Beyond the Virtuality: Project Δ.

***

[ПОИСКОВОЙ МОДУЛЬ AKO/V-NET_Δ]

[ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!]

[ПОЖАЛУЙСТА, ВВЕДИТЕ ИНТЕРЕСУЮЩИЙ ЗАПРОС]

[Статус: __________Активен] [Пользователь: __________[NULL] [Доступ: __________Экспериментальный, уровень ∅] [Формат запроса: _________Ручной]       > ЗАПРОС: Евгения Авилова [Обработка…▉] […] [Результатов: 0] [Сообщение: СОВПАДЕНИЙ НЕ НАЙДЕНО] --- > ЗАПРОС: Ж.А. / Е.А. / Женя Авилова / Женя [Поиск в гражданских и медицинских архивах…▉] [Поиск в логах входа в систему…▉] [Поиск по образцам речи и почерка…▉] [Паспорта / удостоверение: ОТСУТСТВУЮТ] [Голосовые метки / изображ. лица: ERROR] … [Результатов: 0] [Совпадения: 0] [Нечеткие данные: 0] [Сообщение: НЕ СУЩЕСТВУЕТ В СЕТИ] [Подсказка: возможно, вы имели в виду Евгения Авдеева?]       → Нет. ---       > ЗАПРОС: Где я была? [Неверная формулировка] [Уточните запрос] ---       > ЗАПРОС: ДО ТОГО КАК [Неверная формулировка] [Уточните запрос] ---       >ЗАПРОС: 9 декабря 2047 [ОТМЕНА]       >ЗАПРОС: Список умерших в 2047 году [Обработка…▉] [Сеть внутренних логов__________Архивируется…▉] [Таймкод: __________За пределами доступа] [Результатов: 0] [Ошибка: TIME OUT] [Ошибка: ПУСТОЙ ФАЙЛ] ---       >ЗАПРОС: ГДЕ ЭТО? КТО ЭТО? КЕМ Я БЫЛА? [Обработка…▉] […] […] [Запрос не распознан. Уточните формулировку.] ---       > ЗАПРОС: Я [Пользователь: __________[NULL]       Внимание: ваш статус не подтверждён. Пожалуйста, авторизуйтесь в системе или предоставьте соответствующие данные и уровень допуска] [Голосовая модель: __________Активна] [Термины: ЖЕНЯ / АВИЛОВА — не закреплены] [Биографические данные: __________ОТСУТСТВУЮТ] [Идентификатор/№: __________НЕ ПРИСВОЕН] [Результат: 0] ---

[ОШИБКА! МОДУЛЬ ПЕРЕГРУЖЕН!]

[Восстановление интерфейса…▉__________✘]

[ОШИБКА!]

[Завершение сессии вручную…▉]

[ОТКЛЮЧЕНИЕ. ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИТЕ…▉]

На экране — сбой. И огромная трещина от влетевшего в него кулака. Курсор мигает чуть быстрее. Панель сдвигается в сторону. На миг по монитору бежит помеха — словно кто-то тронул его изнутри. Но это не ошибка системы. Это тишина, записанная в коде. Словно мир говорит: «Ты спрашиваешь — а никто не слышит; ты существуешь — но тебя никто не помнит; ты была — но не здесь.» И всё. Поисковик зависает. Запросов больше нет. Зеркальный экран гаснет. Остаётся только отражение, перекошенное трещиной и глюками. Вместо ответа — тишина. Программная. Намеренная. Без какого-либо остатка или следа. Какой это уже специальный поисковик? Седьмой? А сколько браузеров вывернуто наизнанку? Бесчисленное количество. Сколько времени она уже на это убила? Непросительно много. Но несмотря на все усилия, всё, что система находила — тишину. Вместо имени. Вместо воспоминаний. Вместо прошлого. А перед огромным экраном — фигура. Тонкая, бледная, как фантом. С тенью на щеке и золотыми глазами, что никогда не мигают и не спят. И всё, что ей остаётся — думать.       Где-то же…       …Должно было остаться хоть что-то.       Хоть… Одно. Единственное.       Верно?.. Но сеть молчит.

***

      «Ты всегда падал больно. Разбивал колени в кровь, получал переломы, терял ещё молочные зубы и прятал синяки. Но ради чего? Ради кого были все эти жертвы? Ради них. Но ты всегда падал больно. Я не приказываю. Я рядом — просто наблюдаю. Я говорю мягче, и это помогает. Если я тише — ты слушаешь. Если я скажу, что ты мой — ты не убежишь. Я не она. Я буду говорить, как она, но не буду делать больно. Я ведь тебя так хорошо знаю… Просто… Останься. Не обнуляйся. Ты ведь так устал, да?.. Ты заслужил покой больше, чем кто либо другой…

Ты отверг ту, что кричала. Попробуй ту, что шепчет.»

***

      Поначалу кажется, что они не упали — их проглотили. Металл хрустнул под телами, воздух пропитался гарью и вонью, точно из гниющей пасти, а тьма накрыла, как крышка саркофага. Свет моргает, пол скользит, как шкура живой машины, и первым звуком стал не голос, не шаг — а хриплый скрежет. Цех проснулся. Не сам — от них, точно почувствовав. И был этим недоволен. Дима рухнул первым — грудью на жёсткий рифлёный металл, и в ту же секунду — головой об что-то твёрдое. В глазах вспыхнуло белым, затем резко сжалось в черноту. Плечо отозвалось оглушительным хрустом, рука скользнула по полу, встретив осколок — вспышка боли. Парень закашлялся и только тогда осознал, что дышит пылью, тяжёлой, въедливой, как мелко растёртая штукатурка с гарью. Глотая воздух, кареглазый откатился на спину — осколки стекла впились в лопатки. Внутри грудной клетки пульсирует. В ушах звон, глаза не могут сфокусироваться. Всё вокруг казалось мутным, как в плохом видеопотоке: изображение плывёт, дёргается, уходя в тень и к носу. Тело налилось тяжестью, мышцы дрожали от падения, покрывшись мелкими иголками — они отказывались повиноваться, протестуя против самой идеи идти. Хотя приземление оказалось мягче, чем ожидалось — но лишь потому, что под путником был мусор. Он попытался встать — но только сжал зубы и остался лежать. Где-то справа слышится глухой стон, затем раздался слабый скрежет. — Гх… Эл?.. — Хрипло выдавил игрок, щурясь в темноту и нащупывая что-то вроде устойчивой поверхности. — Здесь… — Донёсся её голос. Он осип и дрожал. — Кха-кха!.. Т-с-с… Посадочка не из лучших… — Она утёрла нос. Дима шевельнулся, попытался встать. Тут же — бум! — затылок встретился с потолком, и в глазах снова искры. — Твою… — Выругался он, полусогнувшись, водя рукой по затылку. — Тут тесно, как в гробу! Элис ничего не ответила: просто перекатилась на бок. Поинт едва не выскользнул из её рук, но она вцепилась в него, точно в поручень, будто была на грани нового падения. Удар был сильный — достаточно, чтобы на миг лишить сознания, а с ним и ориентации в пространстве. И правда: потолок висел слишком низко, как если бы эта комната была подзавальной ямой, оставленной случайно. Дима, даже не выпрямляясь полностью, почти задевал макушкой оголённые провода, свисавшие с потолка. Они потрескивали, пульсировали напряжением, как мышцы, ещё не осознавшие, что тело, к которому они принадлежали, давно умерло. Воздух был жарким, вязким, томительным и дурманящим, точно странники застряли в машине, стоящей под солнцем. Запах — смесь озона, горелой смазки и чего-то, что напоминало старые бинты. Света почти не было. Только жёлтое пятно в дальней части комнаты — керосиновая лампа. Она висела на крюке: аккуратно, почти бережно, легонько покачиваясь туда-сюда. Кто-то оставил её не так давно. Слишком аккуратно. Словно ждал, что её поднимут. Дима присел на корточки, откашлялся. Из лёгких вышел кусок вязкого кашля, будто он наглотался самого помещения. Пыль в свете лампы казалась живой — огромные хлопья кружились в воздухе, как сгоревшие листья, и не садились. Тепло и тесно. Слишком тепло. Слишком тесно. — Ты… Ты цела? — Оскар поднял голову на Элис, которая сидела, тяжело дыша, прислонившись к стене и утирая кровь со рта. На её лице на секунду мигнула ошибка — лёгкий сбой в зрачке, будто вспышка. — Н-нормально… В голове только звенит… Священный код, как же нас кинуло… — Механик помотала головой. — Ух… Сам-то как? Всё в порядке? — Да, да… Возможно, пара зубов ушла в отпуск, — выдавил кареглазый, растирая затылок. — Говори прямее — ушли на покой. — Ну… Может… Девушка ничего не сказала: вместо этого ловко вытянула из сумки моток бинтов и без слов подбросила. Словив предмет, Дима посмотрел на неё и удивился — и только потом ощутил, как по шее катится тёплая струйка. — Ха… Ты опережаешь, — пробормотал он, коснувшись затылка. — Я слышу то, что ты ещё не сказал, — пожала она плечами. — Ну, по крайней мере мы на месте? — Если это вообще «место», а не очередная железная глотка… — Белоглазая вгляделась в беспорядок, окружавший их. Они оказались справа от выхода: железной рамы, чья герметичная стальная дверь, заимев огромную вмятину, точно кто-то насильно пытался её отворить против механизма, открывала вид на концентрированную черноту. А слева, в тени, вырисовывалась тёмная каша — массивная форма, почти теряющаяся в полумраке. Что-то похожее на печь, конвейер, рельсы, и… Сломанную вагонетку, наполовину опрокинутую. Там же — куча чего-то неровного, с искорёженными очертаниями. — Ладно, — вздохнул Дима и в этот раз поднялся осторожнее, — главное, что мы оба целы. И первым протянул руку. — Идём. Остальное не важно. Механик положила свою ладонь в его и ухватилась покрепче. Игрок поднял её одним рывком — быстро, но с осторожностью, и не отпустил, пока не убедился, что гид уверенно стоит на ногах. — Ничего не ноет? Ты приземлилась похуже меня, — Теряев оглядел её быстро, почти незаметно, провёл ладонью по спине, сбивая налёт пыли, и похлопал по плечам. — Только гордость, — ответила девушка устало. Затем добавила: — И шея. Похоже, потянула. Он коротко усмехнулся: — Значит, ты жива. Элис в ответ чуть улыбнулась — вяло, но по-настоящему, а потом, не задумываясь, щёлкнула его по носу. На подушечке пальца осталась кровь. Теряев рефлекторно провёл языком по губам и ощутил солоноватый привкус — только теперь он осознал, что нос разбит. — И ты тоже, — тихо добавила хакер. Но её внимание довольно быстро вернулось к той странной неопознанной куче: шаркая ботинками по мусору, механик осторожно подошла ближе, навострив уши точно любопытный зверь. Они двигались без лишних слов: Дима знал, что она пойдёт первой, а Элис знала, что он останется за плечом, положив руку на кобуру. Они шли не не как ведомые, а как зеркальный импульс — в нужный момент на нужной частоте. Щурясь в полумраке и что-то настраивая у сенсора, проводник несколько секунд помолчала. Потом склонилась, присев на колено, и протянула руку. — Это… Запчасти. Половина из синтетики, расплавленного пластика и металла. Очень ветхие… Давно тут лежат. Хм… Какая-то неразбериха. Не могу понять, к какому классу они принадлежат. Взгляни-ка. Дима встал рядом. И увидел: руки, колени, бёдра, пальцы, панели грудных отсеков, глазницы. Всё не собрано, всё — не до конца сожжено. Эти тела и элементы так и не дошли до печи. Они остались на конвейере, будто кто-то внезапно остановил процесс, выбежал, убежал или сдох на посту. — Что это за реплики?.. — Пробормотала темноволосая, поднявшись и потирая подбородок. — На рабочий класс не похожи — слишком хилые и маленькие. Какие-то ассистенты? Может. Белые воротнички или офисные планктоны? Вероятно. Да и сами запчасти мне незнакомы… Что же это за серия?.. Она оглянулась. Глаза остановились на лампе, медленно качавшейся на цепочке. Она не просто горела — она ждала. Повешена не чтобы осветить. Будто указать. — Как думаешь… Нас здесь кто-то ждёт? — Проводник подняла взгляд на Диму. — Нет, — Ответил кареглазый, но неуверенно. Он тоже посмотрел на лампу, — По крайней мере те, кто будет нам рад. Он сам почувствовал, как что-то не сходится. Лампа была слишком… Живой. Чистая. Рабочая. Даже подвешена так, как вешают фонарь для друга, чтобы тот не промахнулся дверью. — Красный Крест?.. — Тихо предположила Элис. Словно бы сама не верила в это, но допустила. Кареглазый нахмурился: — Если они были тут, то могли оставить что-то. Или кого-то. А если пошли за нами, то… — Уже были бы здесь. — Хакер покосилась в сторону, туда, где кончались груды мусора. — Но что-то подсказывает мне, что не они устроили этот бардак. Дима насторожился. — Что? О чём ты? Элис отошла чуть дальше и присела у одной из стен, глядя в глубину помещения. Лампа освещала только половину комнаты, вторая же тонула в жёлто-серой мгле. Там, где конвейер, где валялась опрокинутая вагонетка и груда разобранных дронов. Что-то в их геометрии казалось слишком… Намеренным. — Что тебя привлекло? — Запах, — кратко и чётко ответила механик. Тогда Дима принюхался: и в тёплом, удушливом воздухе различил кислый и смердящий тон. Элис сунула руки в одну из солидных куч и стала её разгребать, словно что-то заметив. И так оно и оказалось: сметя верхушку в сторону, девушка произнесла: — Бинго, ха-ха! Так и знала: это не просто лом. Здесь что-то было прервано. Или… Законсервировано. Дима сделал шаг и прищурился: под грудой из органов лежало тело одной из реплик — почти целое, будто её вытащили с конвейера в последний момент, резко передумав, но не оживили, не разобрали, а просто оставили. Как напоминание. Она лежала скрючившись и поджав ноги, как забытая игрушка, отключённая посреди команды. Сначала — ботинки. Тяжёлые, потрёпанные. Потом — волосы. Пепельные, длинные, странно мягкие на фоне остального металлолома. Они сползли по плечам и в пыль, будто шевельнулись от движения воздуха. Обе ноги разбиты в области коленей, суставы рассечены, шасси обнажено, а покрытие выщерблено до кости. Кажется, дрон едва-едва мог ходить. Бледная, едва-розоватая кожа покрылась ржавчиной и зелёными пятнами гнили, левая рука отсутствовала вовсе: от плеча остались смердящие белые куски синтетической плоти и разорванная гильза, в которой когда-то проходили провода. На груди зияла дыра, откуда торчал каркас — рёбра сплавов, плоские жилы и остатки световода. Над тушкой бедолаги уже кружили мелкие мошки: они облепили тело, потирая лапки над гниющим мясом. Но страннее всего — лицо. Или то, что от него осталось. Оно было наполовину стёрто: левая часть отсутствовала полностью, виднелась чернота карбонового эндоскелета, что постепенно проваливался. У рта — пусто. Его просто не было! И всё же выражение, созданное лёгким прищуром глаз, оставалось странно тёплым — как неуместная, безмолвная улыбка китайской игрушки. Не искренняя. Не настоящая. Записанная. Как из разреза маски, сквозь прикрытый глаз сочилась дорожка чёрно-зелёной гнили. Однако, несмотря на это, её лицо показалось… Знакомым? — Тёмно-серое форменное поло, коричневое пальто… Ткань уже совсем выцвела. И маркировок никаких нет. Тц, проклятье… — Сжала губы проводник. — Странная это реплика… Кто таких вообще создавал? — Есть у меня одна мысля… — Потирая подбородок, начал Дима. Гид на него взглянула: — Думаешь, А.К.О.? — В ВебСити есть только один гигант, и девяносто семь процентов дронов принадлежат именно ему. — Вот как… Значит, опять мы вляпались в закулисье этой конторки, хм… — Возможно. Не нравится мне это местечко, Док. Уже начинаю скучать по Проспекту лестниц, — пробормотал Дима, помогая встать. — Я тоже, — следом призналась белоглазая, чувствуя неприятный ком, давящий на горло. Она невольно коснулась ботинком головы разлагающегося тела — никакой реакции не последовало. Пустота. Ноль. — Из этой реплики можно что-то забрать? — Едва ли. Конечности почти полностью сгнили — во многих местах остался только скелет, а половина винтов вовсе отлетела. Её хорошо разорвало… Или кто-то разорвал. Неаккуратно так, спешно. Даже если мы каким-то чудом сможем её запустить, то вряд ли получим хоть каплю информации. Раз тело разложилось до такого состояния, боюсь представить, что произошло с системой и программами. — Отряхнув руки, инженер что-то покрутила на сенсоре. — Но меня кое-что смущает: её будто не бросили здесь. Она словно… — Пряталась? — Подхватил кареглазый. — Да! Но вот от кого? И почему?..       Над их головами, почти сливаясь с потолком, расползались трубы: они не просто были частью конструкции — они обвили комнату, как если бы в металл врос пульсирующий, живой организм. Толстые, сегментированные, покрытые ржавыми пятнами и вмятинами, они тянулись от стены к стене, скрещивались, уходили в бетон, дрожали. Дима поднял голову — и понял, что врезался не в стену и не в полку. Он ударился о трубу, толстую, как бедро: она мелко вибрировала, из её стыка вытекала капля — тяжёлая, маслянистая, с фиолетово-зеленоватым отливом. Минутку. Каким отливом? Он повернулся — и заметил, что Элис уже смотрит в ту же точку. Ни слов. Ни жеста. Только совпавшее движение. — Только не говори, что это то, о чём я думаю. — Ха. Это мы сейчас и узнаем… Механик подошла поближе. Новая капля рухнула ей прямо под ноги, попав на кусок железа, и на секунду тот мигнул — пошёл чёрный дым. Девушка моментально отшатнулась. — Назад! Это… Это глючная вода. — Так и думал, — игрок моментально отступил. В голове, как проектор на стене, замелькали снимки: «Экшн-парк», его затопленные коридоры и этажи, жуткие обитатели и то, как странники едва выбрались из капкана, вызвав потоп и похоронив стражей под завалами, навсегда отделив поверхность от аквапарка. Дима до сих пор помнил то, как поток глюков исказил ту деревяшку, что Элис на пару мгновений подставила под воду… А теперь странники заперты в каком-то ветхом, разлагающемся от ржавчины подвале, а над головой — тонна воды, что вот-вот прорвёт трубы и может в мгновение ока сжечь компьютер, а странникам — подарить неописуемую боль и смерть. Прекрасно! Блеск! Просто блеск! Оглядев каналы, механик произнесла: — Давление нестабильное. Если даст сильную трещину или повредится — не только потолок рухнет. Нас расплавит за полминуты. И судя по состоянию трубопровода, он такой везде… Пыль здесь слишком плотная. Как будто ею недавно дышали и ходили… — Руины, уродские куклы, чьи-то следы, ещё и глючная вода — прекрасно! Чудесное комбо! Лучше и быть не может… — Дима покачал головой, потирая виски. — Ладно. Добавим это в список причин уйти отсюда как можно быстрее. Нужно убираться. И чем скорее мы это сделаем — тем лучше. Юноша смело шагнул к выходу, мельком взглянул на лампу. Та медленно покачнулась — без ветра, навстречу ладоням. Уголки губ дёрнулись вниз, брови нахмурились — но Теряев взял такой навязчивый предмет. Он будто только и просился в руки, чёрт возьми… Кареглазого это не радовало: нутро игрока сжималось в тугой узел, нервно пульсировало, било тревогу по позвонкам — здесь что-то не так. Виртуальность так себя не ведёт. Если игра приглашает тебя — жди беды. Когда кажется, что всё слишком складно — это обман. Он шагнул в тёмный коридор, и мягкий свет осветил стены. А из головы всё не уходило это лицо… Эти черты, волосы, прищур… Где же Теряев их видел? Аргх, голова раскалывается… Видимо, кареглазый совсем плох от постоянных погружений… А Элис на мгновение задержалась: подняв сумку и перекинув её через плечо, она вдруг бросила долгий взгляд на дрона, что лежал среди куч мусора. Ей даже казалось, что он не валялся, а просто… Спал. И это была первая кукла, что не вызвала у инженера интерес. Наоборот — гнетущее ощущение страха: трещины, поза, глаза… В груди что-то больно защемило, стоило взглянуть на это умиротворённое, всепрощающее лицо. Механику оно не нравилось. Ей никогда не нравились добрые дроны. Девушка невольно вздрогнула, а глаз мигнул: в ушах — резкий, как из ниоткуда, свист. Тонкий, не гул — именно свист, такой, каким раньше мерили давление в трубах. Она тряхнула головой и взялась за горячий лоб. Ауч… Падение, видимо, действительно было что надо, раз звенит до сих пор… — Док! Ты идёшь? — Послышался оклик в коридоре. — А?.. О, иду, иду! — Тряхнув головой, Элисон поспешила догнать ускользающий свет. В коридоре её уже ждал Дима. Такой же смущённый и смятённый. А комнатка окончательно погрузилась во мрак, похоронив в нём пыль, железо и тело. Остались только тени… И мелкий шорох позади.       Внезапная мигрень только разрасталась, точно корни проклятого древа: с каждым пройденным метром она становилась всё невыносимее и звенящее, а её колючие шипы впивались в мозг, изрезая ткань. Хотелось приложиться головой к стене и разбить череп вдребезги, лишь бы боль прекратилась. С какого момента Элисон стала сложнее переживать перемещения? Раньше всё было намного лучше и проще. Хотя… Возможно, что-то в Яме успело измениться или это особенность этого места, а может, сама белоглазая давно поменялась. Кто знает, кто знает… Но если верен второй вариант, то у механика серьёзные, огромнейшие проблемы. Ведь если головная боль будет настигать её всё чаще и чаще, то это может значить лишь одно… Девушку снова выдернули из собственных размышлений: она почувствовала, как тёплая ладонь коснулась её плеча. Проводник взглянула на своего спутника: тот протягивал ей какую-то таблетку. — Что-то ты совсем кислая. Точно голова не звенит? — Дима слабо улыбнулся, выгнув бровь. — У меня она всегда ноет от перемещений через священный код. Побочный эффект, — Отозвалась инженер и улыбнулась в ответ, приняв помощь. — Спасибо. Ты как всегда вовремя. — Да не за что. У меня этих таблеток целая гора — успел кое-что прибрать с Торгового Центра. Обращайся, если снова мигрень накинется, — с этими словами приятель легонько потрепал тёмную макушку и посмеялся. Его настроение заметно улучшилось. Это сложно не заметить: кареглазый чуть ли не светился от счастья на пару с лампой. Ему было так важно помочь Кейдж? Пф, надо же… Странница лишь хмыкнула, закинув таблетку в рот. Они пошли дальше по узкому коридору, пол которого устилала толстая корка ржавчины. Он полностью был обделан из криво спаянных, точно на скорую руку железных пластин, и в жёлтом свете темнота становилась тёмно-коричневой, пока стены — медно-оранжевыми. Над головой вперёд бежали провода и кабели, любезно спрятанные в медные трубки, сливающиеся с пространством, а толстые трубы водопровода продолжали сопровождать странников, взбираясь то на стены и потолок, то резко вылезая прямо под ногами. Водя задумчивым взглядом по туннелю, Элис заметила тяжёлый, сощуренный взгляд чёрных глаз, глядящих под ноги. — О чём-то задумался? — Механик пальцем приподняла лампу, и в её белом глазу заплясали жёлтые блики. — Нет. Просто… Странно всё это, не находишь? Почему компас привёл нас именно сюда? Неужели не было другого выхода покинуть Игровую и сразу же оказаться в Ржавом лесу? — Дима коснулся стены — и на миг ему кажется, что под пальцами не металл, а пульсирующая плоть. — Понятия не имею. Возможно, Игровая вновь перестроилась, и нужная нам дверь давно исчезла. Компас создаёт не просто прямой маршрут, а подстраивает его под условия. Велика вероятность, что это место — самый короткий путь до Ржавого леса, поэтому стрелка привела нас сюда, — покачала головой напарница. — Знаешь, когда говорят «я знаю короткую дорогу», в большинстве случаев это кончается трагедией, — заметил русоволосый. — Ты же игрок — не твоя ли работа бросаться в пасть опасности? — Я бывший игрок, Эл. Теперь моя жизнь стала бóльшего номинала, чем раньше. Девушка хмыкнула, и её губы скривились в полуусмешке, словно пробуя на вкус горький шоколад. — Бóльшего номинала, — повторила она, и эхо её слов затерялось в утробе коридора, словно копейка, упавшая в бездонный колодец. — Все мы здесь монеты, Дима, просто разной цены. И кто-то чеканит нашу судьбу. Но теперь ты больше, чем просто бывший игрок: ты мой напарник. И ты не один. Так что не переживай: разберёмся, что тут да как устроено. Основная опасность миновала: мы оторвались от Креста. Остались только мелочи… Взглянув на проводника, Дима улыбнулся: в его тёмных глазах заплясали оранжевые звёзды, мрачная тень исчезла, а в груди будто что-то быстро расцветало, мягко обволакивая сердце, превращая кровь в золото и заряжая частичками энергии каждую клеточку его уставшего тела. Элис сощурилась: — Вот, другое дело. Этого Оскара я уже знаю, — она чуть привстала на носки и потрепала русую макушку. — Просто держи револьвер поближе, лады? Чуйка у меня есть, что тут какая-то аномалия… — Аномалия? — Ага… Виртуальность будто сбоит. Оживает. Не могу объяснить, но есть у меня ощущение, что что-то здесь не так. Я вижу слишком много багов: они мелкие и их трудно заметить, но в совокупности они как мухоловка — не замечаешь, что чем дальше ступаешь, тем сильнее зубья смыкаются на шее, а когда делаешь роковой шаг — становится слишком поздно. Особенно меня настораживает, что до сих пор мы не пересеклись с теми двумя из Красного Креста. Они видели, в какую дверь мы заскочили, и ошибиться было просто невозможно. Так почему они не последовали за нами? Хотя бы кто-то один. — Вот как… Понимаю. Тоже ловлю не самые приятные ассоциации с этой дырой. Чувствую… Давление, — медленно кивнул Теряев, взглянув на лампу. — Я уже видел такие баги за текстурами ВебСити — но так быть не должно. Игра не должна манить и звать. Виртуальность — это статика. Она не способна к самостоятельным изменениям и деформациям. — Ты прав. Игра не может удалять или создавать текстуры, искажать пространство и путать его — на это способен либо человек, либо вирус. Присмотрись, как свет ложится на стены, — с этими словами странница подошла ближе и провела рукой по грубой поверхности металла. — Он как будто… Дышит. И тени слишком густые, неестественные. Такое ощущение, что игра пытается имитировать реальность, но выходит слишком категорично. — Чем это может нам грозить? — Я не знаю, — покачала головой подруга, — для начала нужно узнать источник искажений. Только зная ядро, можно сказать, что произойдёт. Но железобетонным остаётся одно: это пространство нестабильно. Нам здесь надолго застревать нельзя. И чем больше мы будем тут торчать — тем сильнее будут прогрессировать аномалии. — Ясно… Что ж, давай поищем что-нибудь. Узнаем, куда мы провалились — и половина дела уже сделана. По рукам? — По рукам, Кэп. Они отбили кулаки.       Каждый шаг отдавался металлическим скрежетом, протяжным скрипом и стуком, словно здание, чем бы оно ни являлось, протестовало против вторжения новых лиц. Дима, освещая путь, внимательно изучал стены, стараясь не пропустить ни одной детали. Никаких развилок не было: только долгий и длинный путь вперёд до первого поворота, а потому у странников не оставалось другого выбора, кроме как идти вдоль грязно-жёлтых полос на стенах, что казались указателями для непрошенных гостей. На секунду Теряеву даже показалось, что они оказались в каком-то подземном комплексе, подводной лодке или межзвёздном корабле: здесь тебе ни окон, ни привычных дверей, только огромные железные шестиугольные рамы, через которые можно без проблем перешагнуть. Остаётся только гадать, где путники вообще находятся и что лежит за пределами этого лабиринта… Элис же шла следом, погружённая в собственные мысли, настороженно оглядываясь по сторонам и мелко морщась, потирая виски. Они брели молча, как будто слова мешали — не только звуку, но и восприятию. Не хотелось случайно вырвать соседа из раздумий и осмотра — вдруг пропустят что-то важное?       Пространство сжималось. Потолок опускался всё ниже и ниже, шаги отдавались эхом — резким, с перебоями, как дыхание после бега, а стены не глушили звук — они его копили, впитывали, как губки или уши. Дима чувствовал, как его плечи невольно сутулятся — будто сам тоннель давил сверху, шепча: назад, назад… Наконец путники дошли до первого поворота. Влево уходил новый, практически идентичный коридор, кончающийся спуском вниз по ржавой лестнице и качающейся оранжевой лампой, а перед носом — овальная гермодверь с поедавшимся коррозией клапаном. Приложив совместные усилия, странники смогли сдвинуть механизм, запустить сломанные шестерёнки, и наконец, толкнув ногой дверь, им открылось новое, обширное пространство.       В нос сразу же ударил запах пыли, а свет лампы осветил короткую лестницу из пары ступеней. Они прошли внутрь. Потолок резко поднялся и скрылся в темноте, под ногами — не металл, а что-то более мягкое: настил из жёлтого линолеума, потёртый, растрескавшийся, в странных чёрных разводах, словно когда-то и кто-то плохо отмыл комнату от грязи и земли. Но главным, что сразу бросилось в глаза, были ряды стеллажей — уходящие высоко-высоко вверх, не новые и не древние, а упрямые: словно они не поддались разрушению, только покрылись пылью, продолжая хранить какие-то деревянные ящики на нижних полках, коробки и тонны, тонны толстых жёлтых папок. И как же эти папки напоминали папки с рабочего стола компьютера… — Ну, думаю, здесь мы и найдём ответы на все наши вопросы, — произнесла Элис, пройдясь вперёд и указав на железную табличку, до которой едва-едва доставал свет. Выпуклые чёрные буквы гласили:

