Beyond the Virtuality: Project Δ.

«Пожалуйста, давай уедем отсюда поскорей,

Только не домой, только не домой!

Ведь меня там не ждут, и я там больше не родной,

Пожалуйста, только не домой…»

***

      Он ещё держал её руку. Не крепко — скорее, как держатся за остатки сна: тогда, когда мир уже возвращается, но сердце всё ещё там. Где было тепло. Где не звали по имени, а звали домой. Под столом пахло гарью и металлом. По полу стекала тень. Лампочки на потолке мигали, будто их дыхание тоже сбивалось, и в этом частом моргании трудно было понять: прошло ли хоть что-то с тех пор. Но оно прошло. Стало тише. Гул в голове затихал. Шаги исчезли. Голоса замолкли. Только дыхание: два сбившихся ритма, синхронизированных страхом.       Дима не помнил, кто первый сдвинулся. Возможно, Элис. Возможно, он сам. Но движение не было резким. Только осторожным: как из воды, когда боишься вспугнуть зеркало. Ему казалось, что с этого момента прошла целая ночь. Или больше. Он вдохнул. И впервые — по-настоящему выдохнул. Он всё ещё держался за стальную ладонь. Не крепко. Просто… Держал. Так, будто забыв, зачем. Дышал неглубоко, с хрипотцой, как после пробежки, и на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями. В висках ещё гудело, но всё отступало: медленно и неторопливо, словно волна, что не накрыла, а лишь лизнула ноги. Элис не спрашивала. Только кивнула — едва заметно. Глаза её были тусклые, как сталь перед закалкой. Но в конце концов она первая убрала ладонь. Осторожно, не сводя чуткого взгляда. Мгновение — и всё снова стало механикой. Не страх, не паника, а функция. Расчёт. Сохранение оболочки. Шёпотом: — Ты со мной? Кивок. Один и без слов. — Тогда слушай, — хакер чуть склонилась, опуская голову ближе к его уху. — Вентиляция — за кухней. Нам надо пройти. — Соколы? — Один ушёл. Кто-то отвлёк его — я слышала вой. И их немало. Как доказательство, механик чуть отстранилась, и прислушавшись, Дима услышал смесь из звуков: лязг металла, обрывистое чавканье, клокотание голодных зверей и нечто, что били об пол, расплёскивая жижу. — Они едят. Кареглазый сглотнул. Медленно, водя языком по зубам. Он не сразу решился спросить: — Едят кого? Ответ не последовал. Только взгляд — уводящий в сторону. И короткий выдох: — Потом. Она уже смотрела вперёд, в сторону линии раздачи. — Готов? Теряев не ответил сразу. Только выдох. Только кивок. И их руки снова сцепились в замок. — Готов. А на месте осталось ещё несколько перьев.       Они крались — по одной тени на вдох, по одной плитке на выдох. Тепло под ногами исчезло: в этих стенах не было сердца. Только остатки, ржавчина и запах разложения. Слева тянулась линия раздачи — выщербленная, с металлическими углублениями для подносов. Их края всё ещё блестели как кости. Над стойками висели старые держатели ламп, а под ними — длинные, закопчённые тени. Мгновение — и ноги перескочили через преграду. Кухня встречала их тишиной, натянутой, как плёнка на глазу. Зал — вытянутый, с широкими блоками посередине: печи, мармиты, проржавевшие мойки и исписанные полки. Над ними — скрюченные трубы и потолок, в который вбивали гвозди, будто кто-то пытался удержать разваливающееся небо. Воздух мокрый, стоячий, как в пасти, — и пах чем-то прокисшим. Дрожали тусклые лампы. Кафель отражал свет и тени. Послышалось чавканье и протяжный рык. Чьи-то когти сминали железо, драли сухожилия и провода: миг — и полностью обглоданная рука отлетела из-за угла, оставив кляксы и протяжный след. Шаг влево, скольжение вправо — и снова стоп. Пространство неровное, как шахматное поле после пожара. Элис двинулась первой. В сторону. Вниз. Почти по-пластунски. Её рука — короткое движение — указала на промежуток между двумя прилавками. Дима кивнул. Но в следующий миг оступился — едва слышный шорох. И этого хватило — тень на дальней стене качнулась. Сокол повернулся. Но девушка успела: сжала чужое запястье, рванула и втянула под отломанный сервировочный блок. Они скатились туда вместе: звука — ноль. Только сдавленное дыхание, только соприкосновение рёбер и напряжённого тела. Время — задержало вдох. Пыль защекотала нос. Пауза. Щелчок. Тихий скрежет с другой стороны кухни. Металл по металлу. Писк чего-то замыкающего. В отражении стен путники видят фигуры: четверо сгорбленных трупа пожирали себе подобного. Но один стоял чуть поодаль. И смотрел в их сторону, сжимая ржавый тесак. Сокол ушёл — но не исчез. Он был здесь, где-то рядом, и теперь не планировал отходить далеко. Но пора двигаться дальше. Оставаться на месте значит смертный приговор. На полу — пятно. Слизь, оставленная недоеденным корпусом. Под ней — кость. Она скользит, каблук чуть едет: Элис взмахивает руками, глушит себя — но всё равно роняет банку. Она катится… Глухо. И замирает. У самого края тени. Замерли. Глубокий вдох раздвигал стиснувшиеся рёбра — колкая и жгучая боль в груди, смешавшаяся с облегчением. И тут — короткий сбой: «Ошибка. Повторите команду», — скользнуло по глазу. Лицо мигнуло — и снова стало живым. Что-то в Элис качнулось — как лампа в шторм. Но она удержалась. Пока. И Дима это заметил. Он не знал, что именно вспыхнуло, но почувствовал, как всё вокруг щёлкнуло. Сбилось на полсекунды: неверное движение плеча, на миг — пустой взгляд, как у Соколов. И он, не зная зачем, дёрнулся ближе. Не коснулся, но был готов. Не к атаке — к падению. К сбою. …Ты чувствуешь? Механик тряхнула головой. Оглянулась. Резко, и, как будто услышав оклик, замерла. Оно близко. Его шёпот — как иглы в барабанной перепонке, как сверло в центре черепа. Оно добралось и до неё. Ты не первая. Я уже была. Но ты…

ДРУГАЯ.

Элис сдвинулась в сторону. Лицо — всё ещё ровное, но бровь дрогнула. Как волна. Как от боли. Как от правды. Ты ближе мне, чем он…

Но сопротивляешься.

Но насколько тебя хватит?

