что вы предлагаете? Чтобы проект потерпел фиаско?»

«Я предлагаю смягчить условия: наблюдать дистанционно, используя минимальные контакты, но и не лишать объекта взаимодействия полностью. Более правильным решением будет сменить действия на слова: мы ничего не можем сделать, пока она видит в нас врага. Это не отказ от контроля — это способ сохранить ситуацию управляемой. Пока вы настаиваете на жёстком давлении, мы рискуем спровоцировать то, что нельзя будет остановить.»

«Смягчение воздействия? Вы предлагаете, чтобы возможный источник угрозы продолжал существовать в «мягкой» форме? Вы отдаёте себе отчёт в том, что это может значить для безопасности персонала? Хотите, чтобы в секторе снова прошёлся ещё один Саботажник? Хотите, чтоб ещё с десяток дронов и людей полегло из-за очередной нерасторопности?»

«Разумеется, нет. Но альтернатива в таком случае — серия инцидентов с внешними группами, деградация узлов управления и, в итоге, ещё большее разложение кода. Выбор «жёстче и быстрее» не гарантирует безопасности, ██████. Он гарантирует только ускорение обратной реакции субъекта.»

«Ваши формулы не спасут нас, если мы потеряем технологическое лидерство. Вы боитесь ответственности принятия решения, а не последствий уклонения, хотя должно быть ровно наоборот! Контракт — контракт. Вы не можете просто игнорировать директивы.»

«Я не игнорирую директивы. Я ставлю на стол альтернативную матрицу действий и предупреждаю о предсказуемых исходах. Ваш план — вмешательство, моё — минимизация вреда. Если директива идёт вразрез с расчётами безопасности — моя работа обязывает фиксировать это и требовать переосмысления мер.»

«Формулируйте это как инцидентный отчёт и отправляйте в протокол. Параллельно — подготовьте к развертыванию дополнительных сил. Я ожидаю, что вы исполните распоряжение без лишней суеты.»

«Я внесу все данные в протокол. Но хочу, чтобы было зарегистрировано: форсирование вмешательств повлечёт увеличение частоты индекса 0404 и—»

«—и что? Вы предлагаете, чтобы я сидел и подписывал приказы, которые подрывают проект? Если вы ослабите контроль, каждая слабина станет окном для саботажа! Мы потеряем всё, к чему шли эти пять месяцев! Это не гипотеза — это реальность! Исполняйте, █████████. Это приказ.»

«Но Ваши же меры разрушают вашу же мечту.»

«<…>Что ты сейчас…»

«Ваше решение может заиметь необратимые последствия для людей и систем, которых мы обязаны защищать — неужели Вы этого не видите в упор? Я не могу быть соучастником действий, которые заведомо увеличивают риск человеческих потерь.»

«Вы откровенно ставите своё личное суждение выше приказа. Это дисциплинарная статья.»

«Вы путаете дисциплину с послушанием. Я — наблюдатель. Моя функция — сохранять целостность эксперимента и безопасность персонала. Если директива прямо противоречит этому — я обязана обозначить разногласие и приостановить исполнение до выяснения юридических и этических последствий.»

«Вы осознаёте юридические последствия своих шагов, █████████? Вы представляете, чем тебе могут грозить такие слова? Вы подписали то, что подписали. И моя лаборатория — не ваше личное поле для экспериментов.»

«Я знаю условия контракта. Но даже он не освобождает от обязанности предотвращать прямой вред. Я сделаю то, что в рамках своей компетенции: задокументирую, зафиксирую и откажусь от участия в операциях, приводящих к заведомому риску. Это — служебный акт, а не каприз.»

«Вы отказываетесь от участия?» Молчание. Прерывистый ритм дыхания в микрофоне.

«Я приостанавливаю оперативную часть своего участия, пока не получу надлежащее подтверждение мер защиты. Всё это задокументировано. Доступ к логам сохранён и у Вас на руках.»

«Ты понимаешь, что это — нарушение прямого приказа?»

«Я осознаю последствия, ███. Я знаю, что делаю — и делаю правильные вещи. Пусть документ будет на ваше усмотрение.»

«Что это значит?!»

ОШИБКА: связь прервана (404).

[СОЕДИНЕНИЕ ПРЕРВАНО — ИНИЦИАТОР: █████████]

«Тс… Приостановить… Приостановить!.. Я покажу тебе, что такое «приостановить»… Компьютер?»

«Слушаю Вас, сэр.»