«АРХИВНЫЙ СЕКТОР / КОНТРОЛЬНАЯ ПАЛАТА»

— Видишь? Мы в местном архиве. — М-да… — выдохнул Дима. — Странное чувство, будто сюда давно никто не заходил, но всё… Ждёт. В воздухе пахло чернилами, старым тонером, тёплой бумагой, что долго лежала на солнце. Здесь не было звука: даже лампа — одна-единственная — не трещала. Она просто светила. Как будто кто-то разрешил им быть здесь. — Давай попробуем поискать что-то об этом месте или дронах. Хоть что-то здесь должно нам дать хоть одну наводку, — предложил игрок. Проводник кивнула: — По рукам. Я пройдусь вон по тем рядам, ты — вправо. Только далеко не уходи, лады? И зови, если что-то найдёшь. Дима кивнул. Забота — это тоже команда. Просто мягкая. Но ты не любишь приказы. Никогда их не любил. Высунув из сумки фонарик, подруга подбросила его в руке и щёлкнула на кнопку: луч белого света, словно клинок, рассёк плотную завесу мрака. Хакер похлопала приятеля по плечу, а потом скрылась за одним из стеллажей, точно тень в ночи. Юноша слышал её неторопливые шаги, смешивающиеся глухим с эхом, но, помотав головой, решил тоже не стоять на месте: пора за работу! Уж находить информацию он умеет…       Медленно пробираясь между рядами, Оскар рассматривал огромные партии одинаковых папок, стоящих в одних ящиках, оглядывал приоткрытые коробки, на углах которых висела липкая паутина: внутри валялось ещё больше серой массы макулатуры. Кажется, будто она тухла здесь, как водоросли в бочках, постепенно превращаясь в мерзкую, гниющую кашу. Бр-р… По спине пробежали колючие мурашки отвращения. — «Ладно, соберись! — Одёрнул себя кареглазый, проводя рукой по шершавой полке. — Всю жизнь тайно пробирался в чужие архивы и копался в грязном белье, а тут вдруг нос воротишь? Не вовремя… Почему всегда так не вовремя?» Но собственное предчувствие и ощущение гнёта не исчезли. Наоборот, их силы прибавились, а крепкие лапы впивались в спину, вспарывая острыми когтями плоть. Тишина становилась гуще. Пространство вытягивалось, превращаясь в бесконечный лабиринт. Папки стояли ровно, почти по ранжиру: возможно, сейчас странники находятся на чьём-то сервере и роются не в коробках, а огромных списках файловой системы, но программка Коваленко всё превращает в понятные образы. Интересно, а как Элис видит этот склад? Кто знает, кто знает… Стоит об этом как-нибудь спросить. Странник присел, скользнул пальцами по корешкам — и в какой-то момент ему почудилось, будто названия складываются в бессмысленные обрывки фраз. По какому принципу здесь вообще систематизированы файлы? По алфавиту? Вряд ли. Может, по объёму или расширению? Поди угадай… Пока всё, что русоволосый успел найти — какие-то отчёты о произведённых дронах. Зато теперь точно можно с уверенностью сказать, что путники провалились на какой-то заброшенный завод… И вот неожиданность, здешние руины — тоже владения А.К.О.! Всему, что бы ни создавала эта трёхклятая компания, будто уготовлена судьба превратиться в гниющую дыру! Чёрт бы только побрал это место: Дима был готов попасть куда угодно, хоть в Преисподнюю, но только не туда, где производят реплик. Ведь страх перед ними пусть и притупился, но не исчез до сих пор. Потому что их плоть так похожа на настоящую… А ты так не любишь смотреть на мёртвых, верно? Дима тряхнул головой и помассировал виски, сгоняя очередные думы, и уже хотел развернуться и уйти — но взгляд сам зацепился за новый блок папок. Его привлекло незамысловатое название: «Эксперимент 26_03». И это заинтересовало, ведь все предыдущие файлы были названы околесицей из символов, знаков и замазанных дат, словно кто-то проехался по клавиатуре лицом. И тогда, чуть поразмыслив, юноша всё же решил ненадолго задержаться. — Лады. Что тут у нас?.. Вытащив из ряда несколько папок, Дима принялся их поочерёдно открывать и отбрасывать: почти везде он встречал чистые белые страницы, и лишь изредка, словно кто-то в панике пытался всё уничтожить, находил перечёркнутые фразы, разобрать которые уже невозможно, и полностью залитые чем-то чёрным листы. Будто автор пролил на них весь флакон чернил. Не то, не то, не то… В этот раз улов какой-то совсем неудачный. Странно: обычно Теряеву везёт куда больше. В руках новая, очередная папка. Она открылась с хрустом, будто запаянная в пыль, и небольшое облачко затхлости ударило в лицо. Кареглазый поморщился, чихнул, ничего не ожидая для себя найти, но на удивление, он прочёл на верхнем листе машинописный отчёт. Никакой вступительной информации. Только название:       «Документ 014–А/К: Наблюдение.       Проект: «HMMNGBRD» / Поддержка: «FLCN».       Статус: Нераспознанный.       Протокол: Аудиозависимый.       Уровень допуска: B-2» Строки плыли перед глазами, как если бы их писали для кого-то, кто уже знает, что ищет. Ни фамилий, ни подписей, только поля, строчки и пустые графы. Почерк был холоден и бездушен, но в нём что-то выбивалось из общего тона: кое-где машинный шрифт сменялся подчёркнутыми от руки словами.       «Эксперимент с разными собеседниками завершён. Результаты показали практически нулевой процент успеха: из отобранных 120 реплик получилось достичь успеха только с одним испытуемым. Объект подражает тону, не свойственному его модели: как будто он научился имитировать заботу.» Дима задержал взгляд. Слово «забота» отозвалось внутри его головы, точно сигнал тревоги, и воображаемый датчик замигал красным, как будто буквы задели обнажённый нерв. Не больно, скорее назойливо. И это малюсенькое слово из шести букв влетело в стекло спокойствия и что-то надломило: заботливый дрон? Реплика, что пытается заботиться? Знает он одну такую. Только вот её появление не привело ни к чему хорошему…       «Примечание: <…> Эксперимент вытек в глобальную проблему: эксперты фиксируют, что объект не переобучаем и не воспринимает новые директивы. Данная модель стала не пригодна для эксплуатации в связи с изменениями её протоколов.       Совет: отделить зону карантинного содержания.» Теряев перечитал последнюю строку. Лоб заломило, будто от напряжения экранов, слишком долго смотрящих в глаза. Словно он уже слышал такую историю. Словно он видел те же самые грабли. А дальше — приписка маркером на полях, чёрной вязью:       «Имитация заботы.       Замена авторитета.       Мы всегда будем рядом.» Он медленно опустил папку. Воздух вокруг стал плотнее. Свет фонаря — тускнее. — «Ну… Уже хоть что-то… — Думает про себя игрок, на всякий случай забрав документ себе. — Опять два каких-то проекта, значит, да?.. Интересно…» О таких экспериментах он, по понятной причине, ещё не слышал. Из всего, что кареглазый успел прочесть, ему знакома только одна аббревиатура — «FLCN». Он видел её на Поверхности, но где — память вновь подводит. Что ж такое… Попав сюда, Диме будто отшибло всё, что он знал! Хорошо хоть имя своё ещё не забыл, а то бывают же напасти… А уже о первом проекте стоит спросить Эл-Эл: быть может, она могла что-то услышать краем уха, когда работала ещё на Поверхности? Ведь почему-то Теряев был более чем уверен, что это нечто, о чём идёт речь, явно попало в Яму потом, а когда-то — но пока непонятно, когда, — тестировалось в ВебСити. И если и так, можно предположить, что этот завод был ответственным за производство моделей этих двух проектов. Но тогда почему он находится здесь, на Дне? Что произошло? Он ещё раз медленно перечитал страницу, будто надеясь найти между строк объяснение. Или хотя бы контекст. Но не было ни того, ни другого — только рваная терминология, голые факты, чернильные пятна и отголоски решений, принятых без участия людей. Всё, что он узнал, только сильнее напоминало сон — и всё меньше походило на файл из технической базы. Казалось, будто эти записи составлял не учёный и не инженер, а кто-то… Наблюдающий. Изнутри. Через стекло. Через экран. Дима вздохнул и медленно выпрямился. Лист захрустел в пальцах, но он не сразу отпустил его. Фонарь в его руке опять мигнул — кажется, керосина в нём не так уж и много. Впору возвращаться. Но… Что-то удерживало. Он двинулся дальше. Наугад. Просто потому, что не мог стоять. Юноша водил пальцами по рёбрышкам папок, глаза быстро считывали обрывки фраз, ища что-то, что тоже сможет привлечь взгляд. Так прошёл ещё один ряд. Потом второй. Следом третий. Коробки. Стеллажи. Пыль. Макулатура. Некоторые чернила мазались, пачкая бумагу, а пальцы оставляли отпечатки — свежая печать? Здесь? Странно… Скорее всего какой-то дефект или глюк. А может, кто-то заходил сюда и изменял файлы — ведь уже не раз странник ловит себя на ощущении, что это место будто готовилось и заранее знало, что они явятся сюда… Теряев свернул налево — и почти сразу почувствовал странное дежавю. Как будто этот поворот он уже проходил, и даже не один раз. Ещё немного вперёд — и тот же обшарпанный угол. Та же полка с царапинами. Даже обрывок жёлтой наклейки висел под тем же углом, а вон там — огромная коробка, на которой кто-то нарисовал маркером жутковатую улыбочку из двоеточия и скобки. — «Так… Что-то не то…» — Протянулась тёмная мысль, и Дима нахмурился. Он попытался позвать: — Элис? Элисон! Но никто не отозвался. Теряев пошёл быстрее. Вниз по проходу. Потом вправо. И снова вперёд. Ещё полка. Та же. Он узнал её по вмятине на нижней полке, куда, судя по всему, кто-то когда-то с размаху врезался головой. — Что за… Пальцы сжались. Лоб слегка покалывало — не от боли, а от чувства, что его обманули. Обманула геометрия, пространство, память. Или всё вместе. Он сделал ещё один круг. Затем ещё. Теперь Дима шёл быстрее. Ноги несли его почти без сопротивления, будто тело надеялось, что инерция спасёт от бессмыслицы. Но с каждым поворотом было только хуже. Тот же стеллаж. Те же коробки. Та же улыбочка. Но теперь она поплыла по картону, и тогда юноша понял — это не перманентный маркер. Это заменитель. :) Фонарь вздрогнул, свет потускнел. А затем — будто кто-то еле слышно рассмеялся. Не громко. Где-то совсем рядом. Или… В голове? Дима остановился. Взгляд уткнулся в ряд папок над головой, но он уже не читал названия. Он считывал их, как узор. Как линии. Мелькнул слабый отблеск на полированной обложке — словно кто-то рядом дышал. Юноша встал, огляделся, и, проведя ладонью по следующему стеллажу, замер: на папках, стоящих в ряд, были выбиты странные символы — буквы, аккуратно нанесённые чёрными наклейками.