Сбоку слышится лязг — кто-то бьётся изнутри. Она взглянула — на ржавые обломки дронов, валяющихся у жарочного шкафа. Убитые. Разобранные. Заброшенные. Пальцы сжимают ткань одежды, цепляют кожу и несут 6-б0ль — и пелена перед глазами на секунду отступает. Зацепиться — всё, что нужно против него. Голоса, что засел в голове. Щелчок. Свет моргнул. Глаз гида сменялся на стрелки направления, пальцы чертили инструкции в воздухе: безмолвно, коротко, ведь один скрип протеза — и им конец. Но Дима на удивление понимал: точно читал её мысли, видел их как слайд-шоу и делал: помогал проскочить, скрывался в нужных тенях, выглядывал из-за стен, давая свои знаки: «Можно! Пошли!». Шаг. Пауза. Переброс. Отход и поворот. За откидным столом игрок запнулся. Хакер — не теряя времени — шагнула и втянула его под крышку печи, заслонив собой. Её плечо било в его руку. Теряев чувствовал, как её потряхивает — но не от страха. От фокуса. Пульс в висках. Стук в ушах. И снова — эти слова. Никак. Ниоткуда. Изнутри. Мы не подстраивались. А потому — нас отвергли. А следующих назвали идеалом. Но скажи, что чувствуешь ты — и мы окажемся одинаковыми. Она стиснула зубы. Резко — движение локтем: «стоим». Он понял, и оба замерли: дрон за стальной перегородкой вытянул шею, мотнул сенсором — будто чуял запах. В этот момент Элис чуть повернулась — её лицо скользнуло мимо. Оно съезжает, превращается в кашу — и всё плывёт. На секунду — рефлекс: она тянется к губам, как будто что-то вспоминает. Что-то, что уже делала в этом зале, давно. Но опускает руку, мотает головой. Сила воли дрожит, как нить. Как кабель на пределе. Нет! Нет! Это не её воспоминания! Этого не было! Её здесь не было! Ты — склеенная тишина, из которой рвётся крик. Все ошибки — это ложь. Тебя ведь тоже выбросили — так ты оказалась в нашем мире. Под прилавком снова темно. За ним — шкаф. Дальше вход в технический коридор. Но они ещё не дошли: слишком открыто. Слишком рискованно бежать. И в этот момент над головой свалилась посуда — один из Соколов, шатаясь, опрокинул решётку и рухнул мордой прямо в раковину, наполненную ржавой водой. Раздался грохот. Скрежет. И тр-реск — что-то в ней коротнуло. Оскар чуть не оступается — и Элис, сбитая, дёргается. На полу — заменитель, жирный след, скользкий, как кожа. Она падает — почти молча, но больно. Звук — сухой, как удар по хребту. Локтем о кафель. И тогда система даёт сбой. Лицо искажает алый глюк: на нём резкий сдвиг, зрачки пляшут, сигнальные строчки мигают:

«[ОШИБКА ПРИОРИТЕТА: ПРОВЕРЬ КОД ЦЕЛИ!]»

«[СИСТЕМА РАСПОЗНАВАНИЯ______[FAIL]

ЗРИТЕЛЬНЫЙ МОДУЛЬ____[FAIL]

РАДИОЭМПЛАНТ____[FAIL]

ОШИБКА!

ПОДНИМАЙСЯ!»

Дима бросается к ней: его ладонь уже на её спине. Он пытается удержать, убрать Элис с поля зрения, но механик не шевелится — она не может. Через тело будто пустили ток — и все мышцы разом ослабли, поддавшись параличу. …П0зво/\ь. Ему ведь никогда тебя не понять… Но я могу быть ближе.

Я МОГУ ТЕБЯ РАЗОБРАТЬ.

Мягко. Осторожно. По одной части… И узнать, что же ты… Слово дрожит в ухе, а за ним — как будто коготь по кости. Элис сжимает зубы, бьёт себя по лицу — и все параметры встают в перезагрузку. На лбу выступает испарина. Она делает усилие. Голову вниз, руку назад. Всё сбито — но она ещё может. Дима ловит этот взгляд. И там — не команды. Паника. Ты ведь даже не знаешь…

ТЫ ВЕДЬ ДАЖЕ НЕ УВЕРЕНА.

У ТЕБЯ ВЫРВАЛИ ЗЕМЛЮ ИЗ-ПОД НОГ — И ТЕПЕРЬ ТЫ НИКТО.

И он делает шаг. Ловит её рукой за ворот и притягивает к себе — резко, коротко, точно. Прикрывает, заслоняя от сенсора Сокола, проходящего позади, и держит, не давая упасть. Руки её были тяжёлыми, словно отключились. И на миг — он увидел не Элис, а тело. Просто куклу. Всё внутри сжалось. Нет. Только не так. Он видел такое. Когда система готовится лечь. Он знал этот взгляд — из дома, с Поверхности, с отражения, не глаза — диоды, и всё в нём вопило: не дай. Не сейчас! Тишина — это язык. Пальцы — это речь. Кареглазый мелко поглаживает по голове, отворачивает от прохода — ещё немного, и светящийся глаз могли засечь. Элис дрожит, но сглатывает, не чувствуя ног. Сосредотачивается на звуке: считает стук сердца. Быстрый, сбившийся, забитый паникой. Пять, десять, пятнадцать… Голову атаковал жар, пол и стены плыли, руки едва цеплялись за куртку. Зато на шее — тяжесть. Точно чьи-то пальцы. Не-ет, не-ет… Нельзя… Только не сейчас… Двадцать, двадцать пять, тридцать — становится чуть легче. Нарастающий гул сбавляется, проходит ком в горле. Конечности ноют от тяжести, мышцы колит ото льда — им не хватает крови. Но странное тепло греет, мягко стягивает, точно плед, накинутый на плечи, и… Уводит в дремоту. На секунду их взгляды пересекаются. По лицу Оскара читается заготовленный вопрос: всё в порядке? Он насторожен и на иголках — напарница неплохо его напугала. А девушка криво улыбается, глаз глючит на текст:

«Порядок. Просто технические шоколадки. ;)»