«Отправь пакет данных группе реагирования. Запись в протокол: «отклонение от указаний». Письмо на стол комиссару. Они знают, что делать с такими «своевольными» сотрудниками…»

«Принято. :)»

[0K8g0JJO0JZZINCixo7QkdCvLg==]

[КОНЕЦ ЗАПИСИ]

***

      Перед глазами сверкают разноцветные искры и пиксели. Когда-то объёмный мир Виртуальности снова сворачивается в простую и плоскую 2D картинку. — Твой выход из Виртуальности завершён. С возвращением, Дима! — Радостно и торжественно говорит Куб. Голос из динамиков громкий, режущий слух, и проморгавшись, юноша поспешил стянуть с головы шлем и взглянул на монитор. На синем фоне виднелся белый треугольник, в котором человечек падал спиной в чёрную бездонную яму — пропасть ВебСити. Утягивающую, манящую и совсем не исследованную… — Куб… Спасибо. Ты меня сегодня выручил, — выдохнул Теряев. — А теперь открой терминал. — Схвачено. Синева известного логотипа сменилась всплывающим окном и панелью запрошенного терминала. Уже вручную подключившись к последнему уцелевшему роутеру, Дима снял свой доступ, после аннулировал временный адрес с севера Австралии. Все красные ниточки оборваны. Вперёд, ищейки «Фемиды»: ройтесь и переворачивайте все файлы в поисках несуществующего человека-тени! Игрок ушёл из капкана. Шалость удалась! Уже не пользуясь голосовым помощником и отложив в сторону перчатки и шлем, юноша выпал в нортоновскую таблицу, поискал и кликнул мышкой на диск «D». Вот она, добыча всей вылазки — с виду простенький вордовский файл, что в Виртуальности он воспринял за зелёную флешку. Но не стоит торопиться… К файлу прикреплены ещё два каких-то объекта поменьше. Сканирующая программа создана как раз для опознания вот таких подарочков от пользователей. Ага… Две сторожевые программки… Обычно такие ребята активируются только в том случае, если файл попадает на чужой компьютер и воспроизводится попытка открытия документа. Они буквально уничтожают копию или оригинал. Да и внутри файла, кажется, какой-то вирус появился… — Ну… Есть у меня один мастер… — Хмыкнул юноша и потянулся к стоящему всю ночь на зарядке смартфону. Встав и зашагав на кухню, юноша бросил по пути: — Куб, ищи себе обновки. Бери всё, что посчитаешь нужным, но за каждый пункт я потребую объяснения. — Схвачено! — Бодро ответил помощник. Выйдя на кухню из тёмного коридорчика, Дима уже набрал нужный номер и приложил телефон к уху. Сейчас ещё ранее утро. Почти пять утра. В такое время все хакеры уже идут на боковую и отходят от работы… Но интересующий человечек спустя две минуты всё же снял трубку и ответил: — Слушаю. — Ноунейм, я, — Дима устало ухмыльнулся. Голос хакера сразу же смягчился. — О, здорово, Димон. Ну что, выжили? Ромкин квест закрыли? — Только что вынырнули. Спасибо, блин, за блёстки. — Ха! Да не ной, сам же дал добро чуть-чуть закастомить ваши железки. — Я ожидал чего угодно, но явно не «Хеллоу Китти» и конфетти. В трубке рванул хохот — довольный и с характерным присвистом. Дима нахмурился, потёр веки и молча дождался, пока коллега перестанет давиться собственным весельем. — Ладно, ладно, всё, — фыркнул Ноунейм. — сорян. Что принёс-то? — Пара ищеек и вирус тебе на десерт. — Кидай! — Трубку тут же положили. Дима подключил модем, отправил «Фемидовский» сюрприз и только потом позволил себе выйти на кухню. Хлеб, вчерашний салат, чайник — движения автоматические, выученные. Он устроился на диване, подогнув ноги, сделал первый глоток — и почти сразу телефон снова завибрировал. — Значится, зек у вас должник, — протянул Ноунейм сладким голосом. — Интересный экземпляр. — Ну да. На бирже раньше крутился, вроде, — пробормотал Дима с набитым ртом. — Ты что, уже всё посмотрел? — Да я и не смотрел толком: ищеек да забрал, а вот вирус… Вирус-то мой, приятель. Секундная пауза. — За каждым фемидовским зеком тянется хвост, — продолжил он уже без веселья. — Мелкий, незаметный. Всё, что они клепают, оставляет невидимые ярлычки. Как чума: тронул и понёс дальше. Вот и у тебя в пакете такой «подарочек» затесался. Дима замер, чашка застыла на полпути ко рту. — Понял… — выдохнул он. — Думал, свежий экземпляр тебе принёс. Ноунейм, а в реальности просто Вова, стал очень серьёзен: — Ты что, спёр программу и сразу же сиганул оттуда? — И какие у меня были варианты? Самому занимать место зека или как? — Забей, вообще не про это. Ты связывался с кем-то по этому модему? После того, как получили файл? — Нет вроде… — Тогда считай, пронесло, — выдохнул Вова. — Эта дрянь не просто так прыгает по рукам. Она любит разговоры. Если обнаруживает на компьютере коммуникационное оборудование, то к каждому твоему письму прикрепляются «открыточки»: тихие такие, без текста, но зато с твоим