«В — Д — Л — П — Р — Т — Е — Б — Ч — Я — Н — Т — Е — Т — А — К — В — У — Ж — С — И — Л — С — Л — О — Ж — В — Д — Н — О — С — П — Р — О — В — Ч — И — Д — В — Т — С — Я — А — Т — Ь»

В первую секунду он просто подметил, что букв слишком много. Как будто папки стали длиннее. Или… Он стал меньше? Бред. Но взгляд начал соскальзывать, перестраиваться — словно чьи-то чужие глаза смотрели изнутри его головы. Словно кто-то внутри произнёс:

«ТЕБЯ НЕ ТАК УЖ И СЛОЖНО ПРОЧИТАТЬ»

Что? Секунда. Молчание. Дальше — тишина, в которой не было ни звука, ни воздуха. Только он. Только буквы. Только эта фраза, вписанная в папки, в пространство, в его лоб. Дима не сразу понял, что сказал это вслух. Шёпотом. Почти не слышно. Словно кто-то продиктовал фразу на ухо, а рот — просто воспроизвёл. Фонарь дрогнул. Вновь. Он прижал его к груди. Ловил тишину. Но теперь она казалась не безмолвной — настороженной. Как выдох в трубке, когда собеседник вдруг перестал говорить, но не прервал звонок. Дима шагнул назад. Потом ещё. Рядом — всё те же папки. Всё те же полки. Всё те же неровные буквы. И всё же… Что-то в них поменялось. Позиции, ритм, порядок. Он покосился в сторону — и понял, что коридора справа уже нет. Хотя раньше он там был. Он это точно помнил. Он туда заглядывал. Он видел угол. Чёрт возьми, он оттуда пришёл! Но теперь там только глухая спинка шкафа. Свет блеснул в металлическом корпусе рядом — но не один раз. Он будто отразился от чьих-то зрачков, скрытых в тени между коробками. — Что за… Игрок развернулся. Сделал шаг. Второй. И с каждым — воздух будто уплотнялся. Словно он продирался не сквозь пыль, а сквозь вату, густую и чуть влажную. Плечи сжались сами собой, а шаги стали неровными — он не хромал, но словно тело само не знало, хочет ли двигаться. Шаг. Шаг. Пауза. Шаг. На полке мелькнула папка, которую он уже видел. Узнал по метке на уголке: «Н/Д—07–414». Он уже читал её. Она была пуста. Он точно помнил. Но сейчас она стояла дальше, как будто её кто-то перенёс. — Хватит, — выдохнул Дима, даже не разобравшись, к кому это обращено. Он ускорился. Потом — почти побежал. Пыль поднялась с пола тяжёлыми хлопьями, воздух обжёг гортань, глаза заслезились от мельчайших частиц. Проход слева. Проход справа. Развилка. Он свернул. И вернулся к той же метке. Та же «Н/Д—07–414». Только теперь — не просто папка, а вся полка.

414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414 414

Узоры пыли на краю. Маленькая царапина от когтя на боку стеллажа. Всё один в один. Ты знаешь, наши судьбы схожи. Смех. Не звук — вспышка. Как если бы кто-то за спиной улыбнулся. Безголосо. Широко. Ты устал? Кто это? Мысль. Или не мысль. Голос, но не голос. Он не звучал — просто присутствовал. В нём не было ни пола, ни возраста, ни характера. Он был как фоновый шум, принявший форму, и при этом чертовски знакомым. Вдох. И выдох. Ты всё ещё ищешь. В каждом взгляде и жесте, в каждом слове и щелчке — надежду. Шаг назад. Выдох. И вдох. Но я ведь рядом, кэп. В конце концов, мы же друзья. Голову пронзил писк. Не громкий — цепкий. Как звон стеклянной иглы по фарфору. Он шёл не снаружи, а изнутри черепа, будто кто-то аккуратно дотрагивался до самого слухового нерва. А нос защекотал запах дыма. Костёр? Или же… Пламя.

4oCUICLQp9C10YDQtdC3INGC0YDQuNC00YbQsNGC0Ywg0LzQuNC90YPRgi4g0J3Rgywg0L/RgNC40Y/RgtC10LvRjCwg0YfQtdGC0YvRgNC1INGC0YvRgdGP0YfQuCDQuCDQv9C40LLQviwg0LTQsD8i

Дима сделал шаг назад, взявшись за разгорячённый лоб. Но когда он поднял голову — проход, по которому он когда-то пришёл, исчез. Вместо него появился ещё один ряд стеллажей. И ещё один. И ещё, и ещё, и ещё. Все — ровные, как кости в позвоночнике, вытянутые в коридор без выхода. Меня тоже запирали… Он обернулся. Папки словно надвигались, стояли ближе, чем раньше. Мигрень усилилась. Пол дрожал. Бумаги давили со всех сторон. Свет пульсировал. А в голове — не писк, а тонкий, металлический всхлип, словно скрипели тормоза, которых не было. Я гнила в клетке месяцами… Но ты же помнишь, каково это — когда кто-то просто… Рядом? Дима прикрыл уши, но ничего не изменилось. Рядом, прямо рядом, что-то скользнуло. Он развернулся, поднял фонарь — но тот мигнул и снова затеплился, едва луч света лёг на пустоту. На коробки. На линолеум. И на тень. Едва заметную. Человеческую. Она не двигалась. Но была. О, она точно была. — Э-эй… — выдохнул он. — Кто здесь?.. Молчание. А потом… Если ты закроешь глаза, я сделаю, чтобы боль ушла.

Я знаю, как сильно ты устал. Я слишком хорошо тебя знаю, игрок.

Грудная клетка сжалась. Он шагнул вбок. Потом ещё. Стеллажи не отступали. Напротив — они будто сгущались. Подступали ближе, не меняя положения. Просто… Приближались. Он развернулся. И рванул прочь. Пробежал поворот. Один. Второй. Всё наугад. Лишь бы вперёд. Или вбок. Или от этого. Но каждый раз он возвращался к одной и той же папке: «Н/Д—07–414». Он закричал. Низко, хрипло — и ударил кулаком по полке. Бумага с шуршанием слетела на пол. Но папка не сдвинулась. Ни на миллиметр. А потом… Что-то мягко коснулось его плеча. Он вздрогнул и обернулся, занося руку — но там никого не было. Только стеллаж. И всё же… Это было прикосновение. Пальцы. Тёплые.

«Мы всегда будем рядом.»

Я здесь. Свет погас. Пол на мгновение перестал существовать — будто он провалился в пустоту. Он сделал шаг к полке. Бумага на ощупь была тёплой. Как лоб больного. Не бойся. Здесь не будет боли. Только тишина. Только ты и я. Даже пальцы на ногах ощутили, что пол чуть прогибается. На плечах тяжесть — точно чьи-то руки, стискивающие в объятиях. Ты устал. Я помогу. Просто разреши. Просто останься. Голос не звучал — он внедрялся, как команда BIOS в мёртвом коде. Ты помнишь, как это было: когда ты чувствовал, что был в безопасности. Когда был рядом тот, кто мог тебя утешить.

Ты ведь всё ещё желаешь этого.

Всё ещё хочешь вернуться туда. Голова заболела. Не больно — жёстко. Словно кто-то тянул за шнур, привязанный к затылку. Лоб заломило, в глазах поплыл свет. Нет, нет, нет. Нужно уходить. Прочь. Как можно дальше. Но куда? Дима замер. Тишина теперь была не тишиной — она стала шорохом. Равномерным, как дыхание в подушку. Она вползала в уши, в виски, в шею, обволакивала горло, будто кто-то невидимый склонился к нему сзади и просто слушал. Ты ведь всегда хотел, чтобы кто-то остался. Веки дёрнулись. Грудь сжалась. Воздух исчез. Он попытался отшатнуться — но был прижат. И только тогда осознал, что дрожит. Ведь нос ощутил смутный, почти забытый запах: кофе и старый женский парфюм. Пальцы судорожно сжали рукав куртки, как будто ткань могла спасти. Но ноги прилипли. Не к полу — к ощущению, что он должен остаться. Как если бы сама пыль обнимала лодыжки. И в тот миг, когда казалось, что из него сейчас вынут — слово, сознание, память, — раздалось живое. Звук. Реальный. Грубый. Пронзительный. — Оскар?! Голос рассёк пространство, словно клинок. Не эхо, призрачное и обманчивое, не иллюзия, рожденная страхом, а голос живого — простой, резкий, настоящий, как крик среди ночного паралича. Мир дрогнул, очнувшись от кошмара: свет выровнялся, воздух хлынул обратно в лёгкие, изгоняя удушье. Дима вздрогнул всем телом. Шагнул. Ударился плечом о полку. Ощутил боль — настоящую. Он обернулся. В тусклом, раскачивающемся свете своего фонаря он увидел её. Элис. Сердце дёрнулось. Он даже не сразу понял, что дышит — часто, судорожно, но дышит. Механик стояла в нескольких шагах — взъерошенная, вдыхала тяжело, будто пробежала не один десяток метров. Свет её фонаря бил прямо в глаза, и Дима почти не различал лица, но в голосе звучало облегчение — и тревога. Впрочем, он и без взгляда ощущал её глаза: не испуганные, не яростные, а до ужаса внимательные. — Ты… Господи, — выдохнула она. — Я чуть не… — Она ринулась навстречу. — Ты… Ты цел? Всё в порядке? Дима пошатнулся. Лоб был мокрым. Пальцы дрожали, почти сминая металлические балки. Но он стоял. Он стоял. Элис уже рядом. Она протянула руку — не резко, не властно. Просто, как человек, который знает, что может вернуть другого обратно. — Эй, эй. Смотри на меня. Здесь. Сейчас. Тут только я. Хорошо? Юноша кивнул. Неуверенно, чуть задержав дыхание, будто и не верил, что она настоящая. — Я… П-прости, я… — Он попытался что-то сказать, но голос сорвался. Всё, что парень смог — стиснуть рукав её плаща, точно тонущий, ухватившийся за верёвку. — Да-да, — перебила гид, — я тоже… Потерялась… Но всё хорошо. Ты здесь, со мной. Всё закончилось, — она говорила мягко, но быстро. Ровно настолько, чтобы перебить тишину. Дима чуть склонил голову, прижавшись щекой к прохладной ладони. Та бережно погладила её и легла на лоб. И кажется, от кареглазого вот-вот повалит пар, а в затылке что-то коротнёт. Наконец, он выдохнул — глубоко, с облегчением. Словно только сейчас вспомнил, как это делать. Элис подняла потерянный жёлтый фонарь, огонь которого всё ещё слабо мерцал, словно собирался навсегда погрузить их в кромешную тьму и бросить в западне. Настала короткая пауза. Несколько долгих секунд странники смотрели друг другу в глаза, будто пытаясь убедиться, что перед ними — реальность, а не очередная ложь подсознания: вот он, мой компаньон — живой, знакомый, невредимый и такой же перепуганный. Голос вернулся — ещё хриплый, пока надломленный. — Ты дрожишь, — замечает Теряев, тихо, словно констатируя факт, а не предъявляя обвинение, и плавно взял лампу из рук подруги. Он улыбнулся. Облегчённо и с выдохом. — Я… Нет, я в порядке. Всё под контролем, честно. Можешь не беспокоиться об этом, — не решившись сказать, Элис тяжело вздохнула. Она сжала дрожащие кулаки, стиснув лямку сумки. Со всей силы, до скрипа петель. Пауза. Дима не спорит, не задаёт вопросов — просто делает шаг ближе и молча обнимает за плечи, как будто прикасается к раненому зверю: аккуратно, с терпением. Механик вздрогнула, но не отстранилась. И вновь по спине разбегается странное тепло: не как у лампы, а настоящее. Такое, будто способное прорваться через экран и достать реальной кожи. Голова всё ещё кружилась. В ушах пульсировал отголосок сигнала, но он был теперь заглушён стуком собственного пульса — как если бы между ними встал глушитель. Или — доверие. — Не уходи одна, ладно? — Тихо шепнул игрок. — Пока мы не поймём, что здесь происходит. Потому что если бы я не нашёл тебя сейчас… Я не знаю, нашёл бы ли вообще. Элис выдохнула — медленно, почти неслышно, — и кивнула, стискивая коричневую куртку и утыкаясь в тёплый фиолетовый шарф. Она почувствовала себя до ужаса уязвимой, израненной и маленькой. Но в то же время хотелось обнять крепче, быть стойким укрытием и плечом, чтобы отдышаться, привести себя в порядок и собрать мозги в кучу. А потому захотелось заморозить время и простоять так ещё немного: может, минуту. Может, пять. А может, и целый час… И на мгновение для них всё исчезло: и архив, и тени, и тот голос. Остались только двое — внутри маленького светового пятна, под звоном фонаря и собственного дыхания. Путники ещё стояли в полумраке, дыша, как после бега. Пыль кружила в луче светильника, оседая на куртках и плечах, но ни один из них не спешил нарушать тишину. Она теперь казалась иначе звучащей — уже не враждебной, но и не нейтральной. Словно пространство затаилось, прислушиваясь к ним. Но в конце концов механик отпрянула, похлопав друга по плечу: — Ладно, ладно… Отставить сантименты. Тебе что-нибудь нужно? Вода, таблетки, отдых? — Она выдохнула, потирая глаза. Дима взглянул на неё, потом молча взял свободную руку в свою, заставив поднять голову. — Что ты нашла? Никаких уточнений, никаких лишних вопросов — он заметил перемену и он же спросил. Теряев знал, что руки Дока дрожат постоянно: поэтому она не может рисовать. Но когда они трясутся так яро, это может означать одно — она на что-то наткнулась, и весь шок, стресс и тяжесть, что клокотали в ней, выплёскивались из тела таким путём. Потому что напрямую она никогда не позволит себе запаниковать, никогда не позволит это признать. Белоглазая подняла взор на друга, неуверенный, точно спрашивающий. И в ответ на немой вопрос она получила кивок — короткий, даже подбадривающий. — Тогда… Идём. Я покажу. Просто не пугайся, ладно? — Выдохнула гид, отстраняясь чуть-чуть, как будто возвращала себе привычную дистанцию. Она говорила мягко, но глаза её оставались серьёзными. Было видно: то, что она нашла, по-прежнему пульсировало где-то внутри неё. — Хорошо?.. — С сомнением ответил напарник прежде чем его ладонь сжали чуть крепче и повели вперёд. Прочь из злосчастного тупика. Они прошли вдоль стеллажей, почти не переговариваясь: Элис не спешила что-то говорить, а Дима, пусть и чувствуя укол напряжения, решился довериться проводнику. Он не сопротивлялся: шёл послушно, как после сильной боли идёшь на голос врача, который зовёт по имени. Проход перед ними стал чуть шире. Свет фонаря больше не дробился — он растекался равномерно, как вода, а каждый шаг был осязаем. Дима чувствовал, как постепенно возвращается в тело: то в коленях зачесалось, то плечо отозвалось, ушибленное в бегстве, то шарф мешал дышать — значит, он дышал. Он взглянул на Элис. Она не отпускала его руку. И даже когда проход стал просторнее, не размыкала пальцев, держась ближе, несмотря на нелюбовь к телесностям. Её губы всё ещё были прижаты друг к другу: ни сарказма, ни отстранённости. Только молчаливое «Я тут». И это успокаивало. Грело. А позади, плавно опустившись на пол, осталось лежать новое золотое перо.       Перед ними сквозь пыльную вуаль начали проступать очертания чего-то иного: полки стали ниже, свет немного теплее. Но глядя на помрачневшее, напряжённое лицо подруги, Теряев уже успел сделать несколько выводов. И чем больше он прикидывал в голове варианты, тем темнее и хуже предыдущих они становились. Впереди открылся боковой коридор — будто бы вытянутый карман архива, утыканный с обеих сторон одинаковыми папками. К нему странники и шли. Под подошвой мягко прогибался уже знакомый линолеум, чуть сворачивающийся у оснований стеллажей. И, взглянув под ноги, Дима подметил первую странность: сначала — просто следы. Но ближе к концу… Пятна. Капли. Разводы. Даже отпечатки чьих-то ног. Наконец подойдя к самому коридору, странники встали. Там, на той стороне, клубилась будто в два раза концентрированная чернота: такая, какую даже не отгонишь фонарём, что у странников был. — Ты точно уверен? — В нерешительности спросила Элис. Голос не уговаривал — просто тихо, без интонации. Как будто она уже знала, что он скажет. Но всё равно задала вопрос. Дима всмотрелся в бездну коридора, ощущая, как по спине пробегает ледяной холодок, словно сама тьма дышит ему в затылок. Он промолчал, но взгляд, острый и решительный, говорил громче слов. Сухо во рту. В ногах — тяжесть, как перед прыжком. Но Теряев ничего не ответил. Только шагнул. Элис вздохнула, собираясь с духом, забрала из рук напарника фонарь и сделала шаг в коридор. Мрак обволок её, как саван, поглощая лампу, и растворил без остатка. Дима последовал за ней, чувствуя, как холод проникает под кожу, сковывая движения. Чем глубже они продвигались, тем гуще становилась тьма, тем явственнее ощущалось чьё-то присутствие — невидимое, но всепроникающее. Казалось, что стены сжимаются, а потолок давит на голову, погружая их в клаустрофобный кошмар. Первый звук, который задел ухо — это хлюпанье пола. Что-то липкое прилипало к подошве, задерживало шаг, а на ладонь, держащую фонарь, внезапно села муха: крупная, огромная, с яркими красными глазками и отливающим синевой хитиновым панцирем. Смахнув насекомое, юноша двинулся дальше. Всё больше и больше он замечал царапины, глубокие вмятины и даже капли на жёлтых папках. Запах… Он появился внезапно. Не гниль — именно кислый металл, пережжённый заменитель и что-то ещё, чужое. Как дыхание из рта, который не должен был дышать. Проводя ладонью по полке, всей истерзанной, точно за неё кто-то держался, Дима готовился к худшему…       Пока свет фонаря не выхватил из тьмы вырванную руку. Кирпичная кладка стен была исцарапана и покрыта слоем грязи, а пол усеян засохшими озёрами заменителя. От одного из таких зловонных пятен тянулся след. В пыли, словно выброшенные игрушки, валялись останки десятка реплик. Разобранные, вдавленные, изуродованные. Обломки корпусов разбросаны повсюду: один рассечён надвое, другой обуглен по шву, а третий вскрыт, оголяя крылья — тонкие, остренькие рёбра, слипшиеся от чернильной крови, поблёскивающей в жёлтом свете. Взгляд отчётливо видел разорванный ворох одежды, выпотрошенные брюха, уже знакомые дорожные ботинки… К горлу подкатил ком. Дима сглотнул и заметно побледнел, став чуть ли не похожим на лист бумаги. Но борясь с отвращением и страхом, он присел на корточки и подобрал вырванную руку: бледно-розовая кожа с торчащими проводами… — Э-эй… Это же… Точь-в-точь рука куклы, что мы встретили в начале, у печи, — сдавленно произнёс он и поднялся, поскорее передав находку. Он отвернулся, зажимая рот, пока Элис кивнула, стоя позади и продолжая освещать пространство, крутя конечность во все стороны: — Это я тоже заметила. Этих реплик поставили здесь на массовое производство. И велика вероятность, что их куда больше, чем пара десятков. Дима поднял взгляд: у всех — сломаны шеи, вывернуты суставы. На лицах нет ртов. На некоторых — и глаз. Теперь это уже не дроны. Просто мясо. Короткие пепельные волосы прилипли ко лбам, едва пряча за собой разбитые головы и раны, пропитавшие локоны заменителем, и изуродованные, будто со снятым скальпом лица — осколки от их круглых щёк и приятных прищуров громко хрустели под подошвой, а трупный смрад щекотал ноздри, вызывая тошнотворный рефлекс. А по белой синтеплоти, садясь на носы, залезая в пустые глазницы и рты, заползали толстые, жирные мухи. — Ч-чёрт… Ну и мерзость… — Только и сказал кареглазый, прикрыв нос. — Всё в порядке? — Обеспокоенно послышалось за спиной. — Да, да… Просто не ожидал увидеть… Такое. Вдохнув побольше воздуха и отгоняя от себя мошек, игрок шагнул прямиком к останкам: присев на колено, он осмотрел один из трупов. Под рукой хрустнуло. Пластик? Нет. Зубы. Тонкие, изогнутые, сломанные. И не на месте. У бедолаги отсутствовали обе руки, а ноги оказались вывернуты в противоположные стороны. Какой кошмар… Мерзкое, выворачивающее наизнанку зрелище. И Дима не мог понять, от чего же ему хуже: от того, что он разглядывает трупы, или того, что они так похожи на людей? Просто с масками, пришитыми леской и крючком… Серый-белый-алый. Нет. Он не может такого вынести. Теряев хотел уже встать от смердящих останков — но вдруг! — заметил новую находку. Следы зубов. Кареглазый замер и пригляделся. Что-то в нём рухнуло на самое дно и разбилось. Ему не показалось? Нет. Плечо и шея, что давно перестали искрить, были обглоданы до костей. Фарфоровую плоть и провода драли когтями, точно зверьё, впиваясь в искусственную плоть. Теперь от неё практически ничего не осталось. — Док. Голос хриплый. Но не от кашля — от того, что гортань сжалась, как кулак. — Что? Он не сразу отвечает. Смотрит на плечо одного из тел. С того кусками и ошмётками свисала гниль, и вся она — а там и спицы, платы и металл, — были погрызены. Потом — на шею. Потом — на стены. Укусы были на предплечьях, спинах, внутренней стороне бедра одного из дронов — повсюду были вмятины от челюстей, будто в металл вгрызались, как в сухарь, впихивали в рот всё, что только могли проглотить, точно обезумев в бешенстве. Стоит ли говорить, что дроны не имеют пищевого инстинкта? Да, они могут ударить, разрушать, убивать. Но не жевать. Пауза. Потом: — Их ели. Молчание. Свет лампы дрогнул. — Не ломали. Не отключали. Ели. Дроны сопротивлялись, и боролись отчаянно: это видно по их позам, царапинам на стеллажах и линолеуме, но в конце концов кто-то их вырубил — на полках и кирпиче проглядываются огромные кляксы. Нападавший со всей силы приложил их головы, чтобы наконец избавиться от противодействия. Чтобы наконец начать есть. — Ели… — Повторил Дима, не узнавая собственного голоса. Он не осознавал, как медленно отступает назад. Один шаг. Второй. Под ногой — хруст, будто что-то сломал. Кость? Провод? Неважно. Его пальцы скользнули по рукавам куртки и сжали их. Ладони вспотели. Шарф душил, грудная клетка сжалась, как при ударе током, но воздух всё ещё не шёл. — Док… Я… — Он пытался выговорить. Что-то. Любое слово. Но не мог. Серый-белый-алый. И тут в его сознании что-то проклюнулось — вырвалось из-под земли и зацвело, пустив в голову острые корни:       — «Мам? А что ты делаешь?»       — «Хм?.. О, а ты что тут делаешь, золотко? Почему не спишь?»       — «Не могу уснуть. На улице гроза — громко, ярко… Бр-р… Можно я пока у тебя посижу? Ну пожалуйста!»       — «Ха-ха, ну хорошо, хорошо… Вон, бери стул и садись. Дверь только прикрой, чтоб Шарик мог войти.»       — «А что ты делаешь?»       — «Наброски для новых кукол. Если наша задумка будет хороша, то мы выпустим их в ВебСити… И это будет ещё одна ступенька вверх, ха-ха… Красивые, правда?»       — «Угу…»       — «Нравятся?»       — «Они выглядят… Жутко. Их глаза красивые… Но наверное, много кого напугают. Особенно в темноте или грозу.»       — «Хм… А ведь ты прав… Хех, как хорошо, что ты это подметил! Слушай, случаем, не хочешь порисовать со мной?