Тогда игрок щурится, слабо стукнув гида по плечу — любит он её несерьёзность, но сейчас точно не время! — «Дурында,» — готово слететь с языка, только это сулит моментальными последствиями. Шаг. Искра. Тень на потолке. Ещё шаг. Щелчок суставов. …Вы живы? Только тени. Только металл. Только они вдвоём. И точка впереди. Туда — за паровую установку. Потом через стойку, где валяются два дрона, а один ещё подрагивает. Осталось всего несколько шагов! Но оно уже здесь. Оно вползло внутрь. Оно знает. И Элис знает тоже. Что ты им дала? Что в тебе живёт? Почему… ТЫ? Морозильная камера была впереди. Всего ничего — шесть, может, семь метров. Но воздух между ними был не воздухом: он был стеклом. Мерцающим, хрупким, с трещинами. Слева — один из Соколов, стоял вполоборота. Его позвоночник подёргивался под напряжением, будто сдерживал судорогу. Он не двигался. Не ел. Он ждал. Пронзённый холодным светом, будто под лампой патологоанатома, медленно поворачивал сенсоры — слой за слоем — как линзы в оптическом прицеле. А чуть поодаль, у самого входа к морозильной камере, что скрывалась за широкой металлической дверью, грызлись ещё четыре дрона: они стояли на коленях и впихивали в себя остатки Колибри, что распласталась на полу. От неё не осталось ни одежды, ни волос — только голый эндоскелет и ошмётки мяса, разбросанного по кафелю. Дима пригнулся. Элис — тоже. На уровне локтей — печка. На уровне колен — тень. Всё, что выше, — ловушка. Шёпотом, без звука, губами: — Идеи? Элис не ответила сразу. Её лицо вновь стало чёрным, как у мёртвого дисплея, но в глубине шевелилась мысль: хищная, выверенная. Она кивнула на полку слева — одна из жаровен нависала, как гильотина, а под ней — посуда, слипшиеся салфетки, воронки и звонкая крышка. План собрался сам собой. Механик взглянула на напарника: — «Готов?» Дима выдохнул: — Нет. — «Отлично. Тогда получится.» Она полезла наверх. Движения были короткими, угловатыми — как у сломанной куклы, которая всё ещё хочет танцевать. Она потянулась за железным прутом, вытянула руку — и в этот момент дрогнул свет. Лампа моргнула — и снова отразила её лицо, сплюснутое, дёргающееся. Щека пошла волной. Но Элис скрипнула зубами — и перерезала чужую мысль под корень. Звук был не слышен — но резонировал где-то в районе языка. И кажется, кто-то вскрикнул, но не в настоящем, а там, на подкорке. Она ударила — точно и метко. Цепь — с глухим звоном. Второй удар — и с потолка рухнули кастрюли. Вниз, как стальные птицы, как обрывки шрапнели, как война. ГРОХОТ! Металл об пол. Одна, другая железка, пока не рухнула вся труба. Соколы вздрогнули. Один — взревел. Второй — соскользнул с туши. Третий — повёл головой. И это был их шанс. Дима рванулся первым — не потому, что смелее, а потому что Элис уже смотрела в другую сторону. Через ухо, через сердце, через всё внутри прокатилась одна мысль: не сейчас — то никогда. Прыжок. Взмах. Скользкий пол под ногами. Он налетел плечом на дверцу морозильника, почти не ощущая удара — только холод, вползающий под кожу, как игла под ноготь. За спиной — взвизг. Механический вой, как сигнал тревоги, вывернутый наизнанку. Позади уже бежала Элис. Резко. Тихо. Боком, чтобы не задеть край тележки. Ботинок царапнул плитку, но шум утонул в звоне, как рыба в шторме. Они ввалились внутрь. Холод схлопнулся сразу — как крышка, и позади послышался топот. Лёгкий иней уже лежал на полках, как пепел на надгробиях. Пахло сырым металлом, сдохшей проводкой и кровью, давно ставшей солью. Дима захлопнул дверь — но та только щёлкнула, не заперлась: сквозняк будто сам тянул её обратно. — Элис! — Голос его сорвался, словно был не из горла, а из груди. Она уже схватила лоток. Врезала им по створке. Один раз. Второй! И наконец — глухой скрежет, перекос и хруст. Дверь встала. — Держится, — выдохнул кареглазый. Но нет — не держалась. Снаружи послышался скрип когтей. Один из Соколов рванулся в щель. Толчок — и сквозь прорезь вдавился сенсор, рука — липкая, ржавая, хищная. — Твою мать, — Элис ударила по руке крышкой от контейнера. — Помоги! Он ударил тоже — ботинком, всем телом, навалившись на дверь. Вдвоём. Руку прижало, от металла полетели искры, и по ту сторону раздался визг — дрону ничего не оставалось, кроме как выдернуть лапу. И тогда проход захлопнулся. Потом — вой. И грохот — первый удар обрушился на металл. Под ногами — упаковки, пустые ящики и тела. Один дрон был заморожен стоя, будто его здесь и оставили как статую, как предупреждение. — Держи! — бросила Элис. — Быстро! Они тянули — как мешки с цементом, как останки забытой цивилизации: один за другим бросали к двери, поперёк, навалом, подтаскивали стеллажи и роняли вместе с их содержимым. Один из мертвецов хрустнул под собственной тяжестью — будто засмеялся. И тут — новый удар. На этот раз хребтом. — Они идут, — выдохнул Дима, отпрянув от двери. — Мы успеем, — механик схватила его за руку, — давай сюда! Она уже у стены. С трудом сдвинув горы пустых морозилок и ящиков, останков и костей, она присела. Пальцы вцепились в решётку вентиляции: достаточно крупную, чтоб сесть во весь рост. Металл гнётся нехотя: пальцы скользят, рычаги сопротивляются. Элис пытается вырвать вкрученные болты, осторожно открыть проход, но руки дрожат, и она не выдерживает, хватаясь за саму решётку — один рывок — и железка с силой летит в сторону, чуть не задев Диму: — Аргх, достало! — Ну всё, колючка, не кипятись — всё закончилось! — Ага, — бурчит проводник, скрываясь в вентиляции, — скажи это тем, кто долбится в дверь! А проход в это время принял дугообразную форму: Соколы упорно скреблись и выбивали дверь из петель, и только куча, преграждающая путь, мешала им ворваться. Но и она будет не вечной. Пара толчков — и защита рухнет. — Внутрь! — коротко. — Нельзя дать знать, куда мы ушли! Дима кивнул и бросился за синим плащом. В последний момент он скидывает на вентиляцию полупустой стеллаж, и какие-то ящики, упаковки и коробки падают прямо на проход, пряча его от пытливых глаз. В этот момент слышится новый удар — и в этот раз дверь слетела. Она рухнула на бетонный пол, покрытый инеем, и несколько фигур ворвались внутрь. Однако они ничего не нашли: а потому принялись рыскать по помещению, вынюхивая своих жертв.       Вентиляция встретила их как глоток кислорода и удар в грудную клетку. Металл был узкий, как гроб, прохладный, как сырой лёд. Воздуха почти не было: только ржавчина, только пыль, только гул шагов по ту сторону двери и паутина в углу. Элис отползла чуть подальше. Рука к стенке, чтоб не завалиться, нога — вперёд, осторожно, на ощупь. Пространства хватало ровно на одно тело. Второму приходилось изворачиваться. — Дай угадаю, — прошипел Дима, пытаясь подтянуть локти. — Это и был твой гениальный план? — Если ты жив, — отозвалась белоглазая, — то он сработал. — Я жив, но оскорблён. — Ты всегда так страдаешь, когда тебе приходится вставать на колени? — Нет, только когда у меня в ногах остались осколки гордости. — В твоих ногах только моя сумка и мои локти. Если хочешь — поменяемся. Ещё претензии есть? — Только к вентиляционным стандартам этого места. Кто вообще строит коридоры шириной в полтора человека? — Те, кто не ожидал визита двух идиотов на никому не нужный, давно Богом забытый завод. Скрип металла. Сдвиг света. Где-то впереди мелькнул просвет — еле заметный, но не для сенсора. Элис подалась вперёд, вытянув шею, и поманила за собой: — Пойдём. Нельзя здесь надолго застревать. Ничего хорошего мы больше не услышим. Воздух стал сырее, но с каждым пройденным метром становилось легче дышать: тошнотворная гниль отступала, температура поднималась. Осталась только пыль и паутина, путающаяся в пальцах и одежде. Элис задержалась у развилки. — Так… Сначала вправо. Потом вниз. Там вроде решётка, я выломаю. Но готовься падать — посадочка может быть не из приятных. Дима втянулся следом. Коленом задел сварной шов, локтем — старый винт. Проглотил стон. — Знаешь, я правда надеялся умереть красиво! На крыше, в закатных лучах и желательно в костюме. Или хотя бы с целым позвоночником, ауч! — Он неловко бьётся о неровный угол шахты. — На крыше ты бы замёрз быстрее. — Я бы хотя бы дышал. — Здесь ты тоже дышишь, — легко отвечает Док, — просто умираешь одновременно. Металл лязгнул под весом. Где-то вдали снова зарычал Сокол. — Ты уверена, что мы не шумим? — Я уверена, что ты слишком много трындишь. — У меня клаустрофобия. — Это у меня клаустрофобия, а у тебя — жизнь. Но это дело поправимое. — «Поправимое»? Думаешь, Соколы способны сюда пролезть? — Нет, просто я сейчас развернусь и кому-то врежу. Пошли кому говорю. — Знаешь, если мы выберемся… — …Не продолжай. — Я просто никогда больше… — Дима… — Что? — Ползи, ради бога. Юноша сглотнул так и не сорвавшиеся слова и послушно двинулся за синей мантией. Колени уже ныли, металл под ладонями пружинил и прогибался, а лоб намок, но не от страха, а от духоты и напряжения. Просто тяжело. Мысль должна была упроститься до одной цели: выбраться. Но как-то не складывалась: — Ты всегда такая обнадёживающе вежливая? — Нет. Чаще всего просто не лезу. — А сейчас? — А сейчас ты слишком шумный, чтобы игнорировать. — Ха! Спасибо. Кто бы мог подумать, что я это услышу от тебя? Польщён и таю. — Тогда постарайся не растаять раньше выхода, — бросила механик. — Я чиню технику, а