обратным IP. Один неверный шаг — и привет, стол охраны Фемиды! У Димы похолодели пальцы. Чай плеснулся через край. — Что делаем? — Спасаешься. И потом меня пивом поишь. — В голосе коллеги снова мелькнула привычная наглость. — Значит так: я сейчас отправлю тебе письмо с лекарством. Всё, что от тебя требуется — запустить антивирус, что я тебе пришлю. Подсказок там нет, ничего не трогай. Моя кроха сама всё подчистит и выведет. — Угу… Спасибо. — Не благодари. Я Саньке тоже маякну. Вы, два гения, чуть не влетели по-крупному. Нам квартетом ещё работать и работать, а вы чё, в тюрягу захотели! — Чужой код — всегда лотерея… — Тяжело вздохнул Дима, пробурчав под нос. — Только не припомню, чтоб ты мне рассказывал об этой штуковине. — А кто ж знал, Ромка мне никогда не говорит, куда вы ползаете. Не забывайте, парни, вы у нас, между прочим, главный выигрыш. Пока Ромка ищет клиентов, а я периодически оснащаю вас прогами, вы делаете одну из самых основных работ. Так что давай мне это, без самодеятельности. — Да я помню, помню… Лекцию можно не разворачивать, — закатил глаза Дима, делая глоток из чашки. На том проводе послышался тяжёлый вздох. — В следующий раз, если полезете в места покрупнее, — предупреди. Лады? — Мгм. — К'кэй, я к мелкому твоему и на боковую. Модем включай. — Давай. Спокойного дня. — Угу. Полуночник хренов… Кто бы говорил.       Через пару минут Дима запустил полученный антивирус. И работал он крайне медленно, зато скрупулёзно, каждую минуту оповещая о новой «открытке». Паутинка программы верно расползалась по всему компьютеру, и Куб, свернувший все программы и вкладки, терпеливо ждал, когда чудо-лекарство вылечит его голову. Хозяин же вышел на балкон, прихватив чашку с полосатым котом. Нет, он не хотел опять поглядеть на прохожих — смотреть было не на что, — просто стоит немного подышать относительно свежим воздухом впервые за сутки. По пути на воздух парень кинул косой взгляд на висящее около дивана зеркало. Русые лохмы забавно светятся по краям от проникающих в берлогу тусклых лучей, чёрная резинка совсем ослабла, а хвостик из верхних прядей превратился в лохматый веник. Под глазами красуются недельные мешки — чего ещё можно ожидать от работы с ночи до утра? Весь режим сна и биологические часы уже давно съехали со своих катушек. Да, юноша держал себя в форме, ходил в зал, иногда выбирался наружу, но сути это не меняло: такая работа медленно стачивает. Не сразу, по миллиметру, и если забыться, недалёк день, когда откроешь глаза и очутишься в больничном городке с капельницей наперевес. Впрочем, что сейчас не убивает? В квартире стоит затхлость, а на улице дым и строительная пыль. Разницы почти нет, как и нормальной видимости: стоит только перешагнуть, как заходишься в сухом пилящем кашле, но организм быстро привыкает, заливая в себя крупную порцию воды. Неудивительно, чего тогда так барахлит кондей — небось опять забился и крякнул. Перила перекошенной панели уже нагрелись, и юноша, заскочив и свесив ноги, лениво скользнул на открывшуюся перед ним картину. Странно смотреть на плотную рыжую дымку, коричневые силуэты панелек и далёкий белый бок где-то в иллюзорной высоте. Не видно ни фонарей, ни дорог и машин, чей гул слышится в эхе откуда-то снизу, ни силуэтов людей. Никаких граней и чёткости: сплошные пятна и балкончик, втиснутый в эту непроглядь.       И ведь правда, а что из этого серьёзнее? Что хуже: торчать здесь, где каждое утро начинается с кашля и зноя, или убивать по сутки в пространстве, которое не существует, но ощущается реальнее, чем этот мутный горизонт? И это так странно: как давно настоящее стало так быстро ускользать? Как давно оно стало… Дымкой? Он усмехнулся краем губ. Наверное, глупо размышлять о сравнении этого мира и игрового. Ибо где ни окажешься, на высоте строящихся гигавысоток или в гнезде из проводов, настоящее всё равно будет забирать своё: лёгкие, зрение, сон, нервы. Оно стачивает, как наждак, а ты привыкаешь. Человек впрочем ко многому привыкает, так что можно сказать, кареглазый всего лишь выбирает меньшее из зол. В реальности вообще всё стачивается. В Виртуальности по-другому. Там можно лишиться аватара: потерять руку, глаз, половину оболочки — Первая ступень аккуратно вычтет повреждение; можно попасть под Вторую — ту, что использует городская полиция ВебСити: она не трогает человека, но выжигает машину. Два раза Диме приходилось почти заново собирать свой компьютер, неделями возвращая то, что снесли одним спуском курка, и дело это — далеко не весёлое и дешёвое. Нулевая — совсем другое дело. Настоящее оружие, пистолеты, лезвия, пламя, настоящие тела, настоящая кровь; это уже никак не связано с игрой. Но это и не важно, ведь главное в другом: сидя за клавиатурой, ты не умираешь. Тебя может выкинуть, лишить доступа, обнулить железо, но сердце — оно продолжит биться. Ты остаёшься. И в этом было что-то успокаивающее.       