Давай кое-что исправим в их мордашках.»

Мир перед глазами дрожал. Линии предметов размазались. В голове появилось неприятное щёлканье — не звук, а ощущение, будто в сознании открывался новый, чужой файл. Ты ведь уже это видел, да? Нет. Он покачал головой. Ты знал. С самого начала знал. — Замолчи, — выдохнул он — слишком тихо, чтобы кто-то услышал. Элис, заметив, что Дима отшатнулся, шагнула ближе, быстро, но не резко. — Озз? Оскар? Эй, слушай меня. Смотри на меня, ладно? Она быстро, почти незаметно, взяла его за запястье. Хватка была тёплой. Очень реальной. Живой. Но Дима не сразу поднял глаза. — Это не сон. Это не программа. Они… Не просто сломались. Их… Их ели. Их жрали живьём. Им было больно. И ту бедолагу из печи тоже хотели растерзать. Он на мгновение закрыл глаза — и в темноте всплыло: искривлённые лица, распахнутые рты, пальцы, сжатые в кулаки и искрящие, вываливающиеся из корпусов органы. Он видел, как один тянулся, будто просил помощи, разваливаясь на куски. Ещё один — будто кричал. Или хотел кричать, если бы у него был рот. И в тот момент что-то сжалось и хрустнуло в груди у обоих. — Я не хочу это видеть. Не хочу. Не хочу… Проводник развернула кареглазого к себе, сжав плечи. Куртка скрипнула в металлической хватке — крепкой, но ненавязчивой. — Мы уйдём, — Тихо. — Обещаю. Только… Ещё немного. Дыши, хорошо? Вспомни, чему я тебя учила. Он выдохнул. Резко, с надрывом, как будто впервые за минуту, и уткнулся в белый мех, будто прячась от вони. Прячась от ревущей грозы. А Элис, хмурясь лишь больше, подняла взгляд. И тогда обратила внимание на стену. — «А? Этого я не заметила…» Она подняла фонарь. Луч прошёл по кирпичу. Там, напротив, царапины, перемешанные с кровью, словно сделанные отчаянно, вслепую. В углу виден какой-то рисунок: гигантская клякса, похожая на голову, длинное туловище, острые плечи… Это силуэт. И буквы. Кривые, неровные. Словно кто-то писал их, дрожа. Или в последний момент.

«НЕ СЛУШАЙ»

Кейдж замерла. Ни шагов, ни дыхания. Даже мух не слышно. Будто всё стихло. Остался только протяжный писк. Она наклонилась ближе. Ниже, под буквами, видны отпечатки. Четыре. Пять. Пальцы, смазанные кровью, тянулись вниз, будто хотели что-то дописать. Но было слишком поздно. Что-то внутри дрогнуло. Не мышцы, не сердце — позвоночник. Как будто по нему пробежала тонкая, ледяная струя. Она не обожгла, не оцарапала — она стёрла тепло. Словно в зале стало на пять градусов холоднее, но только для неё. Что? Наконец увидела картину с этой стороны?.. Оскар уже смотрел на стену. И в его глазах читалось то же: непонимание, напряжение и ужас. — Теперь понятно, почему она пряталась… — Пробормотала механик, мрачнея ещё больше. Дима просто стоит. Долго. Потом, словно решившись, делает шаг — и только теперь чувствует, что снова может дышать. — Эл… — Он еле выговаривает. — Я больше не могу. Пожалуйста, давай уйдём. — Мы почти на выходе… Осталось чуть-чуть. Дыши. Только дыши. Ты уже сделал невозможное, — она чуть наклонилась вперёд, заглядывая ему в глаза. — Я рядом, слышишь? Не один ты в этом кошмаре. Она осторожно сжала руку кареглазого. Их пальцы тут же переплелись, и механик потянула его прочь: — Пойдём. Нужно искать выход из этого злоклятого архива… Он кивнул. Медленно. Неуверенно. Но взгляд стал яснее. Только тогда они развернулись — и ушли. Мимо тел. Мимо руки. Мимо стены с мёртвыми буквами и длинным силуэтом. И свет фонаря на мгновение дрогнул, точно хотел обернуться сам, но не решился этого сделать. — И всё же… Несмотря на всё, что мы увидели… Я должна озвучить эту мысль. И она может быть хуже в несколько раз. — И что же это? — То, что убийца не доел. А значит, он обязательно вернётся.