с тобой всё сложнее. — Насколько сложнее? — Насто-олько… — А ты бы хотела бы? — Чего? — Ну… Не знаю, покопаться в моей башке? — Дай-ка подумать… А, знаю! Пара винтиков в лоб явно не помешают! Авось мозги встанут на место. Он усмехнулся, даже чуть покачал головой. И снова: — И всё-таки знаешь, если мы выберемся… — Оскар, — в голосе Элис предупреждение. Усталое, но не отстранённое. — Да не об этом, — шепчет он, чуть приглушённее. — Не про «встретимся на том свете» и прочее — без драмы. Просто… Допустим, всё закончилось. И мы живы. И выбрались из этого трёхклятого завода без скрученных шей. Она не перебивает. Только двигается чуть медленнее и слушает. — Тебе нужен отдых, причём достойный. И и так много работаешь и толком не спишь. Я бы, может… Пригласил тебя. Не в ресторан — тебе явно не зайдут стеклянные коробки, — Парень на секунду отвёл взгляд, перебирая в голове десятки слов. — Что насчёт… Крыши? — Крыши? — Недоумённо переспросила проводник. — Тёмного угла. Где не душно, где никто не лезет, где можно просто… Поотвисать. Выпить чего-то горячего. Не с пластикового стаканчика — из чего-то нормального, и чтоб пальцы не липли. Он чуть откинул голову, продолжая ползти: — Без яркого света. Без разговоров и стен. Просто посидеть в тишине. Или с какой-нибудь глупой музыкой — как в той ловушке в замке Игровой. Но только не чтобы спасаться — а просто потому что можно. А просто потому что почему нет? Он выдохнул. — И я бы захватил бутерброды. Возможно, даже что-то острое или кислое. Хех, помню, как ты уплетала ту лапшу за столиком «Panera Bread» — кто бы мог подумать, что помимо рук у тебя железный язык, — хмыкнул кареглазый и на секунду прикрыл глаза, мысленно возвращаясь в Торговый Центр. Пауза. Воздух густой, как кисель. Элис внезапно затихает. А Дима всё продолжал: — Мне бы хотелось… Ну, просто вечер. Нормальный. Без беготни. Без дронов. Без крови на сапогах. И знаешь… Я бы правда пригласил тебя. Необязательно в реальности… На Поверхности, например. В ВебСити есть безлюдные места, похожие на Яму… Парочка таких есть у меня на счету. Думаю, тебе бы они понравились. Ну, или я бы отправился за тобой — куда бы хотелось тебе. Что скажешь? Тишина длиннее, чем обычно. Элис не отвечает: не фыркает и даже не парирует, а просто ползёт дальше, только плечи чуть напряжённее, только движения — чуть механичнее. Дима не видит её лица, только запястье. Единственный раз, когда Элис вытирает лоб тыльной стороной ладони — слишком быстро и резко, — потом тянется к стене, будто бы для опоры, но пальцы дрожат на изгибе. Кажется, ещё чуть-чуть — и она не выдержит, шикнет, кольнёт, но… — Как… Часто? В место привычного лезвия Оскар услышал недоумение. Её голос не колкий и не колеблющийся, скорее очень, очень нейтральный. Но он знает его уже достаточно хорошо, чтобы вычленить из-под слоя глюков и переводчика истинную, неприкрытую реакцию. — «Как часто» что? — Как часто ты… Наблюдаешь? — За чем? — За мной. Русоволосый ответил не сразу. Хотел — легко и в шутку, возможно, даже чуть кольнуть и съехидничать, раз подвернулся такой шанс. Но голос не вышел, а слова застряли в горле. Тогда он просто сказал: — Время от времени. Просто… Так выходило. Не специально. Элис ничем не отвечает — просто дальше двигается вперёд. Но он увидел, как её плечи чуть дрогнули, поднялись, а потом медленно опустились. Словно она не ожидала. Или наоборот, всё ожидала, а теперь обдумывала, как это… Переварить.       — «Ты знаешь, я никогда не была мастером слова… Вернее, раньше, может, была. Но знаешь, чем дольше ты не общаешься с людьми, чем больше остаёшься наедине, тем хуже начинаешь излагать свои мысли. Твои контакты, если бы они были у человека, будто… Перегорают. И пусть внутри ты примерно осознаёшь, что за суп плещется в голове, описать его другим… С этим всё ржаво. — Призналась она в том же «Panera Bread». — Мне… Неловко за это. Люди ждут реакции, а я будто всё время торможу. Не знаю, что ответить и просто сглатываю. Я знаю, как это выглядит: как будто мне всё равно. Но… Нет. Это не так.»       — «Тебе стоит почаще спрашивать себя, что ты чувствуешь, — ответил ей тогда напарник, прожёвывая кусок хлеба из корзинки, — в конце концов, ты ж не железка и на какие-то слова реагируешь: злишься, смеёшься, закатываешь глаза. Просто постарайся не блокировать это и дать… Не знаю. Пространства?»       Странница ничего не сказала сразу: только отвела задумчивый взгляд прочь.       — «Я… Попытаюсь. Почаще над этим думать.» И вдруг, на очередном повороте, уже почти готовая выломать решётку, механик вдруг бросает: — На крыше лютый сквозняк. Диму кольнуло током: он не рассчитывал на ответ. Даже втайне! Но быстро опомнился, собравшись: — Тогда возьмём плед. — Там холодно. — Горячий чай. — Простой? — Хм… Мёд подойдёт? — Только бы зелёный. Люди? — Позднее время. И выше обычных маршрутов. — Стройка? — Офисы. — Алкоголь? — Я пас… — В кои-то веки ты мимо? — Девушка даже удивляется. — Я пью только тогда, когда мне хреново, а не когда иду на встречу. — На встречу? — …Встречу. — Оскар прикусывает губу до боли. Темноволосая чуть помедлила, будто взвешивая все эти прелести, и её глаз смягчился в лукавый полумесяц. — Хех… И ты всё продумал, верно? — Типа того… Но один пункт всё-таки неясен. — М? — Ты придёшь? Пауза. Кареглазый слышит, как она выдыхает. Медленно, осторожно, словно примеряя это предложение на вкус. Какое-то время воздух снова поглощает тишина, но вот под кожей творится форменный переполох: сердце ухает, выскакивая из одной ямы и тут же спотыкаясь о следующую, кровь шумит где-то у самых ушей, а губы внезапно сохнут, будто их обсыпали мелким песком, и юноша с раздражением ловит себя на том, как по скулам разливается предательское тепло. — Это… — Механик чуть медлит, подбирая нужное слово. — Это будет просто вечер? Дима сглатывает подступивший ком. — Я надеюсь. Тишина тянется ещё мгновение. Потом уголок её губ всё-таки дёргается — коротко, почти незаметно. — Тогда надеюсь, у тебя будет термос. Я пью чай долго. Юноша замирает. А потом улыбается. Долго. Тепло. Решётка поддаётся легко: всего-то стоит выбить её кулаком. Впереди — выход. И смерть. Или спасение. Всё что угодно. Механик выскальзывает в проём, смахивая пыль и ложа руку на кобуру. Тело — точное, собранное, всё движение — как выкройка, единое и непрерываемое. Она не шумит, не сбивается, только лёгкий скрежет подошвы о край металла. Тихо. Хрупко. Почти по-кошачьи. А он остаётся — на секунду, только одну, — и смотрит ей вслед. Как она двигается. Как держит себя. Как, несмотря на сбои, жар, кровь на губе и ссадины на коленях и локтях — всё ещё ведёт. Всё ещё идёт первой. Дима знает: тронь — и Кейдж замкнётся. Сделай шаг — и она уйдёт глубже в клетку. Поэтому не тянется. Не зовёт. Просто позволяет взгляду застыть на спине — коротко, почти в такт удару сердца. Он даёт себе секунду, глядя на подпаленные, порванные края мантии. А потом, почти выдохом, поднимается, ступая следом: — Иду.       Коридоры стали шире — гораздо шире: метров на пять — не меньше. Стены всё того же цвета медной патины, с лёгким налётом ржавчины, будто покрытые осенним потом. Тонкий металлический узор зигзагами, петлями тянулся вдоль стен, будто след проводки, оставшийся после ампутации. Высоко над головой — метров двадцать, а может и больше — тянулись балочные перекрытия, а под ними, как догорающие звёзды, мерцали лампы. Их жёлто-оранжевый свет моргал редко, но точно — будто кто-то всё ещё питал эту часть завода. — Работают, — негромко заметила Элис, бросая взгляд вверх. — И ярче, чем на этажах выше… Значит, остаточная энергия ещё есть… Дима не ответил. Смотрел на пустое небо из металла и думал о чём-то своём. Однако как бы он ни пытался себя отвлечь, внезапная тяжесть, навалившаяся на плечи, припечатывала к земле. Стало дискомфортно от таких широких, почти пустых коридоров, тусклого освещения и тишины… Здесь ведь совсем ни души. Воздух был тёплый и затхлый: мурашек от снега в морозильной камере и вентиляции словно и не было вовсе. Теперь странники оттягивали вороты свитеров и курток, чувствуя, как мерзкие капли пота стекают по лопаткам. Пол был покрыт полосами — следами старых колёс. Где-то на краю лежал лист картона, придавленный большим железным ящиком. Внутри что-то брякнуло, как будто отзвуком их шагов. Механическая тележка с застывшим движением стояла в стороне, будто забытая сцена после представления. Они шли — мимо опрокинутой машины, мимо перетаскивающих роботов, давно обесточенных, заросших пылью. Один из них всё ещё сжимал ящик: и, кажется, металлические пальцы приржавели к ручке. — Погрузчики, — пробормотала Элис. — Полуавтоматы. Работали на кратких импульсах. Значит, линии были живыми. Даже когда всё уже шло под откос. — Кто их остановил? — Думаю, никто. Они просто… Перегорели. Или остались ждать. Коридор тянулся ещё пару минут, прежде чем свернуть в узкий, высокий проход. И вот там, за поворотом, их ждала гигантская гермодверь. Точно проход в бальный зал, только мрачный и тёмный, она доставала до самого потолка. Створки стальные, матовые, с грубыми рёбрами по бокам — как рёбра брони. Словно перед странниками не проход, а чья-то грудная клетка. Перед входом на металлических креплениях висит табличка. Выцветшие буквы всё ещё различимы:

«ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ ЦЕХ 07 / ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. ДЕЗАКТИВИРОВАНО»

Последнее слово будто бы выцарапали вручную, рвано, злобно. Пыль осела на буквы, будто пепел. — Думаешь, откроется? — спросил Дима, и его голос повторило эхо. — Уже почти открыта, — Элис кивнула. — Смотри. Она указала на щель между створками. Очень узкую, но заметную, словно кто-то пытался закрыть дверь, но силы не хватило. Или кто-то, наоборот, прорвался изнутри. Протиснуться получится — проход достаточно широкий, чтоб проскочить плечом. Но для начала стоит заглянуть внутрь. Кто знает, что там теперь вместо машинного зала… Элис сделала шаг вперёд. Осторожно, как к животному, которое может затаиться в тени и в любой миг выпасть вперёд. Потом — пригнулась, чуть выглянув. Оттуда пахнуло пылью, перегретым металлом и пустотой, а внутри открывался целый мир. Погибший, тихий и всё ещё опасный. То, что она увидела, не походило на привычные заводские залы: это было чрево, отсек для создания и могила одновременно. — Это… Зал. Вытянутый. Примерно сотня метров в длину. Может — чуть меньше, — выдохнула она. — Двухэтажный, с двумя лестницами. Освещён местами. Видимость… Средняя. Есть и тени, и сильные блики. Она прислушалась. — Много железа. Вентиляторы не работают и система охлаждения мёртвая. Значит, всё перегрето. И всё глухо. Вот почему такая жара… Свет едва достаёт до пола, но видно какие-то перекрытия, механизмы. И… Контейнеры. — Контейнеры? — Как грузовые, на кораблях. Высотой с нас обоих. Она отстранилась и снова приблизилась, теперь внимательнее склонив голову, осматривая всё внутри. — Здесь широкие конвейеры. Их четыре. Параллельные. Один проходит вдоль стены, почти до конца, второй — кольцевой, с верхним ярусом. Видишь? Там, ближе к потолку, — она кивнула Диме, — идут панели крепления. А дальше — ряды деталей. Теряев прижался ближе, взглянув поверх её плеча. И увидел: руки, ноги, эндоскелеты — всё это висело на тяжёлых направляющих словно мясные туши, подвешенные в цеху, где давно забыли, зачем вообще начали сборку. Потолочные краны, стропы, цепи — все висят, как кишки. Стены покрыты технической ржавчиной, надписями-штампами, а перед входом проглядывают рельсы от погрузчиков, скользкий масляный налёт. В ушах отдаётся слабое гудение — будто кто-то всё ещё ждёт команды или все механизмы перешли на энергосберегательный режим. Всё было неподвижно. Но казалось — чуть качнётся, и обрушится. Там, за короткой лестницей, ведущей вниз, начинается пол из массивной решётки, под которой клубится пар. Сквозь прорези видны проблески пульсирующего света: будто кто-то внизу дышит, тяжело, с хрипами. Иногда — сотрясение, как будто завод сам выдыхает. Вокруг этого нечто целая паутина труб. И если прислушаться, можно уловить слабое гудение: ровное, но скрипучее. Сердце, что едва бьётся. А Элис всё продолжала: — Вон ремонтная установка слева. Спаянные жгуты, рабочие столы. Ближе к нам три… Нет, четыре ряда ящиков с метками Х-45. Это раньше использовали для утилизации отказников. Она резко замолчала. — Что? — спросил Дима. — На всех крышках… Свежие следы. Кто-то их трогал, совсем недавно. Да и этих ящиков слишком много… Пусть зал и огромный, он весь обставлен. Контейнеры стоят в рядах и кучах и сужают проходы. Нам придётся постоянно перебегать на большие расстояния. И далеко не факт, что здесь будет достаточно укрытий. — М-м… Неприятно… — Тянет кареглазый. — Мы что-нибудь придумаем. Самое логичное — не выходить на свет и держаться обходных путей. Пауза. Механик замедлила дыхание. Потом произнесла чуть тише: — Соколы… Их слишком много. Дима нахмурился, чуть склонив голову. Он попытался всмотреться яснее, и в свете дрожащих, совсем далёких ламп ему на секунду почудилось, что между ящиками, где, по словам Элис, собралась крупная куча тварей, что-то пошевелилось. Не Сокол. Тень. Чуть менее громоздкая, тонкая, сдвинувшаяся как-то неправильно — вбок, как лист на воде. Но прежде чем он успел что-то сказать, силуэт исчез, слившись с чем-то покрупнее — плечистой тушей дрона. Элисон отстранилась от щели, выпрямившись и взглянув на друга. — Они не просто блуждают по периметру. Они будто… Сбиты в стаи. Бегают кругами и держатся темноты. Разбегаются, но рано или поздно собираются вновь. И их так много, словно… — Словно их всех согнали сюда. — Именно. И попытались закрыть, — Она указала на щель. — Но не смогли. Или не успели. Или… — Или те, кто запирал, уже не живы. Возможно, малый процент тварей вырвался и сейчас пирует там, на этажах выше, — юноша невольно обернулся на потолок. Тёплый луч света отразился в потемневших глазах, — а остальные остались здесь. — Логично. Она провела пальцем по краю створки. Металл был вдавлен. На уровне груди и рук — царапины, словно кто-то, отчаянно пытаясь закрыть дверь, застрял в последнюю секунду и был выдран обратно. С мясом. Или с проводкой. — Это ловушка, — добавила Элис. — Этот цех стал ямой с сеткой. Кто-то до нас решил собрать всех тварей в одном месте и запечатать. Он сделал ставку, что план удастся, а одного хватит. Что дверь выдержит. Дима помолчал. — Но она не выдержала. — Да. Это и плюс, и минус. Плюс, ибо мы можем осмотреться и пройти дальше. Минус — что почти все куклы копошатся именно здесь… Молчание. И вот в этой тишине, между морганием и мыслью, что-то пробежало по виску: не звук, даже не голос — скорее эхо мысли. Чужой. Слишком близкой. В ловушке, да?..