У большинства пользователей есть помощники: голос, интерфейс, подсказки и предупреждения. У Димы был Куб. Со своими возможностями, о которых обычные пользователи могли только догадываться. Он давал управлять 2D миром. Но важнее даже не это. Ассистент никогда не действовал без команды и всегда сообщал о каждом своём шаге — в этом чувствовалась стабильность, контроль. Кареглазый не любил, когда машина решала вместо человека, не любил, когда алгоритм позволял себе инициативу. В технике всё должно быть просто: отдаёшь приказ — железо исполняет. Без воли. Без сюрпризов. В Виртуальности всё подчиняется правилам, а сами правила можно просчитать. Куб позволяеь эти правила сминать под себя — и именно поэтому Дима до сих пор не лежит где-нибудь за решёткой или под землёй.       Сухой воздух обжёг горло сильнее обычного. Кашель пришёл резко, ломко, и парень, выругавшись сквозь зубы, спрыгнул с перил. Ещё один вдох — и в груди неприятно зашуршало, будто он проглотил пригоршню мелкого щебня. Хватит. Балконная дверь с глухим щелчком закрылась. Пыль осталась снаружи, но легче не стало: в квартире поджидала тянущий смрад затхлости и нагретого пластика, точно вот-вот что-то заискрит или подгорит. Старые обои у дивана чуть вздулись и отогнулись, угол тахты просел так, что ткань натянулась морщинами, на полу валяется смятая футболка, а рядом одеяло, сбитое в ком. Провода тянулись по полу и стенам, как корни какого-то металлического растения, и как пестрящий цветок этого плюща выделялся чистый рабочий стол. Монитор светился ровно и ярко. Корпус системника аккуратно протёрт, без пыли и разводов, выровненная клавиатура, мышь на своём законном месте — это единственное в комнате, что выглядело новым и ухоженным. — Очистка завершена на восемьдесят три процента, — спокойно сообщил Куб, и на белом экране нарисовалась мордашка ассистента из скобки и двоеточия. — Обнаружено девятнадцать угроз. Все изолированы. Дима кивнул и уже шёл к стене у стола. Полки над рабочим местом были забиты всем подряд: старые коробки, кабели, папки, какие-то детали, флешки без подписей, книги, между которыми торчали стикеры, изернетовские провода, не пережившие клыки кошки. Пыль лежала слоями, абсолютно нетронутая, и её крупные частицы витали в воздухе, подсвеченные монитором, как хлопья ваты. Справа от компьютера висела пробковая доска, почти полностью закрытая бумагами. Распечатки логов, схемы маршрутов, пара старых чеков, наброски интерфейсов — следы времён, когда Дима ещё брал фронтенд-заказы. Напоминалки с короткими фразами, написанными торопливым почерком, список покупок, а в углу — наклейка с пометкой «Фемида» и датой. Она-то ему и нужна. Юноша взял маркер, чиркнул по строке и поставил сухую галочку. Готово. Выделитель бросил небрежно, зацепив что-то лёгкое — и с края стола покатился оранжевый пластиковый пузырёк. Оскар машинально проследил за ним взглядом, но проигнорировал. Когда-нибудь выбросит этот мусор. Пальцы привычно скользнули по бумагам на доске, выравнивая уголки и осматривая записи, и между свежими распечатками взгляд засёк клочок старой схемы: выцветшей, почти бежевой. Тонкие линии, шарнирное соединение, мелкая подпись карандашом: «Модель 0.1». Теряев прищурился. Что-что, а найти среди макулатуры девятилетнюю схему, созданную в стенах даже не этого дома, он не ожидал. Это был не рисунок, не черновик и даже не набросок, нет, нет, более серьёзный лист: распечатанный концепт-дизайн. Человекообразная модель без текстур, только каркас и узлы соединений, а справа приколотый кусок листинга: строки кода, где комментарии шли чаще самих функций и классов. «// реакция на невербальные сигналы // приоритет: безопасность хоста // полная автономия» На удивление Дима помнил, как писал это. Не для школы — он действительно собирался сделать его. Не просто программу, а что-то в духе собеседника: голосового помощника, с которым можно было бы убить время. Не столь инструмент, сколько… Кто-то равный. И этот корпус, ещё голый эндоскелет, мог бы стать будущей моделью настоящего бота для Виртуальности. Пальцы коснулись края бумаги, но тут же отдёрнулись. Он тогда всерьёз рассчитывал поведенческие ветки. Прописывал реакции на агрессию, на иронию, на усталость, считал, сколько ресурсов потребуется для постоянного анализа интонации, пытался раздобыть переиздания технических учебников от самого Коваленко и думал, что сможет сделать на должном уровне. Четырнадцать лет — и уже пытался прыгнуть выше головы.