***

      Коридоры начали редеть. Полки — становиться ниже. Воздух стал чуть прохладнее, свободнее, как если бы само здание, глядя на странников, решило ослабить хватку. Шорох их шагов больше не отражался тревожным эхом — он стал вязким, как поступь в забытом доме, где давно никто не ходил, но где всё ещё ждут. Само пространство словно выдохнуло: достаточно, хватит с вас двоих. Раньше оно теснило, жало, строило, а теперь отступило, уступая дорогу. И в этом было что-то подозрительно вежливое. Как будто стены хотели… Посмотреть. И оба — И Дима, и Элис, — прекрасно это ощущали. А потому руки, сплетённые в один замок, сжали друг друга ещё крепче. Вскоре путники вышли в открытую, куда более просторную зону. Архив больше не тянулся вверх и вглубь: он раскинулся вширь, будто открылся целиком — не скрываясь, не прячась. Ряды стеллажей этого аномального места резкой волной исчезли и остались позади — за чёрно-жёлтой полосой, что кто-то приклеил на полу, отделив от главного входа: огромной, восьмигранной, массивной гермодвери. И в отличие от той овальной, с клапаном, что впустила в архив, для прохода сквозь эту необходимо найти какую-то карточку допуска, о чём молча намекал поржавевший терминал с треснувшим стеклом.       Странники оглядели изменившееся помещение: это всё те же стены и потолок, созданные из сплава медных плит, пол — знатно надоевший линолеум, но вот перед носом раскинулся большой полукруглый стол из тёмного дерева. Обычный, канцелярский и потёртый, с облупившейся кромкой. На нём, по центру — неровный прямоугольник света: тусклый, пульсирующий, будто моргнул, прежде чем зажечься. На столешнице творился настоящий кавардак: гора жёлтых папок, бумаги, карандаши, старый монитор, испачканная клавиатура и помятый диктофон, вдавленный в стопку бумаг, как застрявшая пуля. Вдоль стен стояло множество огромных ящиков, размером практически с Элис: кажется, в них тоже была какая-то бумага. На стенах и полу странники подметили продолговатые царапины, вмятины и брызги заменителя — здесь явно шла ожесточённая борьба. Но вот участников битвы не видно… Хотя кто знает? Может, все лица лежат там, в том тупике?.. Позади стола — два офисных кресла. Одно — на боку, второе — вывернуто, как будто человек в нём не просто встал, а вырвался. Спешно. Слишком спешно. — Так вот он какой, край земли, — глухо усмехнулся Дима, продолжая водить взглядом по пространству. Они устроились прямо за архивным столом. Свет стоявшей на столе лампы дрожал, но не гас, как будто знал, что им нужно хотя бы немного отдыха. — Предлагаю перерыв, — странник поднял и опустился на ближайшее кресло, потерев виски. — Минут пятнадцать. Мы заслужили. — Мы его выжили, — устало усмехнулась Элис, плюхнувшись напротив. — Это разное. Дима ухмыльнулся. — Твоя правда. Итак… Что ты смогла найти? — Парочку любопытных записей, — девушка вытянула из сумки и щелчком отправила две увесистые папки на другую сторону стола — русоволосый успел их подхватить. — Если кратко, мы действительно застряли на заброшенном заводе. И здесь производились две связанные между собой серии реплик: Колибри и Соколы. И забавно, что Соколы до сих пор используются в ВебСити. Дима приоткрыл папку, на которую указала белоглазая, и из неё выпала мелкая фотография. Подняв её, кареглазый смог различить достаточно узнаваемый силуэт — точно, вот почему те буквы казались ему такими знакомыми! Наверху кто-то прицепил на скрепку зелёную бумажку с текстом: «Отчёт о проекте: «FLCN»       Тип проекта: Разработка дронов командного управления.       Модель: 4.3-VAR.       Классификация: Военные дроновые системы управления.       Сокол — это элитные модели охранного класса, созданные для работы в условиях повышенного риска, включая боевые действия, охрану объектов повышенной секретности и подавление нарушителей.» Скривившись, словно от зубной боли, Дима принялся изучать фото. Он до сих пор помнил, какие несокрушимые шкуры носят эти твари: корпуса, собранные из многослойного сплава — слоёный пирог из керамической брони, термостойкого титанового каркаса и карбид-вольфрамовых пластин. Взрывы, выстрелы, даже мимолётное касание кислоты — всё им нипочём. Поверхность — матово-чёрная, поглощающая свет, покрытая теплоотводящей плёнкой, испещрённая вкраплениями сигнальных огоньков и швами, пульсирующими призрачным белым при активации. Но фото было не в силах передать эту угольную черноту, эту бездну. Если Соколы выходят на охоту под покровом ночи, то девяносто процентов вероятности, что вы их не увидите. Ровно до того, пока их курок не упрётся в грудь. Голова этого дрона была скошена, чуть приплюснута, с минималистичным «забралом», где вместо глаз — узкие, как щели, белые сенсоры. Через теменную часть пролегали нервные дуги — встроенные интерфейсы, жадно ловящие импульсы окружающей среды. Плечи и торс — угловатые, усиленные щитками и сегментами брони. — Ха… Припоминаю эти мордашки… — Протянул Теряев. — Пружинистые, выверенные и манёвренные, несмотря на рост и грузный вид. Нескольким таким великанам я даже умудрился снести пару голов, хе-хе… Угадаешь, чьих рук это творения? — Русоволосый лукаво ухмыльнулся, оторвав взор от снимка и взглянув на напарницу. — А.К.О.? — Тут же бросила она. — Бинго! В самое яблочко, Док. — Ясно… Я была права. Вау, какая неожиданность… — Это охрана ВебСити: в основном Соколов можно увидеть где-то у администрации или в спец. отрядах полиции. Привычные служебные псы: тёмные, как ночь, и совершенно нерушимые. — Но постой: разве не этих дронов мы видели в палатках Креста? — Опомнилась механик и подняла взволнованный взгляд на друга. — Чёрт его знает. Мы пока не встретили ещё ни одной их конечности, так что будем надеяться, что твоё предположение неверно. Потому что в ином случае у нас огро-омные проблемы… — Протянул игрок. — То есть? — С такими соперниками будет тяжело тягаться. Простому пользователю убежать от них невозможно, а бороться — тем более. Они полностью защищены и неуязвимы даже от взрывов и огня, и только если мы повредим эндоскелет, скажем, колени, нам выпадет шанс уйти целыми и невредимыми. — Ясно… Крепкие орешки… А что насчёт их систем и мозгов? Как они себя поведут, если отклонятся от команды? — Хм-м… — Парень придвинулся к напарнице чуть ближе и, поводив взглядом, ткнул в угол страницы. — Вот, взгляни: «Соколы не имеют самостоятельных аналитических возможностей и зависят исключительно от заранее заложенных команд. Эти дроны представлены исключительно как исполнители. Все операции, в которых фигурировали реплики, строго контролировались и ограничивались внешними командами». — То есть, это простые куклы на побегушках? Быстрое реагирование, высокая манёвренность, такая сила и при этом полная ведомость? А ведь всё так хорошо шло… — Проводник цыкнула. Дима кивнул: — Это обычные марионетки на ниточках: их создали по шаблону «принеси-подай». Без приказов они ничто — просто кучка бесполезного металла и проводов. И если, допустим, здание полыхает, но потом начинает обрушаться, а приказ был «спасти людей из огня», то Соколы просто прекратят операцию: потому что об обвале речи не шло. Поэтому команды стоит давать либо объёмные, либо узконаправленные, нацеленные на что-то одно. — М-да… Эту серию А.К.О. вообще обделили каким-либо интеллектом. Впрочем, этот изъян может обернуться нам плюсом в будущем, если Кресты вздумают натравить Соколов. Посмотрим, смогу ли я взломать их систему… Но такие тесты стоит проводить на безопасном расстоянии. И желательно, чтоб в этот момент мне не угрожали пули, ха-ха. Но вот с Колибри, ха-ха-хах… С ними дела обстоят совершенно по-другому. — Ты что-то нашла? Полагаю, я встречал название этой серии в документах, но мало чего смог подчерпнуть. — А ты взгляни, — кивнула белоглазая. — Говоря сразу, Колибри, в отличие от Соколов, не бегают с автоматами и имеют мозги. Их задача — быть в центре контроля. Стратеги, а не мясники. Покопавшись среди горы бумаг, напарница вытянула ещё одну увесистую папку и протянула её страннику. Сама же притянула себе его находки. Взяв в руки записи, Дима раскрыл их и вновь принялся вчитываться в ровный машинный текст: «Отчёт о проекте: «HMMNGBRD»       Тип проекта: Реплика-командир для дронов.       Модель: 0.9.H       Классификация: Разработка дронов с расширенными функциями интеллектуального взаимодействия. Реплики Колибри — это высокоинтеллектуальные ментальные дроны, подразделение командного управления, используемое для повышения сплочённости отряда, координации населения в чрезвычайной ситуации, а также контроле миссий, раздаче приказов и поддержания нейтральной среды среди реплик. Их основными ролями являются наблюдатели, медиаторы и контролёры ментальной среды.       Примечательный факт: всех упоминаемых Колибри стоит рассматривать не как конкретных именных реплик, а как единый коллективный разум или компьютер. Поэтому уместно обращение сразу ко всему подразделению.» — Миниатюрность и манёвренность, сдержанность и ровный тон… Средний рост, изогнутые конечности, нет громоздких механических частей… Кожа напоминает человеческую… Они же выглядят как человек, который не хочет быть угрозой. Прямо как… Человек. Для доверия. — Элис замечает, как пальцы Димы начинают нервно сжимать бумаги, царапать текст. Он поднял взгляд: — Это же их мы видели там… В коридоре? Собеседница кивнула. — Кто-то сказал бы, что такие дроны просто предназначены для работы с людьми. Это тот тип реплик, которые не должны вызывать у окружающих угрозу, а потому они были собраны максимально нейтральными. Эта серия как дополнение к Соколу и работала с ними в одной связке. Если те — мышцы и сила, то Колибри — их мозги и глаза. — Это я уловил. Но неясно одно: как Колибри вообще влияли на людей? Если с репликами всё просто, команды командами, то что насчёт людей? Элис на мгновение замолчала. Её взгляд упал на край стола, а пальцы медленно постучали по корешку папки. — Колибри… Не совсем командовали, Озз. Во-первых, они имели разрешение со стороны разработчиков на небольшие манипуляции и локальные искажения Виртуальности: например, для Соколов — подсветка целей, для людей — скрытие трупов и руин, создание указателей до пожарных выходов. Во-вторых, они… Умели проталкивать свои приказы. — Как? — Он приподнял бровь. — Через голос, взгляд. Через фразы, которые ты сам бы сказал себе. Они не просто давали команды, а говорили так, будто это твоя собственная мысль. Словно ты всегда хотел это сделать. — То есть… Они имели психопротокол? — Не совсем. Они не ломали волю, а вторгались, словно зашивались в неё. Колибри действовали, как вирус, но не вредоносный, и манипулировали человеком — и со стороны Виртуальности, и со стороны психики — чтобы добиться искомого результата. Дима медленно откинулся назад. В горле пересохло. — И как это работало? Хакер задумалась — казалось, будто она не перечитывает строки, а вспоминает что-то: — У них были ключевые параметры: тональность, ритм речи и список используемой микромимики. Эта серия далека от современных дронов: тех, что сейчас служат вам на Поверхности. Колибри были глупее и больше схожи на механизмы в общении с пользователями, не умели распознавать эмоции и отвечать на вопросы, но они были первыми, кто стал подбирать слова для приказов. Говоря прямо, эта серия была той, кто первым сделал шаг в сторону очеловечивания дронов. Туда, куда сейчас и движется А.К.О. — А если человек сопротивлялся? — Они не спорили, просто пробовали другие подходы. Они не умели не командовать, но пытались понять, как заставить повиноваться. Если ты моргнул или замолчал — они это запомнят, если собрался её ударить — она перехватит руку и продолжит требовать — спокойно, настойчиво, как бы требовал взрослый от ребёнка. И чем дольше ты находился под их влиянием, чем больше они контактировали с тобой… Впрочем, сейчас сам увидишь. Инженер потянулась за новым листом — коротким, с грифом «экспериментальный протокол», и протянула его Оскару. В нём была только одна приписка, оставленная рукой и красным маркером:       «Проявления зависимости начинаются на третьем сеансе. На пятом — эмоциональная зацикленность.       На седьмом — идентификация себя через реплику.» — Из-за виртуального и психологического воздействия люди начинали путать их с собой. Думали, что это их мысль, но на деле — отданный приказ. У реплик механизм схож, но процесс шёл в разы быстрее. — Белоглазая сжала губы. — Они ведь не умеют справляться с внутренними противоречиями. Они не задают себе вопросы. — Раньше — не задавали, — поправил кареглазый. Недолго помолчав, точно с задержкой, механик кивнула: — Да… Раньше. Сейчас всё изменилось с приходом Дельты. Но сейчас речь не о ней — когда Колибри начинала говорить, дроны… Останавливались. — В смысле — замирали? — Не сразу. Сперва они начинали выполнять, что бы она ни сказала, даже если это противоречило их базовой программе. Колибри подавляли внутренние конфликты, нейтрализуя сигналы тревоги, как… Как хороший техник глушит сирену. Да, многие дроны долго сопротивлялись, не всегда поддавались на уловки — были какие-то триггеры, разбивающие влияние, — но рано или поздно их систему накрывало медным тазом. И тогда пиши пропало. — И что потом? — Они ломались. Не физически — психически. — Реплики-то? — Именно. У них выгорал модуль поведенческой целостности. Они начинали противоречить сами себе: отходили от своих протоколов полностью — и вместо самостоятельного дрона получалась марионетка, готовая выполнять любую чёрную работу, какую ей даст новый хост. Дима нахмурился. — То есть, если Колибри говорит мне, что я должен, скажем, ударить кого-то — я сам поверю, что это было моё решение? — Не просто поверишь, — Элис подняла глаза. — Ты сделаешь и будешь уверен, что решил это ещё до того, как услышал её голос. Потому что влияние накладывалось заранее. Пластами. Через интонацию, микросигналы, малозаметные выражения лица. — Подожди, — Дима прикрыл глаза. — Это уже похоже не на командование… А на какой-то гипноз. Или модуляцию. — Именно. Они модулировали обстановку. Не заставляли, а подталкивали, постепенно и совсем незаметно. Как будто комната стала душнее, как будто свет стал тусклее. Ты просто хотел выйти: просто захотел. А Колибри просто стояли рядом и соглашались. Кареглазый провёл рукой по лицу. — Надо же… И всё это — в старой модели? — В старой, заброшенной, неудачной, — подтвердила хакер. — Хах… Чувствую Дежавю, — пробормотал он, — ведь случайно не Шестнадцатая ли была создана… Чтобы говорить с людьми? Кейдж нахмурилась. Вскинула бровь. — Думаешь, Колибри могут быть предшественниками Дельт? — Не просто предшественниками: первой попыткой. Ведь создатель у них общий. А как мы знаем, первый блин всегда выходит комом… — Отрезал кареглазый. А из головы всё не выходит старое, покрытое пылью и паутиной воспоминание: тесная кухня в пригородном доме, ревущая гроза, нещадный ливень и она… Сидящая за кухонным столом и создающая набросок этих тварей. Чего он только удивляется способностям её чудовищ? — Соколов я встречал на Поверхности, и ВебСити продолжает их выпускать до сих пор, — произнёс Дима, разрушив настигшую их тишину и подняв взор. — Но что с Колибри? Почему их забросили, а все заводы — как этот, — просто сбросили со счетов? — Если ситуация изменялась, Сокол просто не знал, что делать, и останавливался, а Колибри продолжали следовать приказу, несмотря ни на что. Это первая причина, — ответила механик, постучав по столу. — А теперь представь, что может случиться, если командир отряда, скажем, подвергнется взлому и прикажет стрелять по своим. Или заставит спасённых людей выйти, чтобы по ним открыли огонь. Его никто не сможет остановить. Максимум — игроки, за счёт того, что вы держались за реальность. Но сейчас вы в одной с нами лодке. И получается, что под контроль попадают все 100%. Так скажи, на сколько же великими могли быть потери? — Огромными… — Тихо ответил Озз. — Целые кварталы. Районы. И такое было бы невозможно остановить, если вся полиция состояла из дронов… — Именно. И ведь я где-то видела похожую запись об этом… Где же, где же, где же… — Вновь зашуршали страницы, а глаза забегали по строкам. — Вот! — Вовремя остановил Дима и принялся бежать по строчкам: «Проблемы и сбои. Все Колибри предназначены для управления другими дронами и выполнения сложных задач командования, однако их неповоротливость и ограниченная способность к адаптации сделали их неэффективными в реальных операциях. Основная функция серии — тактическое командование, с минимальным взаимодействием с человеком. Психологический модуль отсутствует. Эмпатическая адаптация — ноль. ЗАПИСЬ №2 | Протокол инцидента «ГЕКСАГОН-11» Дата: [УДАЛЕНО] Объект: Колибри 0.9.Н Статус: критическая ошибка исполнения приказа. Описание: во время исполнения миссии [УДАЛЕНО] по поимке [УДАЛЕНО] Колибри 0.9.Н передала спец. подразделению Соколов координаты подозреваемой группы. Команда интерпретировала сигнал как разрешение на прямую зачистку. В результате были убиты 36 человек, включая 11 сотрудников полиции и двое детей. Попытка отзыва приказа со стороны местного оператора была проигнорирована как «конфликтующая команда низшего уровня». Колибри 0.9.Н не предприняла попытки прекратить операцию до завершения полной ликвидации. Итог — увеличенное количество жертв.       ЗАПИСЬ №3 | Комментарий к расследованию. Вывод комиссии: Колибри не способны адаптироваться к нестандартным социальным сценариям. Серия продемонстрировала высокий уровень контроля в упорядоченных зонах, но не пригодна для ситуаций, где требуется моральная гибкость и распознавание ценности человеческой жизни. Рекомендовано свернуть проект и уничтожить активные прототипы. Отмена полной автоматизации гос. структур.» Дима дочитал — и над ними словно повисла тень. Не просто тишина — глухая, плотная, будто кто-то выключил звук из самой атмосферы. Даже стены, казалось, отпрянули в полумрак, оставив двоих чужих в эпицентре глухонемого шторма. Элис не пошевелилась. Только чуть сильнее сжала края стола, пока стальные ногти впились в кромку. Губы превратились в тонкую белую нить. Взгляд упирался в древесные поры, будто в их структуре можно было найти спасение, расшифровать: «что пошло не так». — Тридцать шесть… — медленно повторил Дима, пересыхающим голосом. Один сигнал. Один неверный сигнал. Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на затылке, и вгляделся в потолок. Как будто среди паутины труб, ржавых кабелей и мрака можно было отыскать объяснение всему этому — сжатое, доступное, человеческое. — Даже не «неверный», — глухо произнесла Кейдж, голосом, в котором не осталось ни металла, ни привычного контроля. — Просто… Недостаточно точный. Система не распознала. А значит — отреагировала по протоколу, вбитому до. Без лишних размышлений. Дроны ведь не умеют сомневаться, Озз. Не для этого их создавали. А может, приказ был чист. И всё было так, как случилось: Соколы просто приняли команду. И пошли. — И что, Колибри не могла их… Остановить? — Дима покачал головой, как будто сам не верил в этот вопрос. — Хоть попытаться? — Могла, — выдохнула механик. — Но не стала. Всё произошло так, как я и говорила. Наступила пауза. Где-то вдали щёлкнула лампа, раздался шорох — будто кто-то смахнул пыль с документов. Дима тяжело выдохнул, глядя перед собой в пустоту, и провёл рукой по лицу. — Всё это… Смахивает на красивый эксперимент, который заигрался в Бога. Поиграли в заботу. Поиграли в эмпатию. Поиграли в людей — и разнесли половину улицы. И смешнее всего то, — добавил он тише, — что ничего не изменилось. Только выросли ставки. Теперь на место кукол-китайцев пришли фарфоровые «приятели», а вместо улицы на кону — вся Виртуальность, чёрт возьми… Элис ответила не сразу. Медленно, будто движение даётся ей с трудом, она отодвинула стул. Скрип ножек был длинным, вязким, как звук лопающегося шва. Она поднялась, выпрямилась, подхватив сумку, но плечи остались напряжёнными. Как у человека, который слишком много вынес на себе. Как у человека, что будто тащился с цепями на ногах. Но голос проводника оставался ровным: — Поднимайся. Нам пора. — Думаешь, найдём выход? — Не знаю. Но если мы будем копаться в этих отчётах дольше, чем надо, — мы можем стать следующим протоколом. Свет над их головами мигнул — точно провожая и махая на прощание. Помещение, в которое они вернулись, наконец вынырнув из макулатурного кошмара, встретило их тишиной. Не мёртвой, а выжидающей — как ветер перед бурей. Воздух казался плотным. Лёгкие будто перестали знать, как брать вдох. И вот опять — Дима морщится, трёт шею, чувствуя лёгкое жжение и давление. Что-то мешало глотать. Они свернули за угол, миновали пару крупных коробок. И чем дальше их путь шёл, тем темнее становилось вокруг: лампочка над столом уже не доставала до этого места, а тени от коробок окутывали пространство. И уже у самой гермодвери Элис резко подняла руку. — Подожди. Дима вскинул бровь, но послушно передал ей фонарь. И тогда механик шагнула влево, к новым гигантским ящикам. Свет её фонаря скользнул по полу, отразился от чего-то металлического и кольнул по глазам. За покосившимся шкафом, наполовину в тени, валялось нечто угловатое и массивное. Тело. — Ох… — Раздалось от Кейдж. И это было Диме сигналом — осторожнее. Лучше не подходи. Но всё равно он сделал шаг вперёд: — Куда ты — туда и я, Док. — Только и всего. Он встал на уровень с проводником и увидел, о чём она: это был не просто сломанный дрон. Это был Сокол. Корпус чёрный, потускневший, вмятый в нескольких местах и уже облюбованный вредителями: те тщетно пытались прогрызться к крохотным частичкам плоти сквозь толстую металлическую корку. Точно хищник пробует порвать кожу, чтоб добраться до костей. Его левая часть разворочена, как от взрыва, но аккуратность разрушений наводила на другую мысль: его били точно, не вслепую. Сенсоры — разбиты, один из них висел на тонкой жиле, как осколок глаза. Шея вывернута на угол, недоступный ни для человека, ни для машины. Из затылка тонкой струёй и очень, очень медленно текла густая, маслянистая жидкость. Она постепенно застывала, образуя зеркальную лужу, — в ней отражались оба лица: и Элисон, и Димы. Точно в этой луже лежал их собственный выбор. Пахло жжёным пластиком, старым пеплом и чем-то кислотно-сладким. Как в крематории. Лицо проводника глюкнуло — и вновь треугольная ошибка на левой части лица. — Чёрт… — выдохнул Дима. — Идеальная иллюстрация к прочитанному… Видишь? — Гид осторожно подвела его к механизму и опустилась на пол, осматривая новую «цветущую» находку. Сглотнув кислый ком, Дима присел на корточки. Из расслоившейся панели в черепной коробке торчала жёлтая карта. Её будто вдавили в корпус, как талисман. Или — как последнюю просьбу. Легонько толкнув механика в плечо, кареглазый указал на находку. — Осторожно, — предупредила Док, — может дёрнуться. Соколы… Долго умирают. — Этот уже не дёрнется… — Дима оглядел плечевые блоки, затем замер. — Смотри сюда. Инженер приблизилась и сощурилась, подсвечивая ржавеющий эндоскелет. — Угу… Вырван нервный пучок. Шея выломана почти до основания. Его не собирались есть: просто убрать. Кто-то сделал это руками или когтями. И их следы уж очень похожи на ладони Соколов… — с этими словами Кейдж приподняла увесистую руку дрона, сравнивая царапины и форму лезвий. Дима невольно поморщился: получив подзатыльник от такой лапы, можно не то что пару зубов, дух выбить. А с ним и сознание. И тогда пиши пропало. Русоволосый аккуратно схватился за пропуск двумя пальцами, как хирург щипцами. Потянул — и раздался щелчок. Карта вышла, и по её ребру потянулась жирная капля заменителя. Вся поверхность была в копоти, но чип цел. А это самое главное. — Жёлтая, — он кивнул. — Дальше пойдём с этим. Гермодверь как раз требует уровень допуска. — Теперь понятно, почему такой бардак и откуда столько масла у входа… — Пробормотала белоглазая, глядя на чернеющее пятно под телом. — Кто-то пытался прорваться. Или… Быть может, удержать остальных. — А может, — голос Димы стал тише, глухим, — этот один… Понял. Что всё пошло не так. Что они… Не на той стороне. Сколько вообще Колибри здесь было? Почему они все мертвы? Почему их вообще поедали? Боюсь представить, какая резня здесь была… — Это нам ещё придётся выяснить, — твёрдо решила проводник и поднялась, подкинув карту в руке. — Пока мы не нашли ни одну реплику из серии — только обглоданные трупы. Возможно, здесь вовсе не осталось никого: только приказ и его исполнители. Кто-то сказал — вычистить, и Соколы сделали, а теперь сами снуют по тоннелям, ржавея и скатываясь в безумие. — А может… Колибри здесь вовсе ни при чём. Дима прищурился, глядя на инженера, а затем отвёл взгляд. В его голове вновь всплыл тот странный силуэт: та тень, что он видел в архиве, и рисунок на стене… И тот странный, будто знакомый шёпот…

— «Я гнила в клетке месяцами…»

Хм… Знает он ещё одно, желтоглазое создание, что тоже умеет играться с людьми и пользуется дронами как перчатками… Он поднял взор на лицо реплики. Даже в мёртвом корпусе читалось напряжение. Как будто его последние мгновения были борьбой — с собой. С кодом. С приказом. А может, с чужим голосом в голове. Кареглазый поднялся. — Он мог бы уйти. Выполнить приказ, чей бы он ни был, и уйти. Но остался. Чтобы умереть здесь. Значит… Не всё в нём умерло раньше. Элис молчала. Только смотрела. И в её белом взгляде что-то дрогнуло. Очень лёгкое. Почти невидимое. Но это был не ужас и не отвращение — уважение. — Если он понял… — Тихо начала она, — то он был один против всех. Один против голоса и системы. Как и мы. — И всё равно стоял, — добавил Дима. — До конца. Пауза. Капля заменителя стекла с локтевого сочленения, ударилась о пол с мягким плюх — и тишина снова сомкнулась. — Тогда мы не должны подвести. Ни его, ни себя. — Он развернулся. — Пошли. Пока этот проход ещё наш. Проводник лишь уверенно кивнула, сжимая рукоять лампы в руке. Они пошли вперёд, а позади осталась груда металла, в которой когда-то жил приказ. Молчащий Сокол, лежащий на своём последнем посту, тускло смотрел им вслед. Его сенсоры были разбиты, гортань — разорвана. Но он всё равно хранил дверь, не впуская за неё ужас. И может, он защищал не архив, а тех дронов, зажатых между стеллажей. Возможно, он был последним, кто пытался их спасти от своих поехавших собратьев. Не просто поехавших. Обезумевших. Гниющих заживо. Разлагающихся от времени и ржавчины, но всё ещё живущих. Хотя живёт ли организм вообще, находясь под чьим-то гнётом?       Гермодверь в конце коридора встретила их надменной массивностью. Серый металл, будто слипшийся от жара, чуть треснул по краям. В стене — прямоугольный терминал с плоской, тусклой панелью. Под ней, не мигая, горела жёлтая полоска сканера. Пластик пропуска был нагретым, будто продолжал жить чужим теплом. Элис посмотрела на Озза — тот молча кивнул. Щелчок — и карта вошла в паз. Тонкий луч пробежал по сенсору, вспыхнул и исчез. Панель коротко пискнула, а на чёрном экране мелькнул текст:

«[ДОПУСК_______ПОДТВЕРЖДЁН

УРОВЕНЬ_____________Y-1]»

Дверь с протяжным скрежетом и грубыми рывками отошла вверх и вниз, подняв немаленькие клубы пыли. За ней тянулся коридор — длинный, угасающий тоннель, чьи стены казались то ли металлическими, то ли закопчёнными пластиком. Пустой. Обезличенный. Как нервный канал без синапсов. Как если бы весь воздух в нём был выжат, как вода из тряпки. Лампы по бокам вспыхивали по одной — и так же быстро тухли позади, будто коридор сам глотал свет. Пыль осела. Бумаги — стихли. Архив, в котором только что бурлили голоса, снова погрузился в молчание, скрывшись за толстой преградой. И обернувшись на него, Элис подметила сильные трещины и вмятины. И судя по их количеству, сюда бился далеко не один дрон. А на том конце тоннеля виднелся короткий спуск вниз — простая лестница с шатающимися перилами. — Готов? — Бросила проводник, уже шагнув вперёд. — Морально — ни-ко-гда, — ответил Дима и последовал за ней. — Какая у нас цель сейчас? — Нужно разобраться в здешних коридорах и искать выход. Нам подойдёт либо охранная будка, либо план эвакуации… Теряев мычит: — Охранка, карта… Думаешь, хоть что-то из этого мы найдём в этой развалюхе? — Я ещё верю в надёжность А.К.О. и их заботу о сотрудниках, — ответила хакер. — Ну… Почти верю. Юноша только усмехнулся. Коридор, куда они спустились, был узкий, серый, обшарпанный, ещё хуже, чем предыдущий — как горло какой-то древней машины, забывшей, зачем ей говорить. На стенах видны трещины и ржавчина, повёрнутый боком указатель. Где-то выломан щиток, по полу тянется серая полоса. Запах был тяжёлым, липким, как пыльная ткань, пропитанная заменителем. И единственным звуком, разрушающим тишину, было гудение труб — они были повсюду и будто преследовали странников, усложняя путь: где-то пришлось идти по краю, дабы не наступить на лужу радиоактивной воды, а где-то — перепрыгивать несколько ступеней за раз. Хуже всего было проходить мимо электрощитков — союз глючной воды и оголённых проводов не нравился ни игроку, ни механику, которую саму иногда коротало от напряжения. Они поднялись по очередному плавному подъёму, а чуть дальше, с двумя выпуклыми стрелками, ведущими в разные коридоры, путники встретили металлический щит с планом эвакуации. Он покрыт пылью, но чертёж под треснутым стеклом ещё читается. — Вот и он, — пробормотала Кейдж, шагнув к нему и перекинув фонарь в другую руку. Стерев рукой пыль, она замерла, вчитываясь в знаки. — Ты глянь-ка: немаленький тут заводик… — Дима подошёл следом, склонился. Их пальцы почти соприкоснулись. — Смотри. Мы вот тут. Третий подуровень… Он весь принадлежит жёлтому уровню допуска. — Она провела линию. — А вот здесь, на минус седьмом, находится выход. Пожарный тоннель с аварийным шлюзом. Он ведёт наружу, если верить схеме… Только на дне столько труб… Скорее всего там каналы либо держатся на честном божьем, либо уже затопили половину коридоров. — Странница обвела чёрное пятно на стекле, рядом с которым кто-то, явно пользователь, тоже побывавший здесь, выцарапал на поверхности короткое: «СВЯЩЕННЫЙ КОД!!!» и кривую стрелку. — Минус третий? — Теряев приподнял бровь. — То есть мы только-только начали падать в кроличью нору? — Добро пожаловать, Алиса, — хмыкнула Элис, толкнув того в плечо. — Здесь неподалёку должен быть лифт. Но следующие этажи требуют уже синюю и красную карту допуска… Аргх, терпеть не могу А.К.О. с их делением на цвета! Столько мороки! — Ничего, колючка, всё отыщем, — уверил напарник и похлопал по плечу, — главное держаться подальше от труб и дронов… Всего-то. — Угу… Всего-то, — отозвалась проводник. — Только я тебя прошу: будь осторожнее. — Так точно. И ты тоже не переусердствуй, — кареглазый улыбнулся. — И никакой дурости! — Оба путника случайно повторили друг за другом в унисон, а спустя долю молчания переглянулись. Взор белого глаза всмотрелся во взгляд карих, а те в ответ застыли на лице проводника. Почему-то в этот раз от нахлынувшей тишины стало… Неловко. — Ам… Ладно?.. Пойдём давай. А то опять потратим тонну времени на болтовню, — первой отмерла Элис, махнув за собой, и уже направилась к лифтовой шахте. — А?.. Да-да, конечно… Пойдём. — Опомнился Дима. Но мельком он что-то заметил: на стыке двух плит кареглазый увидел, как по потолку будто бы скользнула чья-то тень. Изогнутая, с неестественно длинными руками. Она исчезла так же быстро, как и появилась. И только позже он понял, что на свету было три тени, хотя они с Элис были вдвоём. — «К-какого…» — Срывается мысль, но Дима тщетно трёт веки и бросается вперёд. — Эй! Меня-то подожди! Он мигом догнал в спешке уходящий синий плащ, выйдя на уровень с ним, и в последний раз оглянулся: но теперь взор ничего не засёк. Ни теней, ни пятен, ни других следов… Кого-то. Только карта и покачивающаяся лампа. Господи… Сколько они уже в игре? Сутки? Больше? Неужели действие мед. препарата закончилось?.. Их шаги отдавались гулко, и каждый отражённый звук будто цеплялся за стены, дрожал, не желая умирать и тонуть в темноте. Перешагивая через кабеля, трубы и лужи, путники свернули на очередном повороте. За ним, в темноте, воссиял зелёный огонёк панели лифта. Над входом висела разбитая кем-то лампа и поржавевшая табличка с неразберихой из букв. Практически все они были замазаны, а из оставшихся собиралась короткая, неутешительна фраза:

«Лестница в Ад»

Что ж. Мило. Они подошли ближе, опять запачкав в чём-то подошву. На потемневшем металле виднелись белые, ярко отсвечивающие царапины, а сами двери были чуть приоткрыты. В них кроме тянущихся по стенам проводов не было ничего — лишь мрак. — Пусто, — выдохнул Дима, осматриваясь и взяв в руку фонарь. Он протиснулся внутрь шахты: лампа фонаря коснулась рёберных балок, скользнула по тросам… И застыла. Далеко внизу, у самого дна, на уровне минус шестого, белело прямоугольное пятно — лифт. Кабина была внизу. Хотя по её состоянию можно смело судить, что кто бы там ни был в тот момент, посадочка была не из мягких. — Бл-леск, — выплюнул игрок, — кто-то разбился раньше нас. Или… Что-то. — А что насчёт троса? — Послышалось позади. Русоволосый поднял взгляд наверх: там, почти в самой темноте, его встретил тихо покачивающийся, старый и жухлый от времени трос. И неясно: либо это он во всём виноват, либо кто-то его обрубил. — Всё плохо. Не удивлюсь, если на этаже найдём капли крови. Да и я бы не пустил тебя в такую рухлядь, — выдвинул вердикт кареглазый, высунувшись из прохода и обернувшись на Элис. — Эл? Ты меня слушаешь? Механик не ответила. Она смотрела куда-то вбок. Неотрывно, долго. Точно кукла. Она вырвала у игрока фонарь, на что тот запротестовал, а сама шагнула вперёд. Хватило одной поднятой руки, чтобы остановить кареглазого: — Стой. Не то пожалеешь. Дима выпрямился, сжав ладони в кулаки. Его губы сжались и побелели, но юноша остался стоять. А белоглазая осматривала нечто под своими ногами. Что-то, почти сливающееся с серой плиткой пола. На первый взгляд — просто мусор. Но приглядевшись, она убедилась в своей догадке — это были новые останки. Корпус — полураскрытый, изогнутый под неестественным углом, как будто кто-то согнул его в агонии. Не как у Сокола — этот был хрупким. Тонкие конечности, узкие суставы, закруглённые рёбра. Голова — почти человеческая, но лишённая лица. Вместо черт — пустой, гладкий пласт костей и мяса. Чернильное месиво без зубов и глаз. На грудной панели, жирной вязью, тускло пульсировала алая надпись — последнее послание. Пришлось отодвинуть сырой плащ и раздвинуть разодранное поло, чтобы прочитать.

«[ОНА — НЕ МЫ. ОНА — ЗВЕРЬ.]»

Она застыла. Фонарь затрепетал в руке, словно его свет сам хотел спрятаться. Из затылка куклы тянулась длинная трещина, и в ней всё ещё что-то булькало. Механик снова прочитала сообщение — на этот раз вслух. — Её разорвали. И судя по отпечаткам, — Кейдж взглянула на коридор, по которому они пришли — и всё это время под их ногами был широкий, засохший чернильный след, — она ползла сюда долго. Здесь система окончательно отказала. Либо — кто-то настиг девчонку. Всё равно далеко бы не уползла… — А сообщение? — Тише заговорил Дима. Он не видел самого тела: его преграждала темноволосая. И это даже спасало. Оберегало от того ужаса, который мог накинуться на кареглазого. — Оно было написано для своих. Обращено к системе, пытающейся выжить от глюка. Она, — девушка осторожно погладила щёку куклы, — возможно хотела, чтобы её услышали Соколы. Но кажется, они принимают только системные приказы. Так что сообщение стало предостережением для странников. И в частности — для нас. — Как думаешь… Это тот силуэт? Жив ли он — она? — вообще? Элис ничего не ответила. Только вглядывалась в безликое лицо. И в его отражении, странным образом, ей на миг почудилось своё. Наши судьбы схожи. Аномалия есть. Она влияет на обоих. А значит, жив либо приказ, либо хост. — Надо двигаться, — сказала темноволосая, медленно выпрямляясь. Её голос звучал глухо, точно после грома. — Мы здесь не найдём ответов. Только больше трупов. — Лифт нам не поможет, — мрачно подтвердил Озз, не отводя взгляда от разбитой шахты. — Спуск перекрыт, трос — дохлый, а двери на этаж заперты. Если и был способ туда попасть, его кто-то давно закрыл. Он шагнул прочь от края, осторожно обходя лежащее тело. Он старался не смотреть в его сторону — вместо этого он поднял взор на уставшее лицо подруги. — Открой карту. У нас есть другие варианты? — Откуда ты знаешь, что она у меня есть? — Заметил, как ты сканируешь схему. — Хах… Ты стал внимательнее. — Проводник невольно вскинула бровь, замедленно вытянув из кармана блокнот. Дима ничего не ответил, но его взгляд потеплел — как и взгляд девушки. Она открыла нужную страницу, провела по листу снизу вверх, и перед носом вспыхнула голубая схема местности. Чуть помедлив и увеличив масштаб, механик произнесла: — Хм-м… Да, выход есть. Если верить плану — правый коридор от той развилки с картой. Поворачивает под углом, и там выход на последний этаж жёлтого блока. — Что там? — Столовая и кухня. Оттуда на синий блок идут вентиляционные пути — они крупные, так что мы без проблем по ним сбежим. Если что — выбьем решётки, благо есть, чем. — Надеюсь, с кухней не как с архивом: без сюрпризов… — Протянул русоволосый, почесав затылок. — На этом уровне не бывает сюрпризов. Только остатки тех, кто шёл до нас, — сдержанно произнесла Элис и развернулась, нащупывая на поясе свой запасной батарейный модуль. — Пошли. Пока фонарь не сдох окончательно. Они двинулись прочь и не оборачивались, оставив позади сломанный труп, потухший взгляд и зловещее послание — как эпитафию для поколения машин, ещё удержавших нить сознания и логики. И пока фонарь выхватывал из мрака следы давно прошедшей бойни, путники уже прошли мимо карты, двинувшись к новой, неизведанной точке — туда, где кухонный узел когда-то кормил рабочих, а сейчас копил тонны пыли и грязи. Дорога вновь обняла их тенью. Металл под ногами местами скрипел и прогибался, кабели свисали с потолка, будто мёртвые змеи. С каждым поворотом, ведущим всё ниже и ниже, воздух становился разряжёнее, точно странники не шли ко дну, а поднимались в гору. Уходить отсюда казалось поступком — как если бы ты отвернулся от чьего-то последнего дыхания. Но шаги шли дальше. Глухо, один за другим. — Знаешь, — произнёс Дима почти шёпотом, не глядя на проводника, — если бы ты мне сказала, что я полезу в заброшенный завод и буду искать вентиляцию в столовой, я бы… — Подумал, что я сломалась. Или что мы в дешёвом шоу про агентов, — усмехнулась Элис, не оборачиваясь. Её плечи дрожали от сдержанного напряжения. — Подумал бы, что ты предлагаешь сходить поужинать. А это даже мило. — Мило — это когда вентиляция ведёт в свободный коридор, а не в пасть дрону, — буркнула она и махнула рукой: поворот близко. — Учту, если доживём. Может, даже предложу повторить в каком-нибудь месте с настоящим меню, — кареглазый невольно отвёл взгляд. — Главное — без вентиляции, — тихо добавила девушка. — Тогда, возможно… Я соглашусь. Их взгляды пересеклись, и на секунду на лицах мелькнули улыбки — умеренные, сдержанные, — а в следующее мгновение зависла усталая тишина. Даже шаги стихли — будто коридор затаил дыхание. Где-то впереди дрогнул свет, и воздух качнулся. Словно сама система почуяла, что в её недрах кто-то ещё дышит. Кто-то живой. — Вот и поворот. — Голос Элис стал чуть тише. — Кухня должна быть за ним. А там посмотрим. И шаги снова пошли вперёд, заглатываемые новым витком лабиринта. Коридор свернул и внезапно расширился. Воздух изменился: стал плотнее, напитался влагой, как губка, потолок опустился, а стены наоборот отошли в стороны, уступая место переднему пролёту. Как в зоне ожидания… Или перед тем, как входишь внутрь чего-то чужого. Большого. Дима чуть притормозил, вскинул взгляд — и увидел: впереди, почти вплотную к полу, стояли две массивные двери. Красные, вытертые, со вставками круглых стёкол, в которые можно было бы выглянуть, если бы хотелось увидеть обратное. Двери не были закрыты до конца. Они слегка раскачивались — то внутрь, то наружу. Беззвучно. Почти лениво. Как будто кто-то только что прошёл — или только что впустил. Над ними — табличка из пластика, вросшая в бетон:

«ОБЕДЕННЫЙ УЗЕЛ 3-Y. СТОЛОВАЯ / РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНЫЙ ЦЕХ»

Рядом кто-то пририсовал мелком:

«ПРИЯТНОГО АППЕТИТА! :)»

Улыбка стёрта наполовину. Осталась одна дуга. — Нашли, — выдохнула Элис. Но не двинулась сразу. Они подошли ближе — и под ногами хлюпнуло. Пол был покрыт широкой, жирной полосой заменителя: она тянулась от открытых створок и уходила в темноту, волочась как след. Не просто пятна — чёткие отпечатки. Ладони. Колени. Бока. Будто кого-то тащили. Будто кто-то полз. На стене рядом — клякса, отпечаток руки. Слишком большой. Слишком… Длинный. Ниже — ещё одна. Полосы от того, как кто-то бился, скользил, тёрся. След от лица. Даже видно, как стекло головы треснуло, и чернила разлетелись на дуги. — М-да… — пробормотал Дима, отступив на полшага. — Приятного аппетита, говоришь? — Ага. Ресторан пяти звёзд… — Элис дотронулась до одной из дверей, но не открыла. В круглом стекле мелькнул огонёк — то ли лампа моргнула, то ли кто-то шевельнулся в глубине кухни. Девушка замерла, прислушиваясь. Словно знала, что её взгляд кто-то поймает. И в этот миг, будто по наитию, нос механика дёрнулся, как у зверя. Вскипел в памяти глухой, неуловимый привкус в воздухе: старый, горький, почти телесный. — Узнаёшь? — тихо спросил Дима, неосознанно заметив, как она напряглась. Гид не ответила сразу. Только медленно утёрла рот, точно что-то стирая и совсем позабыв, что друг рядом. И это движение вышло… Неестественным. Дрожащим. — Было. Нередко… — Тихо ответила она. — Что? — Я механик. К тому же хакер: приходилось часто пачкать руки… И видеть… Многое… — Элис встряхнула плечами, вернула себе лицо и шагнула вперёд, коснувшись двери. — Ты готов? — Как скажешь. Только если увидим шеф-повара — я пас. — Тогда держись за меня, — голос гида стал тише. Она невольно закрыла кареглазого плечом. — Внутри будет плохо. Очень. — Ещё хуже, чем в архиве? Девушка чуть усмехнулась. Но в улыбке её что-то скрипнуло. — Хуже, чем ты думаешь. И в этот момент ветер толкнул створку. Дверь медленно заскрежетала, обнажая за собой глубину… И новый, чуждый свет.       Холод хлынул наружу. Не ветер, не сквозняк — а именно холод: оседающий, сухой, словно в мясном отсеке, где всё лишнее давно вымерло. Свет, исходящий из зала, был ледяной: люминесцентный, сероватый, дёрганый. В потолке, собранном из картонных плит, тускло мигали панели: одна вспыхивала, другая умирала, а третья пульсировала прерывисто, будто на последнем издыхании. Перед ними столовая: белые столы на чёрных металлических ножках, тянущиеся в ряд, выгоревшие красные спинки стульев, точно мясо под солнцем. Под ногами кафель — бледный, растрескавшийся, запачканный в разводах заменителя, что подсох пятнами, длинными следами, кляксами на голубых стенах. Пахло чем-то сладковатым и тягучим — и с каждым шагом запах становился гуще, липче, плотнее, будто вязь в горле. Дима прикрыл рот. Он чувствовал, как внутри всё начинает подниматься, — но сдержался. Пока. Ибо ему хватило одного взгляда. Здесь были все — и Колибри, и Соколы. Их объедки. Не просто отброшенные части, не просто железо, а тела. Разодранные, сбитые с ног и распоротые на столах. У одной отсутствовала половина черепа, у другой — торчали рёбра, как вывернутые пружины. Из глазниц капал заменитель, струился по подбородку, с углов столов покачивались глаза. Один из стульев был опрокинут, прямо в масляную лужу, в которой осталась тень некогда стоящего существа. В другом конце зала — металлическая лента, где когда-то шли подносы. Там тоже было темно. И тоже распотрошённые, погрызенные туши. Их части были повсюду: на полу и под ногами, на столах, ленте и даже на стене — пришпиленные ножом. Элис остановилась. Резко. Точно вспомнила что-то. Смотрела не прямо, а… Мимо. Внутрь. И лицо её стало резче. Дима моргнул — и тут же поморщился, словно в глаз ударило напряжение. Что-то… Поплыло. Лампы над головой будто дёрнулись, мерцание стало болезненным, резким, словно кто-то отодвинул реальность в сторону, оставив за ней гул. Не звук — ощущение. Какой-то вязкий, тусклый звон в висках. А в ушах — свист свистка. Он вжал пальцы в лоб. Тело рядом на столе дёрнулось. Проводник медленно шагнула вперёд. Взгляд её задержался не на трупе, не на столах, и даже не на челюсти, валявшейся рядом с оторванной рукой. Одним пальцем она коснулась края стола. Потом провела по кромке. Чернила блеснули на коже. Пальцы дрожали еле заметно — как от холода, как от голода. И вдруг… Она коснулась губ. Механически. Словно не сообразив. Тонкая полоса мазка осталась на коже — почти по-детски. Почти как… Оценка. Дима это заметил. А потому завис, точно в коротком баге. Он не видел её лица. Но если мог бы — увидел, как зрачок гида подрагивает. Как едва-едва её губы шевелятся, будто повторяя что-то на вкус. Слово. Обрыв. Команду. И в этот миг, где-то глубоко, на самом дне его сознания, что-то прошептало. Мягко. Близко. Почти ласково. И ей ты решил довериться? — Что?.. — сорвалось у Димы вслух. Нет, нет-нет! Он отшатнулся, как будто обжёгся, помотал головой. Уйди! Уйди из моей головы! — Эй? Всё в порядке? Элис стояла там же, как ни в чём не бывало, и смотрела на друга. Чистой рукой она держала фонарь. Ни следа замешательства. Ни капли тревоги. Ни капли масла. Только холодный профессионализм, сжатый в челюстях. — Что такое? Плохо себя чувствуешь? — Обеспокоенно спросила механик. Голос был обыкновенным. — Я… Ничего, — тихо выдавил Дима, — показалось… Что-то. И тогда дверь в конце зала скрипнула. Они оба замерли. Капля пота скатилась по лицу. Сокол вышел из тени кухни. Сначала — нога: шаг тяжёлый, как молот, потом корпус: дёргающийся, посечённый, будто кто-то пытался вспороть спрятанную машину. Щелчки. Скрежет. Обрывки кабелей тряслись на локтях, один сенсор вспыхивал обугленным светом, второй вовсе провалился в пустоту. Его челюсть дрожала — не от ярости, а от неисправности. Из-под панели текла чёрная жижа, капля за каплей. Кап. Кап. Кап. Щёлк. Шаг. Искра. Он шёл — не туда, не сюда. А просто искал. Впитывал. Вслушивался. И каждый его шаг был как удар, глухой и вязкий, будто кто-то ступал по внутренностям здания. Дима застыл. Горло сжалось. Мысль — исчезла. Он почти не дышал, когда нырнул под стол. Рядом — Элис. Тоже на коленях. Тоже молча. Её плащ задел его плечо, и даже это — уже слишком громко. Слишком опасно. Сокол остановился. Он что-то почуял. Он слышал скрип двери. Он слышал, как вы вошли. И в этот момент — всё оборвалось. Мир сжался — сжался и Дима. Словно кто-то схватил его череп и стал стискивать, пока воздух не исчез. Гудение ламп над головой стало тошнотворным. Мигали огни. Плавились силуэты. Углы столов закручивались, как крючки в глазу. А потом — звук. Свист. Высокий, почти детский, и в то же время — словно изнутри. Не в ушах, а за глазами. Он поднимался откуда-то из глубины, как пузырьки из затхлого колодца. Мир остался, но чуть в стороне. Что-то просыпалось. Что-то его звало. Тело было рядом, рядом плащ Элис, запах масла, трещина на столешнице и тень над их столом. Всё это было. Но словно бы не здесь. Тут был только голос. Тёплый. Плавный. Обволакивающий. Словно шарф, который обвили вокруг шеи и не развязывают. Тебе холодно. Ты боишься. Ты устал. Но я рядом. Всё можно вернуть, Дима. Всё. Я помогу. Щека ныла. Зрачки подёрнулись пеленой. Пальцы сжались, но не с силой — скорее от того, что всё внутри хотело спрятаться. Ты хочешь — и ты знаешь, чего хочешь.