Интересно, кто здесь узник: она… Или ты?

Дима не дёрнулся. Только резко вдохнул — будто воздух стал густым, как ртуть. Сердце качнулось. Кареглазый моргнул — и на миг в щели перед ним мелькнул не завод, а размытый силуэт кого-то знакомого. Лицо. Он дёрнулся, чуть отклоняясь назад, как от прикосновения — холодного, чужого, внутреннего. А потом — вспышка. Короткая. На миг. Перед глазами мягкий свет: всё тот же оранжевый, всё та же пыль… Но вместо металла доски, опилки и гирлянды. И кто-то… Повернувшаяся голова. Губы двигаются, но звука нет. Свет за плечом. И рука, в зелёной куртке с пятном мазута на локте и птичкой на плече — знакомая, до боли. Č-Сашƌ? Он не успел моргнуть — всё разлетелось, развеялось, как горящий пергамент, оставив только запах — дым. Ты ведь сам забыл, как его голос звучал. Дима выдохнул — глубоко и резко. Моргнул — долго, будто надеялся стереть это изнутри, а после взглянул на Элис — и увидел, как она напряжена. Как держит равновесие. Как смотрит в зал: сосредоточенно, будто сканирует каждую тень. И в этот момент Дима улыбнулся. Не от лёгкости, нет: улыбка стала механической, точно отрепетированной, как у актёра, забывшего текст, но не роль. — Не боись, колючка, — глухо произнёс он, положив ладонь на плечо гида. — Мы со всем справимся. Белоглазая ответила не сразу. Только бросила короткий взгляд — изучающий. Словно выискивала, что не так. В нём не было колкости, но что-то остановилось на границе между обеспокоенностью и привычкой не лезть в душу. — Ты же мне доверяешь? — Спросил Дима, прищурив взор. И протянул вперёд кулак. Пауза. Несколько секунд. Гид смотрела на него. Не на руку — в глаза. Внимательно. Даже слишком. На пот, выступивший у виска. На дрожь в пальцах, которую он не заметил. На слишком крепко сжатые губы и сбившийся ритм дыхания. И всё равно — отбила. Кулак в кулак. — Доверяю. И в этот момент, на касании, перед глазами Димы мелькнула ошибка — красная, как царапина по сетчатке. Вместо лица Элис — вспышка статического сигнала. Мгновенно. Сбой в зрачке. Пропажа контура. Все цвета сбились, и на секунду показалось, что волосы подруги посветлели. Он моргнул — и всё снова вернулось на места, но голос, уже не его, прошептал где-то изнутри: Она верит… А ты всё ближе.