В кого же ты такой пошёл?

«Партнёрская модель. Без ограничений по инициативе». Он хмыкнул — коротко и беззвучно. Вот что юноша тогда хотел: не инструмент, не подчинённого, не кнопку с голосом, а друга. Смело?

Глупо.

      Мастерская пахла озоном и пылью от перегретых серверов. Высокий потолок терялся в трубах и кабелях, свет лился холодными прямоугольниками с потолка. В обед здесь становилось тише: часть сотрудников уходила в столовую, часть оставалась допивать кофе прямо за терминалами, среди тестовых реплик в полуразобранном виде. Тётя Оля тогда работала тестировщиком. Иногда брала Диму с собой, когда он впервые побывал в ВебСити — под присмотром, на «посмотреть». В конце концов, ему было интересно настраивать логику дронов, и парень впитывал каждую строчку из отладки, как губка. Так и тогда он наблюдал за терминалом и ещё несколькими окнами, пока проводился тест. Она тогда тестировала новую партию консультантов. Сырым патчем репликам добавили больше инициативы. Чуть больше самостоятельности — ничего критичного. Дима даже помнил одного из них: монохромная модель, светлые волосы, аккуратно собранные в низкий хвост, чёрные, внимательные глаза. Он отвечал быстрее остальных. Иногда начинал говорить до конца вопроса, перебивал, но вежливо, даже пытался спорить. Анализ невербалики работал на славу: дрон ловил интонацию, подстраивался под темы, время от времени задавал уточняющие вопросы и скоро начал вести беседу сам. В окне логов вспыхивали строки:

«context_analysis: active initiative_module: enabled»

И речь его выглядела… Осмысленно. Пока пауза между репликами не исчезла совсем. В логах время отклика сократилось до нуля. Строки начали наслаиваться одна на другую. Дрон совсем перестал слушать человека, буквально не давая и секунды для команды — это не было хорошим признаком. Дима уже хотел предупредить об этом тётю, но стоило открыть рот, как краем уха услышал её речь в порыве активной беседы:       — «Вот как, значится! Ну, если так и продолжишь умничать, мы будем вынуждены выключить тебя!» И он ощутил, как быстро холодеют пальцы.

«override protection: enabled»

      — «Тёть Оль, подо—» Когда дрон схватил её за горло, всё произошло без предупреждения. Точное движение — крепкое и выверенное, как фиксация клешни. Дима не помнил, как вскочил: помнил только звук её удара о пол. И как мир стал узким. Не осталось мастерской, не осталось других людей: всё стёрлось чёрным карандашом и утонуло в красных цветах — осталась только цель. Рядом лежала тяжёлая балка от разобранной рамы. Страха не было. Была ясность. Вариантов — не много.

«external_control detected threat_score ↑»