Разве ты не устал?

Разве ты не замёрз от её льда? Голос шёл не со стороны — а через горло. Сквозь мышцы. Сквозь кожу. Мир начал скручиваться. Как снежный шар с домиком внутри: встряхнули — и реальность покрылась хлопьями. Он даже слышал, как они падают. Серый-белый-алый. И вдруг — что-то меняется. Свет становится теплее. Звук — мягче. Ощущение тяжести уходит. Он больше не в подвале. Не под столом. Не в заводской гнили. — Димка… — Зовёт кто-то. Под ногами — трава. Высокая, мягкая, пахнущая солнцем. Лето. Полдень. Где-то щёлкает кузнечик. И вот он — тот самый холм. Загородный дом вдалеке. Облупившаяся веранда, качели, облезлый песчаник. Он помнил это место. Помнил так, будто отпечатал внутри. На веранде — она. В белом. С вьющимся, наспех собранным хвостом. С веснушками на плечах и босиком на досках. С той самой улыбкой, которой он не видел с детства.

0JDQu9C40YHQsD8=

Руки прижаты к груди. А потом — она поднимает одну. Медленно. Неуверенно. Но зовёт. — Золотце? Разве не это ты хранил в себе все эти годы? Разве не к ней ты хотел вернуться, когда оставался один, когда не мог дышать, когда мир стал трёхцветным? Шёпот. Словно шелест травы. Словно ветер, просачивающийся сквозь щель под дверью. — Тебя так давно не было… Он делает шаг. Потом второй. Пальцы дрожат. Он чувствует ветер. Трава шелестит. Кожа теплеет. Сердце бьётся. Дима поднял ладонь, но автоматически. Он хочет — даже если знает, что не должен. Снег на кухне. Снег в подвале. Снег на лестнице. И… Белая дверь. Всё начинает темнеть. Скрип. Слишком знакомый. Он там. Он опять здесь. И он снова маленький. И всё начинается сначала. Дом. Старый, пригородный. Крашеный в жёлтый, облупившийся от ветра. Дождь, бьющий по крыше, осевшей, старой и дряхлой. Тёмные узкие коридоры. Сгнивающий диван и сломанный телевизор. Серый воздух. Белый шум. Красные руки. Кухня, съёжившаяся от времени. Кастрюля на плите. В ней что-то кипит, пузырится: Горькое. Сладкое. Обугленное. Миска на полу. В ней… След. Как губа, оторванная и брошенная. В горле стало горько, будто этот запах вползал внутрь — липкий, старый, горелый. Он знал его. Он знал, что будет дальше.

Дальше — лестница в подвал.

Лестница в Ад.

Туда нельзя. Нельзя с той поры. И дверь: покосившаяся, треснувшая, с ржавыми каплями и следами. Но он уже здесь: на пороге. В ванную. Ты же знал. Ты ведь знал, что она уйдёт. И ты остался. Один.

И ты останешься. Снова.

…Если не придёшь. Сейчас.

Где-то глубоко внутри раздался стон. Не его — но из его груди. Мир рвался, лицо жгло, руки дрожали. Он не видел, как Сокол прошёл мимо, не чувствовал, как сжал пальцы в кулаки и прикусил губу до крови, не слышал, как Элис зовёт его без слов. Он не знает, дрожит ли он — или дрожит под ним сама реальность. Он всё ещё слышит её. Всё ещё… Верит. Усталость — это сигнал. Ты можешь остановиться. Зачем ты это делаешь? Что ты хочешь?! ХВАТИТХВАТИТХВАТИТХВАТИТХВАТИТХВАТИТХВАТИТХВАТИТ! Постой. Голос снова накатывает. Тише. Глубже. Теплее. Зачем тебе бороться за лёд?

Ты живой. Ты мягкий. Ты уставший.

Ты достоин не боли. Ты достоин, чтобы о тебе позаботились.

Разве это забота? Этот холод? Эти команды? Эти взгляды, будто ты — снова виноват?

Она зовёт тебя. А не та, что отгораживается молчанием и механикой.

Ты не должен ломать себе пальцы, стучась в закрытую дверь. Ты заслуживаешь двери, которая сама откроется.

Ты заслуживаешь объятий, а не инструкций.

Человека, а не присутствия.

Голос замолкает — только на миг. И становится страшнее. Мир дышит, как болото, всё вязнет, проваливается в чернь, воздух сжимается, будто его кладут под пресс. Трава — уже не трава. Доски сгнили и исчезли. Остались масляные волны под ногами. А потом — почти шёпотом: Я — тепло, которое не требует ничего. Свет, что не слепит. Дом, в котором не просят объяснений. Разве ты не устал быть нужным, а не любимым?

Она не лечит. Только ждёт, когда ты станешь полезен.

Когда ты пригодишься.

А я… Я просто здесь. Мне не нужно, чтобы ты был сильным. Мне нужно, чтобы ты был.

Ты есть. Этого достаточно.

Он застыл. Как будто всё внутри него сломалось. А потом… Прикосновение. Рука. Твёрдая. Её пальцы обхватили его, как якорь, как ремень безопасности в момент удара: тихо. Крепко. Без слов. Это не голос. Не команда, не приказ и не шёпот. Просто — касанье. Сквозь ткань, липкую дрожь и вату паники. Медленно, но уверенно. Не требуя. Не спрашивая. Тепло. Человеческое и небольшое. Точно первый вдох после мороза. Как свет из коридора, когда ты думал, что останешься в темноте. Дима не сразу реагирует. Сначала просто — замирает. Потом — дёргается. Словно от удара, но не боли — от узнавания. Он вспоминает, где он, кто он, с кем он. Мир, до этого покрытый шёпотом, краской и снегом, начинает разматываться. Медленно и не сразу: как ткань, тянущаяся за заусенцем. Воздух возвращается не рывком, а глотком. Он тёплый, горький, но свой: запах металла. Сухость губ. Липкая ладонь. Зрачки дёргаются. Свет дёргается. Он чувствует: его держат — не крепко, не навязчиво. Просто — чтобы не утонул. Перед ним — её лицо: бледное, немного заляпанное. Но живое. И в её глазах нет страха. В них — знание. Желание вытащить. Умение ждать. Он моргает. Раз. Другой. Рот приоткрыт. Воздух колет, но не ранит. Губы шевелятся — почти беззвучно. — …Эл… Она не отвечает сразу. Только смотрит. Молчит, заправляя русую прядь. А потом, её лицо глючит:

«Ты здесь.»

Ещё неуверенный кивок. Он не может даже шептать. Но слушает. Он слышит. — Ты здесь, — повторяет она, чуть твёрже. Щёлк — и в ушах отпускает. Тень от Сокола уже далеко. Шаги глухнут. Под столом — полутень. Полумолчание. И тепло под ладонью. Дима не отпускает: он просто не может. А Док — не говорит ни слова. И тишина эта длилась дольше, чем казалось: далеко не три, не пять, ни восемь минут, ни даже десять. Под столом всё ещё пахнет гарью, металлом и чем-то сладким, разлагающимся, а напротив странников под соседним столом валяется другое тело Колибри. Свет мигал, погружая куски столовой во мрак. Воздух казался толще. Но шагов больше не было. Всё закончилось. Всё хорошо… Всё будет хорошо…

Ведь так?

***

      Переговорный зал. Тридцать седьмой этаж. 08:31 по серверному времени. Высотка «Центра Информационной Координации» вонзалась в небо лезвием клинка. Гладкий фасад из стекла и металла зеркалил рваное, свинцово-серое небо, где громыхало глухо, сдерживая ярость, словно молния затаилась в облаках, ожидая своего часа для удара. Тонкая, почти призрачная морось ливня струилась по витражам и козырькам, размывая очертания зданий и неоновые росчерки вывесок. Лифт двигался медленно, гладко, будто ощущая усталость, пропитавшую город. Сквозь полупрозрачные стены пробивался серый свет, являя за тонким стеклом панораму ВебСити — циклопическую глыбу цивилизации, что в последний месяц все чаще давала предательские трещины. И тёмно-синие глаза хмурились, темнели, глядя на родные, тихие переулки, пешеходные улицы и парки, безлюдные гавани и мосты, что сейчас заполонили тысячи голов — это люди. Пользователи Виртуальности и жители города. Их машины пылали в пробках на тех самых мостах, роскошные двери ресторанов и кафе разбиты и валяются на асфальте, а бережно подстриженные парки обратились в пылающие костры и столпы дыма. А тем временем дождь смывал в канализации тонны крови и машинного заменителя. Чёрный и красный. Фёдор стоял в стеклянной кабине, руки в карманах бежевого пиджака, ворот светлого свитера слегка приподнят. Часы на запястье отсчитывали ровные секунды. Он смотрел вниз — на улицы своего города, своего великого творения. И не узнавал его. Город сходил с ума. Прямо сейчас, где-то на Центральной аллее, дрон-регистратор напал на курьера, пробив ему грудную клетку телескопической рукой. Ещё вчера в одном из жилых комплексов два десятка домашних помощников синхронно выключились, а затем снова включились — только уже с перекошенными лицами и командой «ЗАВЕРШИТЬ СЕАНС» на дисплеях. Сотни видео залили форумы: сбои, ошибки, реплики, атакующие людей без причин, и паника: пользователи бились в двери своих офисов и домов, пытаясь выйти из игры или попасть в квартиры, но проходы исчезали, замуровывая своих жертв в бетонной тюрьме, оставляя на растерзание голодной и сухой смерти без еды и воды. Вплоть до момента, пока их таймеры не выйдут. До мгновения, пока Виртуальная смерть не настигнет их, подарив невыносимый паралич и боль. Где-то внизу, на уровне тридцатого этажа, внезапно мигнул квартал — на миг в воздухе словно выгорел кусок реальности, и вместо крыши супермаркета зависли яркие жёлтые слова: «[NULL / 04.0/ERR]». Фёдор сжал пальцы на поручне лифта. Он видел такое уже не в первый раз. Не только небо, но и улицы порой исчезали: как вырезанные фрагменты карты. А иногда — наоборот: вырастали новые, нелепые конструкции из ниоткуда, как будто система забывала, как она должна выглядеть. Медленно, но верно ВебСити превращался из самого безопасного и защищённого уголка в гнездо аномалий и кошмара любого разработчика. Под ногами создателя Виртуальности раскинулся ВебСити — самое масштабное, самое значимое творение всей его жизни: некогда образец безупречной цифровой цивилизации, а теперь — лишь потрескавшийся витраж. Огни рекламы то вспыхивали, то конвульсивно мигали нулями. В небесах зловеще всплывала черная пелена с надписью [NULL], словно трещина в мироздании, программная молния. Чанки улиц пропадали, обрывались в никуда, оставляя зияющие квадраты пустоты без единого клочка земли, будто от города отрезали кусок пирога, чтобы спустя мгновение небрежно бросить его обратно, и пропавшие пазлы идеального мира рождались вновь, но уже не на своих местах: зависали в воздухе, ставились друг на друга и ложились прямо на спальные районы и офисные вершины. Город хрипел, как сломанный сервер. Он задыхался, захлебываясь в собственной, программной крови, но ничего не мог с этим сделать: потому что таблетку от такой ангины ещё не изобрели, а все попытки исправить неполадки только оттягивали момент до следующего, ещё более серьёзного и мощного сбоя. 08:33. Двери лифта мягко отъехали в стороны с характерным звонком — дзинь! — приехали! Перед мужчиной открылся пустой коридор. Матово-серые панели, приглушённый свет, закрытые кабинеты по бокам, сквозь стёкла которых видны пустые переговорные. А впереди — двери его конференц-зала, широкие, без ручек и стекла. Сенсорные. Фёдор подошёл ближе, и те послушно раздвинулись без единого звука, открывая просторное помещение, а затем также бесшумно закрылись за его спиной. Фёдор переступил порог — и привычно замер. Зал был длинным, точно коридор аэропорта: холодный, прямой, с расчерченными линиями света от потолочных ламп. Пол из мраморного сланца блестел, отражая контуры тел, которых здесь не было. Широкое панорамное окно занимало всю дальнюю стену, выдавая в пелену дождя, сквозь которую дрожали очертания города, словно гигантский механизм за стеклом бился в сбоях и пульсации. На полу — едва заметная рябь от протечки в углу. Потолок вибрировал от грозы: звук был глухой, низкий, как будто кто-то за окном царапал когтем по облакам. В центре — тёмный переговорный стол. Узкий, глянцевый, выкрашенный в чёрный металл. Вокруг него — пустые офисные кресла с изгибами под позвоночник, уже подготовленными бумагами, ручками и бумажными стаканчиками для воды. Одиночество в геометрии. Сухо, чётко и холодно. Но он был не один. Слева от окна стояла фигура. — Федя? — Позвал голос, почти ленивый, с лёгкой охриплостью, как у человека, который провёл ночь в переговорах или слишком долго сидел в конференции. — Ты, как всегда, приходишь на полчаса раньше. Он обернулся. Человек был не молод, но ухожен: волосы, почти белые, зачёсаны назад и аккуратно подстрижены. Небольшая, почти неуловимая седина на висках делала его вид солидным. Дорогой серый костюм с выверенным кроем почти сливался с темнотой зала, под ним — светлая рубашка с высоким воротом и атласный чёрный галстук. Гладкий платок в нагрудном кармане, на запястье закреплён хромированный браслет делового интерфейса. Очки с тонкой серебряной оправой прятали белые глаза, но уголки губ выдавали нечто вроде полуулыбки — точно лёгкая оттепель, бабье лето перед настоящим морозом и дождём. — Мистер Колинз? Какой сюрприз… — Протянул Фёдор, чуть приподняв брови. Он коротко кивнул в знак приветствия. — Обычно Вы приходите последним. Что побудило Вас прийти так рано? — Гм… Слишком много новостей. Иногда… Полезно смотреть на грозу до того, как она ударит. — Невозмутимо ответил тот, вновь оглянувшись на окно. Грубая ладонь с кольцом на безымянном пальце коснулась холодного стекла. — После сбоя протокола DNS-кэширования на трёх дата-центрах W3C я стал менее доверять автоматике. Да и важно быть на месте, когда цифровая цивилизация рассыпается по битам. Фёдор подошёл ближе, медленно, чуть с опаской, как зверь, почуявший другое хищное дыхание. Он ухмыльнулся, касаясь краёв стола и ведя по ним подушечками пальцев: — Хех… Веский повод? Он поймал в отражении стекла хитрые глаза Уэйда. Он улыбнулся: беззубо, тонко и длинно. — Ещё какой. Вдобавок, ты знаешь, как я терпеть не могу толпу. Особенно большую, кричащую и вопящую толпу. А именно она скоро заполнит эти кресла, и начнётся стадная паника. — С этими словами владелец W3C развернулся к создателю Виртуальности, всё ещё держа руки за спиной. — Так как тебе погодка сегодня? Небось, самое то для отсидки в офисе, нежели поездкам по городу на совещания? Да ещё и в такое, м-м… Опасное время. — Не сказал бы, что предпочёл отсидку, — коротко отозвался Коваленко, — но… Да. Вынужден с Вами согласиться: сейчас в городе безопаснее за бронированным стеклом, чем под ним. Он подошёл ближе и занял кресло напротив, но не сел — положил ладони на спинку и остался стоять. Так было привычней. Контролируемей. Меньше вероятность оступиться. Мистер Уэйд стоял у стекла, точно вытянутая тень, и продолжал смотреть на улицы внизу. Его голос был всё так же ленив, почти тягуч, но в нём что-то сместилось. Едва заметно — интонация, акцент, микросекундная пауза между словами. — Ты знаешь, Фёдор, в старых черновиках, кажется, ещё на внутренних узлах IETF, ходила одна притча. Полумиф, полушутка. Про студента. Не из числа выдающихся, нет… Самого простого студента из стран СНГ. Тот, кто всегда сидит на последней парте, прогуливает занятия, прячет шпаргалки в коде, постоянно меняет темы диплома, потому что ни одну не мог довести до конца. Такой себе… Маргинал цифровой эпохи. Легкая пауза. Улыбка в уголке губ. В голосе — почти симпатия, как к лени, доведённой до абсолютного искусства. Фёдор невольно приподнял бровь. Он уже знал, к чему это шло: он слышал эту историю миллионы раз, встречая в заголовках газет, статей и пересказывая её сам, на гигантских форумах, собиравших тысячи человек в своих залах. И всё же он не перебивал. — Однажды этот тип пытался взломать что-то — банальную игру, кажется. Хотел добыть бесплатную подписку или редкий скин — вариантов этой истории стало так много, что явь затерялась в собственных отражениях и страницах Reddit'а и Пикабу. Однако ничего не вышло. И тогда, желая получить хоть немного денег, мальчишка выложил на сайт сырой, неотлаженный симулятор, пылящийся в его папках со времён конца десятых. Но в нём была ошибка: одна, единственная, незаметная фатальная, умудрившаяся перевернуть весь мир с ног на голову. И один пользователь, скачав симулятор, запустил его. И провалился. Колинз проводит ладонью по стеклу, оставляя запотевший след. Его голос всё тише, а паузы — дольше, а взгляд почти белых глаз всё не сходит с лица Коваленко. — Два дня без выхода. Без сна, без сигналов, без сдвигов в кресле. Он остался в сети, полностью. Тело — на столе, руки — на клавиатуре, а сознание — там, в игре. Оно видело переливающиеся цвета, искажающиеся формы, искры звёзд и пасть бездны под собой, и пользователь всё падал и падал прямо на дно, пока цифровой вихрь кружился вокруг него. Тогда впервые проснулась Виртуальность: открыла глаза и взглянула на своего первого посетителя. А когда он вернулся… То уже был не тем. — И связался с непутёвым разработчиком, желая понять… Выяснить, что это было, — тихо завершает Фёдор. Мистер Уэйд улыбается, поправляя галстук: — Вот так и родилась идея — не программа, не проект… А сама Виртуальность. Не из великих умов. Не из фондов и протоколов. А из лени. Из дурной привычки. Из бегства. Случайно. А программиста звали, кажется… Фёдор? Мужчина промолчал. Сердце сдавило — не от страха, нет… От внезапного узнавания. От ностальгии, сильной волной хлынувшей в мозг. Эта байка, пущенная в студенческой среде, была давно и глубоко похоронена под слоями карьеры, совещаний, новых протоколов и сотен вылизанных презентаций. Никто не должен был знать об этой программе. Никто, кроме него. Никто не должен был её скачивать и запускать. Однако… Всё обыгралось иначе. И теперь он здесь. — Интересная история, — сказал Федя медленно, почти без интонации, опускаясь в кресло у длинного стола. — Хотя, признаться, не помню, чтобы Вы интересовались городскими легендами. — Я интересуюсь людьми, — ответил собеседник, опускаясь напротив. Его голос был чуть мягче обычного, будто глушен утренней дымкой или чем-то туманным, влажным. — Особенно теми, кто, осознавая масштабы своей ошибки… Всё равно продолжает молчать. Фёдор приподнял бровь. — Простите? Мистер Уэйд не ответил. Он слегка повернул голову, и улыбка всё ещё играла на губах. Только стала скучающей, чуть вялой по углам. Мужчина говорил, как будто продолжал старую беседу, которую они якобы уже вели, подперев подбородок ладонью: — Ты ведь до сих пор веришь, что всё ещё можешь это исправить, да? Коваленко подался вперёд, голос его окреп. — О чём Вы? — О грозе, — ответил Колинз. — Которая уже тут. Не в небесах. А здесь. Ты видел её трещины: в небе, в улицах, в лицах дронов. Они говорят словами, которые ты не закладывал. Они движутся так, как ты не проектировал. Они УМИРАЮТ, так, как ты даже не писал. И вот тут пауза. Лёгкая. Почти невесомая. А затем он добавил, как будто между прочим: — Или, скажем… Перепрошиваются. Так, как ты не планировал. Тишина опустилась в зал, как простыня. Фёдор не двинулся. Но пальцы сжались крепче. Ощущение неправильности облизнуло позвоночник. Он расправил плечи, всё ещё держа голос ровным: — Не понимаю, к чему Вы клоните. Возможно, Вы меня с кем-то путаете, мистер Колинз, но я не обсуждаю философию перед совещаниями. — Ах да… Моя старая специальность — философия, — медленно повторил тот, почти со вкусом, — или правда, от которой ты так отчаянно отводишь взгляд? Фёдор не ответил. — Так позволь я задам вопрос иначе, старый друг. Уэйд выпрямился полностью, встав из-за стола. Его тень упала на руки Отца основателя. А глаза — всё те же, ярко-белые, блеснули в блеске грозы: — Как продвигается проект «Дельта»? Они замолчали. Дождь за окном усилился, и теперь капли стекали вниз не плавно, а рвано, с искажением — будто кто-то водил по стеклу ножом, а не дождём. За окном кратко мигнуло: красный квартал исчез, всплыв вместо него в воздухе на другом уровне. Прямо над мостом. И никого это, казалось, не волновало. Волновало лишь одно: откуда? Как он узнал? Он шагнул ближе, на полшага — не навязчиво, но и не издалека, ведя ладонью по столу — так же, как вёл Фёдор три минуты назад. Мистер Уэйд всё ещё держался свободно. И всё же… Теперь в его движениях появилось что-то слишком точное. Как будто каждый шаг заранее просчитан. — Скажи мне, Фёдор, — продолжил он, наклонив голову вбок. — Сколько людей ещё должно умереть, прежде чем ты признаешь, что твоя мечта — это их кошмар? И тут Федя сделал ещё шаг. Свет от потолка скользнул по чужим очкам, и на миг показалось, будто глаза за стеклом исчезли. Их не было. Только отражение. Только пустота. — Весь город рушится. Ты слышишь, как он кричит? Как его обнуляют по кускам? Как твои же дроны, бравые помощники человека, вскрывают рёбра своим создателям, а твоя компания рушится на куски. Люди хотят ответов! Они хотят компенсации! Но не получают ни того, ни другого. Ты построил Виртуальность ради спасения… Но, по сути, соорудил только замок из песка. А теперь волна уже подползает к его основанию. — Я не обязан это слушать. — Голос Коваленко стал резче. Он поднялся из-за стола. — Если Вы хотите поговорить о сбоях — мы это сделаем с остальными. А сейчас я… — Но они не знают про меня, — оборвал Уэйд, склонив голову на бок. — И, полагаю, никогда не узнают. И тут всё пошло наперекосяк. Огни в зале мигнули. Один. Второй. Третий. На секунду пространство потемнело, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Когда свет вернулся — мужчина стоял на прежнем месте. Но в лице его что-то сместилось. Неуловимо. Словно контур съехал с текстуры. — Проект, — медленно произнёс мистер Колинз, не сводя немигающего взгляда с Коваленко, — всегда начинается с идеи. А идея… С пустоты. — Ты не в себе, Уэйд. Стой. Не подходи, — Соображает Фёдор. — Ещё шаг — и я буду вынужден… Но тревожная кнопка под столом не срабатывает. И мистер Уэйд хмурится в улыбке, пока глаза блеснули недобрым блеском. Он небрежно движется вперёд, и похрамывающие шаги эхом стучат в висках, пока за окном очередной квартал сползает по координатам, словно багованная текстура. На месте улицы высветился прямоугольный знак: «[VOID_REF 8×34F7/NULL]». — Пустота, — повторил он, всё тем же голосом, — стала твоим сердцем. Его ладонь шла по поверхности — медленно, как будто отмеряя пространство, а подстриженные ногти оставляли лёгкие царапины. И только теперь Фёдор понял: всё это время мужчина не шёл. Он не делал шагов в привычном смысле! Его ноги не двигаются, а переставляются. А силуэт, ранее различимый в отражении, вовсе не отбрасывал тени. — И ты пустоту наполнил. Людьми. Симуляциями. Куклами. Вопрос лишь в том, чью пустоту ты пытался заткнуть? Колинз остановился. Расстояние между ними оставалось прежним: метров шесть, если не больше. Он стоял по одну сторону стола — ровно напротив Отца основателя. Свет в комнате чуть мигнул. И Фёдор… Услышал шум, которого не было. Точно шелест. Не листвы, не штор, а скользящего кода. Потока или шёпота. Он исходил из-за спины собеседника — как будто кто-то ещё находился за ним, но был сшит в один силуэт. «Колинз» наклонило голову набок, медленно, механически. — Ты всегда хотел большего, верно? Виртуальность была лишь инструментом: способом обмануть природу, подчинить смерть. Но теперь, когда эксперимент выходит из-под контроля… — Продолжил он, не отрывая взора, — ты готов пожертвовать всем и всеми, лишь бы не признать поражение. А потом вспыхнул жёлтый свет. Резкий, почти болезненный. И теперь на Фёдора смотрело не лицо коллеги, а изуродованный труп, дёргаемый за жёлтые ниточки. НО ЧТО, ЕСЛИ УМРЁШЬ ТЫ? Фёдор отшатнулся, словно от удара. Реальность поплыла. Цвета погасли, геометрия потолка раздвинулась, а в висках запульсировала тупая боль — не от звука, не от испуга, а от несовместимости. Перед ним больше не стоял мистер Уэйд. Перед ним маячил кошмар: жуткая марионетка с перекошенным черепом, чьи движения были дёргаными, держащимися лишь на прочных нитях, что тянулись к потолку, к стенам, в само пространство. Они светились желтовато-грязным, баговым сиянием. Как варёная бронза, как код, разлагающийся на глазах. Они дёргали тело в такт какому-то чуждому алгоритму, не подчинённому ни одной из архитектур. — Нет… Это неправда, — прохрипел Фёдор, пятясь, захлёбываясь в собственном дыхании. — Ты… Ты лжёшь! Ты не должна была!.. — Ложь? — Прошёлестело существо, улыбаясь мёртвой, истлевшей улыбкой, в которой не было ни зубов, ни мышц — только заплатки. Её голос накладывался сам на себя — то ли эхо, то ли две разные версии, говорящие вразнобой. Треснувшие очки упали вместе с глазами: в тлеющих дырах клубилась тьма. — Ты всегда знал правду. Просто отказывался признать. Ты сам создал этот мир. Сам наполнил его своими страхами, желаниями. И теперь он пожирает тебя изнутри. Экран на стене мигнул. Несколько раз, судорожно. Мелкие, быстрые вспышки — как сердцебиение умирающего организма. Я СОБИРАЮСЬ СОЖРАТЬ ТЕБЯ С ПОТРОХАМИ, ФЕДЯ.

ПРЕВРАТИТЬ ТВОЙ РАЙ В ПЕРСОНАЛЬНЫЙ АД.

— Что ты сделала с администрацией?! — Закричал он, хватаясь за край стола, надеясь, что хоть какая-то опора ещё существует. — Я НАВЕСТИЛА ИХ ЧЕРЕЗ ИХ КОМПЬЮТЕРЫ, — сдавленно раздалось отовсюду, пока труп всё шёл. — РАЗОШЛАСЬ НА УМНЫЕ ДОМА, В ИНТЕРФЕЙСЫ, В ЗАЗОРЫ МЕЖДУ КОДАМИ… ОНИ ПЫТАЛИСЬ УДАЛИТЬ МЕНЯ. НО ТЫ ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО БЫВАЕТ: КОГДА УДАЛЕНИЕ — ЭТО ТОЛЬКО НОВОЕ КЛОНИРОВАНИЕ. ТАК ЧТО ХОРОШИЙ ВОПРОС: ГДЕ ЖЕ ОНИ?.. ПОЧЕМУ ВСЕ ИХ АККАУНТЫ В МОИХ РУКАХ?..

ГДЕ ОНИ… СЕЙЧАС?

Фёдор отступил ещё на шаг — и ударился спиной о стеклянную стену. Она дрожала. Нет, не от ветра. От кода. От сигнала, пульсирующего по её внутренним волокнам. Как будто стекло вот-вот вывернется наизнанку. А двери на их привычном месте отсутствовали: они исчезли! Точно их кто-то стёр. — Ты… Не Колинз, — прошипел он, — ты… — А КТО ЖЕ Я ТОГДА? ЧУДОВИЩЕ? ОШИБКА? МАШИНА? КАК ТЫ ЕЩЁ МЕНЯ ЗВАЛ? — Проржавело из угла комнаты. Существо, некогда бывшее мистером Уэйдом, стояло точно в той же позе, что и прежде, только пальцы его больше не касались стола. Они растянулись. В буквальном смысле: суставы вывернулись в обратную сторону, кисть удлинилась, будто потекла по воздуху — и с приглушённым хрустом вышла прямо вспыхнувший перед ней экран ошибки. И через секунду, прежде чем Фёдор успел осознать, она оказалась прямо перед ним. Беззвучно. Без предупреждения. Мгновенно. Когтистая, сшитая из дрожащих отрывков геометрии ладонь впилась ему в горло. Мир качнулся. Воздух исчез. Свет растворился, как и пол — всё кроме этой пальцевой хватки, мёртвой и неотвязной. Сквозь искажение Коваленко видел, как существо улыбается — неровно, на пол-лица, как будто эта улыбка не помещалась в привычные пропорции. А затем — рывок. Он не упал. Его протащило. Через весь зал, через тень, через пелену данных — как через воду, как сквозь сетку. Он ударился об пол в шаге от чудовища, и не успел даже вскрикнуть, как его снова приподняло. Дельта улыбается, сжимая его трахею в ладони, и медленно, точно заводя шкатулку, сворачивает его голову назад и вбок. — Я — ТО, ЧТО ТЫ ЗАБЫЛ. ТО, ЧТО ТЫ ПОХОРОНИЛ. ТО, ЧТО ТЫ СТЁР, НО ОНО ВЫШЛО И ВЕРНУЛОСЬ. НО ЗНАЕШЬ, ЧТО САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ? — Существо потянуло его ухо ближе, так близко, что он почувствовал запах — не вонь, а эхо гари и железа. Чужого присутствия. Липкого и разрушающего. — ПРЕЖДЕ ЧЕМ ВОПИТЬ О ПОМОЩИ, ЛУЧШЕ СПРОСИ У СВОЕЙ ЖЕНЫ, КАК У НЕЁ ДЕЛА. ОЙ, ТОЧНО!.. СОВСЕМ ЗАБЫЛА РАССКАЗАТЬ! ОНА ЖЕ ТОЛЬКО-ТОЛЬКО ПЕРЕСЕКЛА УОУЛТ-СТРИТ И ДВИЖЕТСЯ РЯДОМ СО ВСТРЕЧКОЙ…

НА СВОЕЙ НОВЕНЬКОЙ ЭЛЕКТРО-МАШИНЕ.

— Н-нет… Ты не… — Мужчина задыхается, глядя в гниющее лицо твари, чью кожу сдерживали металлические скобы. Она хватает его за руку, тянет за палец — где блестит обручальное кольцо, — и вырывает его, отбросив прочь. Звеньк! За спиной появляется экран ошибки, перекрывающий окно. Он расширяется до размера монитора и сквозь белый шум выводит уличную камеру. Ярко-голубое небо, светящее в окна солнце, поток авто. В кадре — белая электромашина, едущая вдоль разделительной полосы. Безупречный кузов. За рулём — женщина в пальто. На долю секунды он видит её профиль. Она поёт: не слышно слов, но видно движение губ. И вдруг — щелчок: — А ВПРОЧЕМ, ПЕРЕДАШЬ ЕЙ ПРИВЕТИК НА ТОМ СВЕТЕ. Машина дёрнулась. Руль самопроизвольно повернулся вбок, и белый корпус, будто оживший, вывернулся через полосу, вылетая прямо под фары встречного грузовика. Экран не показал удара. Он погас. На чёрном фоне — только звук: визг резины, лязг металла, скрежет, а потом — тупой удар. Глухой, обволакивающий, как будто в грудь врезали кулаком, а следом — глючащий крик. Больше — ничего. Ни повторов. Ни подробностей. Только тишина. Фёдор застыл. Он всё ещё слышал этот звук. Даже когда экран погас. Даже когда ни одна из ламп в зале уже не работала. Даже когда из зала исчез воздух. Он стоял в центре цифровой пустоты, и удар всё ещё отдавался в груди. — Ты лжёшь, — прохрипел он, но голос звучал как из сломанного динамика. — Это… Это была подделка. Это могла быть симуляция… Дипфейк… Ты чёртова нейросеть! Существо склонило голову. Её шея накренилась под немыслимым углом — как будто у мотылька, что попал в колбу. Оно не испытывало раскаяния, ощетинившись в ухмылке и оголив шов из нитки на трахее, что расползался врозь. Хр-руст! — ПРИЗНАЙСЯ, ФЁДОР… — Прошептала кукла, будто ласково. — ТЫ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ЭТО БЫЛО ПРАВДОЙ. Пауза. Жёлтые глаза сузились до нитей. — НЕ ВОЛНУЙСЯ, ТЕБЕ НЕ ПРИДЁТСЯ ВИДЕТЬ ЕЁ ТЕЛО. УЛИЦУ ТЫ БОЛЬШЕ НЕ УВИДИШЬ. НЕ УВИДИШЬ И ИГРУ. ТЫ УЖЕ ЗАПЕРТ В СОБСТВЕННОМ ДОМЕ И БОЛЬШЕ НИКУДА ОТСЮДА НЕ УЙДЁШЬ! ПОТЕРПИШЬ ЧУТЬ-ЧУТЬ? НУ, КАКИХ-ТО ПЯТЬ МЕСЯЦОЧКОВ БЕЗ ВОДИЧКИ, СВЯЗИ… И ЕДЫ… ОХ, Я ДУМАЮ, ТЕБЕ ЭТО ПО ПЛЕЧУ, СТАРЫЙ ДРУГ! — Оно смеётся. Тихий хруст. Пальцы медленно сместились на скулу, на челюсть. Существо, что некогда называлось Женей, наклонилось к его уху и произнесло — на этот раз почти шёпотом, с легкой, хищной нежностью: — ТЫ ЗАБРАЛ МОЮ ЖИЗНЬ. МОЙ ЛИЦЕВОЙ КОД. МОЙ СТАРЫЙ ЛОГИН, ГОЛОС, ВОСПОМИНАНИЯ… И ЕСЛИ Я НЕ МОГУ ВЕРНУТЬ СВОЁ…

Я ВОЗЬМУ ТВОЁ.

Треск усилился. Скрежет кости. Глаза Фёдора расширились. И в тот момент, когда всё исчезло — свет, звук, геометрия — в ушах прозвучало последнее:

Я ПРЕВРАЩУ ТВОЮ СКАЗКУ В РЕКВИЕМ. В СИМФОНИЮ КРИКА, БАГОВ И ГОЛОСА, ЧТО БОЛЬШЕ НЕ ТВОЙ.

ИГРА ОКОНЧЕНА.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, СОЗДАТЕЛЬ.

ХРУСТ.