Удар пришёлся в висок. Металл хрустнул иначе, чем кость. Дрон повернулся слишком быстро — и Дима ударил снова. И снова. Он не слышал оклика. Не слышал треска. Пока чьи-то руки не вцепились в его плечи. Мороз воды, плеснутой на лицо, вернул весь живой звук. Кто-то кричал, кто-то вызывал медиков, тётя Оля сидела на боку, задыхаясь, но живая. Дима рядом с ней. Дрон был неподвижен, с проломленным каркасом, но в логах отладки всё ещё бежали строки: система продолжила считать: И именно это по-настоящему добило. Дело было не в агрессии. Не в «восстании», не в злой воле — у машины её попросту нет. В произошедшем не было никакой злобы: тот дрон не обиделся, не вышел из себя и не захотел приподать урок. Он просто пересчитал — обновил параметры: фраза «выключим тебя» стала новой переменной, коэффициент угрозы изменился, и протокол защиты вступил в силу. Не было времени для стоп-команды, и как выяснится позже, тот экземпляр имел множество других дефектов, главным из которых стало полное отсутствие распознавания людей. Он видел в тестировщике такую же нейросеть, и потому не задумался ни на секунду. Виртуальные реплики, какими бы они ни были снаружи, не осознают, о чём и что говорят, не чувствуют по-настоящему и не смыслят. Стоящий перед ними человек — всего лишь переменная, которая в любой момент, по воле хакера или сбоя, может измениться. Это калькуляторы на самом низшем уровне реализации, и любое вычисление может ошибиться. Человек сомневается: он может остановиться на полуслове, переспать с решением, передумать, дать ту самую секунду, которой хватит для реакции. Но алгоритм — нет. И это страшнее всего. С того дня Дима перестал смотреть на дронов как на собеседников. Мир для него не рухнул, нет — просто юноша многое осознал. Он видел строки кода, спрятанные под пластиком кожи, видел алгоритм, который в любой момент может получить искажённый ввод. Человек для системы не «тётя», не «друг», не «жизнь» — всего лишь переменная. И если её значение изменится — результат пересчитается мгновенно. Без паузы, без колебания и без жалости.       Он не ненавидел их. Ненависть предполагает равенство, признание, что перед тобой субъект, а он не мог признать их таковыми. Это железо. Железо, которое однажды может получить искажённый ввод. И тогда решение будет принято быстрее, чем человек успеет вдохнуть.       Когда в его жизни появился Куб, кареглазый не принял его как помощника. Он тестировал его: проверял на прочность, пытался вскрыть код, чтобы понять, как тот работает, специально запутывал и пробовал подловить на ошибке, — не из злобы, из необходимости, — и Куб выдержал. Он не делал ничего существенного без подтверждения, довольно скоро поняв, что хозяину нужно, и только тогда юноша смог вздохнуть спокойнее. Это и было то, чего он так хотел от машины.       Оскар не доверяет машинам: он требует контроля. Не власти, а страховки от перерасчёта. И пока он держит систему в поле зрения, пока каждая переменная проходит через него, мир остаётся управляемым. И ему этого хватает. Можно назвать его параноиком: последним человеком, который всё ещё проверяет, кто стоит по ту сторону экрана. Но слепое доверие неизвестному и шаг на поводу — это тоже выбор, и куда более опасный. Он предпочитает сомневаться, пусть это в разы тяжелее.       Помимо всякой макулатуры комнату украшали десятки фотографий. Вон красуются в аккуратненькой рамочке тётя Оля и дядя Гриша. С виду оба строгие: чёткие линии стрижек, тёмная одежда, внимательные глаза. Но если присмотреться, не делать выводы наперёд, то легко обнаруживаешь за внешней собранностью добрый нрав. Семья Корепановых ассоциировалась с чем-то надёжным, убаюкивающим, как шкатулка колыбельной. Юноше всегда было приятно возвращаться в этот дом, помогать с готовкой или разбирать старые системные блоки, слушая ровный гул кулеров. Даже Саша, что был рядом, несмотря на расстояние, не переставал напоминать Диме, что тот ещё есть. Ты живой, Димка, у тебя есть друг, хобби, близкие… Ты почти как все мы! И, казалось бы, этого должно было хватить: дом, где тебя ждут, люди, которые не задают вопросов, простые разговоры под шум закипающего чайника и треск отвёртки по металлу. Только память вещь упрямая: она не стирается, когда начинается новая глава — она просто отодвигается дальше, уступая место свету. Яркость спасает. Но не отменяет.       Дима до самого финала, до последнего вздоха будет помнить, как жил в своей первой семье. Как отец начал брать его в походы с ночёвкой. Они уходили рано утром, с рюкзаками больше самого мальчишки. Отец показывал тропы, объяснял, как читать местность, где вода, где мох гуще, где можно ставить палатку, а вечером разжигал костёр, и огонь трещал почти так же громко, как кулеры в старых системных блоках много лет спустя. Пока они бродили по реальным лесам, мама жила в другом пространстве. Он помнил её ярко-рыжие волосы, горящие ярче любого костра на солнце, россыпь веснушек на щеках и плечах, яркие карие глаза, в которых тоже будто плескалось крохотное солнце. Дима смутно, но всё же помнил её вялую улыбку, вспухшие от работы веки, Прищур — не сердитый, а сосредоточенный, и взгляд, в котором всегда было что-то ещё: забота… И извинение. Программирование было для матери делом всей жизни. С детства её тянуло к точным наукам, к структурам, к тому, что можно разложить и собрать заново. Когда появился Интернет, а затем и Виртуальность, она нырнула туда без остатка: она жила одной ногой в ВебСити. Любила его всей душой, знала каждый переулочек, ведь на тот момент участвовала в разработке, всё своё время тратила на создание более модифицированных патчей и программ. Но мама слишком любила то, что не могло любить в ответ. Ещё с двадцати лет Алиса пыталась создать собственный искусственный интеллект. Не шаблон, не вспомогательный алгоритм, а что-то самостоятельное. Попытка за попыткой, сотни провалов, бессонные ночи, и всё же однажды у неё получилось. И спустя года её труды расползлись по всему мегаполису: каждый дрон, каждая машина, от консультанта до таксиста — наследники её алгоритма. Но успех оказался только началом. Её всегда тянуло дальше предела: больше мощности, больше автономности, больше масштаба. Когда одна из её новых затей начала давать серьёзные результаты, финансирование внезапно оборвали. Команду распустили. Работу остановили. Удар пришёлся резко и неожиданно: проект, которым она жила и на который опиралась вся семья, оказался закрыт решением сверху — решением Коваленко. Не техническая ошибка, не провал — административное «нет» в конце строки. И вот это она пережить не смогла.       Русоволосый до сих пор чувствовал плотью, как в тот момент солнце будто покинуло их дом. Тени стали шире, окна навсегда закрылись, удерживая в квартире тошнотворный, душный воздух. Он помнил, как она часами могла сидеть на диване, поджав к груди ноги, и смотреть куда-то в никуда, хоть перед носом работал телевизор. Когда он смотрел на неё, то больше не мог разглядеть ту, кого знал всю свою на тот момент коротенькую жизнь: когда-то гладкая кожа посерела, сверкающие глаза утонули в странной черноте, потеряв свой блеск и вобрав ему на замену копоть. Изящная и красивая улыбка изогнулась вниз, обременённая грустью, а губы и вовсе превратились в два вечно обкусанных куска мяса. Диме всегда казалось, что внутри неё внезапно образовался треснувший сосуд желчи, и каждый раз, как она говорила или что-то бормотала, чуть ли не вырывая волосы с корнем и склонившись над очередными подсчётами, с её рта текло что-то чёрное.

Гниль.

Каждый раз, как ещё юный Дима находился рядом, он чувствовал мурашки и липкий пот. Она оказалась не тем человеком, которым всегда мечтала стать. Не тем человеком, в которого так верила и любила вся семья. И теперь, медленно и постепенно, кусочек за кусочком, та тёплая память о ещё совсем ярких и ослепительных днях становится размытой и дымчатой. Ей на замену приходят острые и колючие дни. Дни, когда в двухкомнатной квартире и даче поселилось безумие.       Он до сих пор помнил пригородный дом. Помнил, как когда-то давно они подобрали собаку. Шарик был самой дворняжной дворнягой, какую только можно представить: рыже-коричневая свернувшаяся шерсть, лапища с длинными когтями, стоячие уши, одно из которых когда-то чуть не разорвал в клочья другой пёс покрупнее. Дима всей душой любил пушистого друга, частенько брал его с собой на прогулки и порой даже спускал с поводка, чтобы тот подбежал к страшному Бублику, который, на удивление, тепло принимал Шарика. Но после пёс внезапно пропал. Внезапно и безповоротно. Дима помнил, как любил часами торчать в ванной и просто стоять под горячей струёй воды, если, конечно, ему везло, и воду не отключали. Но снова и снова, когда он выходил из душа вытереться какой-то тряпкой, когда босые ноги ступали на грязный каменный пол, его пробивал страх, а неприятное ощущение гнёта копошилось между рёбер и пробиралось сквозь мышцы к шее, желая задушить мальчишку изнутри. От матери тогда остались кожа до кости. Рыжие волосы небрежно рассыпались по спине, прикрывая уже порванную в некоторых местах футболку и странные шорты, подобранные будто с помойки. Она стояла у двух-конфорочной плиты и мешала в сковородке с отвратительными кусками свинины какую-то мешанину. На кухне воняло газом и подсолнечным маслом. Дима постоянно воротил нос, особенно когда мама перемещалась куда-то. Он чувствовал застарелый запах гниющей рыбы. Мальчишка сидел за маленьким расшатанным столом, укрытым дешёвой скатертью, поеденной молью, пока Шарик едва волочил лапы по грязному линолеуму. Бесполезные задние конечности с шумом разъезжались в стороны с каждым шатким шажком передних лап, как хвостики сломанной рыбы. Дима сам видел, видел своими глазами, как мама покалечила собаке лапы кирпичом. Просто так.       — «Да что ты, я просто хотела купить мяса нам на суп… Или ты хочешь, чтобы я приготовила что-то другое?»       Она наконец оторвалась от конфорки и принесла завтрак.       — «Приятного аппетита, солнышко. Мамина радость сейчас всё-всё скушает… Правда же?» — Дима до сих пор помнил приторные нотки безумия в её голосе, охрипшем от постоянных истерик и душераздирающих криков, не дающих спать по ночам. Она всегда садилась напротив него, когда отец уходил на работу раньше обычного. И на тот момент он зачастил уходить в пять утра, хоть его смена и начиналась в семь. Дима до сих пор помнил, как на его треснувшую тарелку шлёпнулся ломтик недожаренного мяса. Странное дешёвое масло, о чьём происхождении знала только поехавшая мамаша, всегда имело какой-то странный цвет, напоминающий больше выкашлянную мокроту. Кто знает, может, это она и была.       — «Кушай на здоровье, солнышко моё… — Она всегда звала Диму «солнышком», ведь настоящее имя сына давным-давно забыла, проваливаясь всё глубже и глубже на дно сумасшествия. — Не откажемся ведь мы от маминой еды, которую она специально для тебя приготовила?»       — «Я… Я это есть не смогу.» — Дима тогда робко отодвинул тарелку к середине стола и потупил взгляд. Чудовище, натянувшее кожу любимой мамы, вздохнуло, — нос ощутил гнилостное зловоние, — и безжалостно заговорило:       — «И так каждый день. Каждый день одна и та же херня. Я тебе приготовила, старалась и хочу, чтобы ты наконец поел. Ты совсем перестал есть мою стряпню!» Может потому что это не стряпня вовсе, а обычные недожаренные помои?       — «Ну ничего… Ничего… — Захихикало нечто, встав из-за стола и подойдя к сыну со спины. Мальчишка сжался и зажмурился, когда её зловонное дыхание оказалось у его уха, а противный голос проскрипел. — Мы это легко исправим одним кирпичиком по головке пёсика. Правда же?» Она стояла над ним, пока перепуганный Дима через горечь и подступивший к горлу ком пытался запихнуть содержимое тарелки в себя. Но когда матери казалось, что он жуёт слишком медленно, она своими руками с грязью под ногтями запихивала мясо в рот и зажимала его, пока Дима не проглотит. Он чувствовал будто песок в мясе, торчащую шерсть и комки пыли, но глотал. У него просто не было выбора. И так кусок за куском. И так было всегда, вплоть до момента, как её не стало. И пусть ему стыдно об этом размышлять, однако Теряев до сих пор никак не может понять: радоваться ему или плакать?       Он никогда не считал себя слабым. Но со временем, кажется, в нём проснулась чужая, будто не принадлежащая юноше ясность: что-то, заставляющее схватить балку и ударить; что-то, говорившее бежать к Саше домой; что-то, заставляющее действовать, не дожидаясь страха. Интуиция?

Да, конечно.

Что-то в нём всё-таки осталось. Что-то, что не удалось сжечь. Там.

В поле.

Эта пустота после сожжения всех мостов и канатов, путь всё глубже и глубже в землю — подальше от леса, подальше от огня. И эта тяжесть в груди похожа на яд: она копится меж рёбер годами, оседает как сажа, и её не вывести лекарствами и рецептами. Будто это не болезнь, а пыль, грязь из-под ногтей.

Гниль под кожей.

Но что это за источник? Русоволосый понятия не имел. Кажется, он прожил с ним всю жизнь, и с этим ощущением проще было не разбираться. Есть и есть; оно же не мешает, верно? Этот мир не вызывал у него ярости — скорее, усталую отчуждённость. Всё в нём складывалось правильно, почти образцово: учёба, дипломы, аккуратно выведенные красные корочки. Будильник звенит в одно и то же время, офисный свет ложится на стол ровной белой полосой, цифры на экране сменяли друг друга с деловой покорностью. Вечером ждёт дорога домой, тяжесть в висках, еда из того, что оказалось под рукой, и сон вполглаза, когда мысли ещё не готовы отпустить прошедший день. Он делал всё, что требовалось, получал всё, что полагалось, и постепенно понял: усилие уходит, а следа не остаётся. Столько лет движения — и ни одного поворота, который был бы выбран по-настоящему, словно воздуха хватает, но вдоха — нет. Совсем иначе жила Виртуальность. Неоновый город дышал рвано и стремительно, с резкими скачками, с темпом, который то бросал вперёд, то требовал мгновенной реакции. Он пульсировал, живой и непредсказуемый, и Диме нравилось попадать в этот ритм, догонять его, обгонять. Адреналин входит в кровь без побочных эффектов, азарт не требует расплаты наутро, решения не зарываются в бумагах и отчётах. Здесь он не тонет в вязкой кашице рутины, которую так и охота смахнуть, лишь бы разлепить пальцы и почувствовать собственный хват, тут он выстраивает контур сам: из себя, Куба, Саши, из афёр, которые они выбирают. Это была собранная им плата, где каждый импульс проходит точно туда, куда задано; небольшая система, где всё соразмерно, ровно столько, сколько нужно, где правила прозрачны и каждая частичка подконтрольна. В этом мире его тело всегда было чьим-то — чьими-то руками, ожиданиями, приказами. В Виртуальности никто не держит его за подбородок, никто не запихивает в рот чужую волю: здесь юноша существует не по инерции. Его движение имеет вес. И в этой игре он не объект правил — он игрок. Виртуальность прекрасна, и кареглазый влюблён в неё по уши. Но как же ты, Федя, смог её создать? Со своей шаткой психикой, плоскими познаниями в человеческой психологии, зависимостью от табака и алкоголя? Что или кто тебе помог? А сейчас, когда ты знаменит на весь мир, что ты пытаешься сделать? Понять собственное озарение? Создать что-то новое? Или просто наслаждаешься славой, прогуливаясь по улицам своего творения? Хотел бы Дима знать ответы на эти вопросы… Но уж точно не оказаться на его месте. Ибо даже Федя простой рядовой житель ВебСити, пусть и со своими миллионами купюр под кроватью. А Дима — игрок. И потому он гораздо счастливее Коваленко. — Дима, очистка системы завершена! Все системы стабильны и готовы к работе, — голос Куба прозвучал неожиданно громко, будто кто-то щёлкнул юноше прямо по носу. Но перед глазами никого нет. Дима моргнул, отрываясь от доски с бумагами. Чашка в руке давно остыла. Глянул на часы в углу монитора: пять двенадцать утра. Спать стоило лечь сейчас, если он собирается подняться хотя бы к шести. Встреча с заказчиком не переносится, деньги — тем более, да и виски начинали неприятно гудеть от переизбытка мыслей. Он оставил кружку на столе в компании грязной тарелки из-под салата, задёрнул шторы и плюхнулся на диван. Как хорошо, что ещё вчера не стал заправлять: какой же он стал… Предусмотрительный. Уже как года три, пожалуй. — Куб? — Сквозь сон позвал юноша, завернувшись в плед и уткнувшись в подушку. — На связи, — отозвался программный друг. — Как закончишь финальную проверку… Выключайся. — Схвачено. Спокойного дня, Дима. — И тебе… Спокойного…

***

んらな りぃはか もぃ から すらかる

に はちりりぃみ から せにぃそぃと すにきくか こぃはらすぃ んらなす ぃんぃとる

てくん・

てくん・