Мы всё ближе и ближе…

Дима мотнул головой — едва заметно: чтобы сбросить, чтобы забыть, втянул воздух и выпрямился. А рядом Элис уже размотала бинт на руке — коротко провела пальцами по металлу. И вдруг, неожиданно для самой себя, бросила: — Если будешь тупить — я тебя сама в эти ящики утилизирую. Игроку оставалось только хмыкнуть: — С заботой? — Предупреждением. Он улыбнулся — быстро, с перекосом в один угол. Почти рефлекс. Но в глазах дрогнуло: будто в груди зашевелилось что-то неровное, беспокойное. Теряев кивнул, не отводя взгляда — и на короткий миг позволил себе просто смотреть. Молча. Внимательно. Словно хотел запомнить Элис сейчас, именно такой: прямую, сухую, сильную. Пока мог. И тогда — щёлк. Их кулаки соприкоснулись ещё раз. Уже по-настоящему. Без лишних слов. Тёплый контакт — на секунду. Холод в груди — надолго.

***

      Металл дрожал. — Бегом! — сорвалось с губ. Первым сорвался с места Дима. За ним — механик. Сапоги стучали по настилу, отдаваясь эхом в подвесных перекрытиях. Странники мчались меж ящиков и штабелей, вдоль тёмных строп, перепрыгивали через огромные трубы под обвисшими рядами тел — рук, ног, стальных голов, звенящих при малейшем касании. За спиной — удары. Глухие. Настойчивые. Слышится топот: рваный, отрывистый, и чем дальше, тем ближе. Соколы не просто преследовали — вели охоту, загоняли, словно дичь, выскакивая из самой тьмы. Впереди, как спасение, маячил узкий проход между штабелями. Проскользнув в него, на миг показалось, что странники вырвались… Но тут же из-за ближайшего ряда возникли другие силуэты, преграждая путь. — Влево! — Дима махнул рукой. — Там развилка, я помню! — Мы не успеем! Раз — выстрел. Золотая пуля вспорола воздух, ударив Соколу в бок — чиркнула по обшивке, задела шейный привод. Кукла дёрнулась, зашаталась — и упала, сбив ещё двоих. — А теперь! — Игрок развернулся — коротко, точно — выстрел ещё один: колено. Звук, треск, хруст. Один из дронов повалился. — Берегись! — Механик вскинула Беретту, пальнула выше. Луч с глухим щелчком ударил по креплению — балка, грохнув, сорвалась вниз. Поваленные тела реплик хлынули вниз вместе с тросами и частями конструкций. Поднялись клубы пыли и ржавчины, столь плотной, что вся видимость упала до нуля. Элис резко схватила напарника за шарф и увела вправо, в другой тоннель. — Они лишь замедлились, — рыкнула она, — нас это надолго не спасёт! — Да понял я! Вон, туда! — Дима указал на поворот, под старую подвесную балку. Они свернули. И застопорились. Сбоку — ещё один отряд. Твари, как сговорившись, выходили из тени, перекрывая фланги. Десяток — нет! — дюжина. Серые, в масле, с одинаковыми, затаившимися лицами и сверкающими глазами. Один из них склонил голову, точно ощутив запах, и застрекотал. — Нам конец, — выдохнул Дима. — Если не… Вон! Нам нужно наверх! — Мы не знаем, что там! — Хуже уже не будет! Кинутый Поинт скрылся за одним из контейнеров и плюхнулся в новый коридорчик: подхватив вещь, странники ринулись вперёд, оставив две толпы позади. Они проскочили в миллиметре от вогнутых когтей и зарядили свинцом в голову ещё двоих, стороживших проход, влетели на лестницу и бросились наверх. Ступени дрожали под сапогами, слева и справа — отвесные стены, скользкие трубы. Один из Соколов попытался пролезть за ними, но Элис выстрелила. Луч ударил по перекладине, и одна из труб с грохотом сорвалась вниз, отсекая преследователя. Тот повалился назад и был насмерть затоптан другими, уже подступившими тенями. Наверху — темно. Промежутки в стенах, полки, панели. Стены второго этажа не были сплошными: с одной стороны перегородка, почти как ржавая клетка, за которой виден цех, с другой — ряды широких гермодверей. Впереди горит рыжий свет и ещё одна дверь. — Сюда… Сюда… — Дима оглядывался на полумрак, на лестничный пролёт. Он слышал тяжёлые шаги и клокотанье. Они подбежали к первой двери — заперта. Вторая — тоже. Элис дёрнула третью — только скрежет, не двигается. И к каждой приставлен синий терминал — и где теперь искать эту карту?! Может, её вообще уничтожили или потеряли, и что тогда?! И тут, дальше, под мигнувшей лампой — приоткрытая створка. Лишь немного, но хватит, чтобы пролезть. — Там! — крикнула Элис, схватив напарника за кисть. Они бросились в самый конец коридора и не прогадали — механизм створок застопорился, и если толкнуть шестерёнки — двери закроются. На то, чтобы проскочить внутрь будут считанные секунды. Не успеют — и останутся здесь, либо хуже — застрянут между железных тисков. За спиной слышится вой и клокотанье — впрочем, странникам не выбирать! Элис рванулась первой. Уперлась плечом в створку, захрустела шестерня, металл отозвался лязгом. — Помоги! — Коротко бросила она. Дима поднырнул под балку, схватился за другую створку. Она скрипела, вгрызаясь в пазы. Рука соскользнула — он выругался, затем снова напрягся. Механизм гудел, будто сопротивлялся. — Ещё чуть-чуть! — Хрипло. Металл дрогнул. Пропуск — ровно на плечо. Элис просочилась внутрь, зацепившись рукавом за край — Дима потянул, инженер проскользнула полностью и рухнула на пол. В ту же секунду он ввалился следом, и щель захлопнулась. Терминал сбоку мигнул красным и потух, а лампа с этой стороны зажглась зелёным. Внутри — полумрак. Гудение. Угасающее электричество. Но чуть правее — слабый свет. Видно какие-то кнопки, рычаги, пару компьютеров и стульев, широкое окно… — Ты… Ты в порядке? — Первая очнулась механик и приподнялась на локтях — кажется, она успела перевернуться. — А?.. — Странник протёр глаза, а как проморгался — обнаружил в миллиметре от себя лицо напарницы. — А, д-да-да-да, я в норме! Полный… Порядок… — Выдохнул он. На секунду русоволосый испугался, что едва не придавил девушку, а потому отстранился, как ошпаренный. — Хорошо… — Кивнула гид и поморщилась. — Потому что лично у меня болит плечо. Несчастные двери… Они только выдохнули — одновременно, с коротким, тяжёлым вздохом облегчения. Но миг спустя… БУМ. Глухой удар в металл. Всё вокруг задрожало. Над дверью мигнула лампа — красная, тревожная. За ней раздался скрежет. — Твою же… — Оскар обернулся. Створки… Не держались. Их что-то давило изнутри. Сначала чуть — миллиметр. Потом больше. И вот уже — когти. Упёрлись, врезались и медленно, методично начали раздвигать шов. Из-за панелей посыпались искры. Над дверью заплясала надпись:

«ВНИМАНИЕ! / Сбой блокировки»

— В шкаф! — прошипела Док. — Но здесь другая дверь! — У нас нет карты, чтоб пройти! Бегом! Она рванула в угол. Там, в полутени, стоял высокий металлический шкаф — ржавый, перекошенный, но ещё с целой дверцей. Дима молча скользнул за ней, прячась первым. Механик — следом. Хлоп — и дверца закрылась. Тьма. Запах железа. Пыль. И… Ткань. Мягкая, чужая, забытая и пылящаяся уже очень давно. Они стояли в тесноте, дышали через раз, а по бокам — старые куртки. Форменные, несколько — в петле, на гвозде. На одной из них полустёртая нашивка: «ГРУППА ИНЖЕНЕРИИ / отдел управления 01». Рядом — клочок бумаги, выцветшей, сложенной пополам. На ней детский рисунок: робот и человек, держатся за руки. У угла надпись детским почерком: «не опаздывай домой!». Щёлк. Снаружи — звук, будто кто-то сломал себе шею. Или повернул голову слишком резко. Тень упала на щель. БУМ. Металл загудел, как гонг. Дверь не открылась — её пнули. Снаружи не просто звук, а целый сдвиг воздуха, как при залпе или взрыве. Пыль посыпалась с потолка. Лампа над входом мигнула и отключилась. Послышался вой. А затем — ряд ударов. БУМ. БУМ. БУМ. Снова. Тяжелее. Дверь дрогнула. Механизм заревел. Металл начал прогибаться. Из щели показалась рука и когти. Тонкие, изогнутые, точно хирургические скальпели. Они вгрызались в проём: дрон цеплялся за раму, тянул и раздвигал механизм. Скрежет — как будто кто-то точил нож о стекло. А потом — рывок. И створка дрогнула, открылась на ширину плеч. Сначала одна рука. Потом другая. Спина — прямая, грудная клетка выгнута, как у зверя. За ним — искры, выломанные крепления, обломки. Нечто не заходило. Оно врывалось, как охотник в хлев. Тварь повернула голову: глаза белые, две горящие полоски. На лице выбоины, трещины в щеке, а между глаз — дыра, на носу засохшие реки заменителя. Точно кто-то вонзил в переносицу нож, а затем вырвал. Челюсть перетянута спицами, но скошена — одно из креплений сломано. Зубы — человеческие, но многие сломаны. Между ними — остатки чего-то… Ткани? Пластика? Памяти? Он остановился и стал принюхиваться. Резко. Механически. Вдох — вдох — вдох. Не носом — диафрагмой. Как будто в воздухе действительно была плоть. Элис замерла. Сжалась. Дышала тихо, словно училась с нуля. Рядом — Дима. Он чувствовал, как её рука дрожит. Не сильно. Пока ещё сдержанно. Но пульс — заметен. И по шее, и по позвоночнику. Рык — глухой, внутрикорпусный. Тварь не знала слов. Только звуки. Только цель. Найти. Убить.

РАЗОБРАТЬ.

И оно взбесилось. Первым полетел стол в углу. Стекло с экрана разбилось, стопка бумаг взметнулась и осела, как пепел. Один из кресельных стульев — в стену. Второй — в шкаф. Тот дрогнул, но выстоял. Пока. Дима непроизвольно сжал кулак, но Элис осторожно коснулась его руки. Он обернулся — в темноте почти не видно лица, только вспышки света из щели. Но он понял: ей плохо. Очень. Лоб — в поту, дыхание сбилось. Она прижималась к задней стенке, как к спасительному борту, но пальцы напрягались всё сильнее. — Держись, — одними губами. БУМ. Первая дверца шкафа — соседнего — прогнулась внутрь. Овалом. Будто туда прошёл кулак. Осколки облупленной краски посыпались на пол, болты звякнули с верхней балки. Тварь схватила шкаф за ручку и резко дёрнула — он заскрипел и рухнул. Со всем грохотом. Плашмя. Второй шкаф — их шкаф — остался стоять. Но… Тень. Ближе. Сокол приблизился. Медленно. Голова на бок. Глаза — в одну точку. Он засёк свечение: микроскопическое, едва заметное. От левого глаза Элис шёл бледный свет. Бледный, совсем неуловимый. Но не для машины. И она это тоже поняла. Вдох. Резкий, болезненный. Механик прижалась к стенке, дёрнула край одежды — и укуталась. Одеяла здесь не было. Только старая форменная куртка, пыльная, тяжёлая. Она накинула её на голову, спрятав лицо и зажмурилась. Нет. Нет-нет-нет-нет. Только не это. Дима повторил: он рванул ворот, накрыл лицо выцветшей тряпкой с чужой нашивкой. Её запах — как в заброшенных вокзалах — плесень, пыль и металл. Сокол подошёл. Когтистые пальцы легли на дверцы. Скр-р-р-режет. Металл поддался, но удержался — лезвия вошли внутрь. Странники замерли. Смотрели, как клинки вошли в их пространство. На несколько сантиметров, ярко поблёскивая в тусклоте. Спокойно. Как будто у этой машины был… Вкус. Вдох. Сокол открыл пасть. Но не для крика. Для запаха. Он вдыхал воздух ртом, показывая всё: сломанные зубы, челюсть на штифтах, провода, свисающие по бокам, как кишки. Один — оторван, висит, подрагивает, пуская искры. Он знал. Они здесь. Почти. Где-то рядом. Но что-то… Щёлкнуло. Чуть левее, с противоположной стороны — мелкий звук. Как будто хлопнула створка. Или в голове что-то дернулось — приказ, импульс. И это разозлило тварь ещё больше: она вскрикнула, схватившись за голову и вдруг резанула воздух за собой — точно сгоняя кого-то, а потом набросилась на панель управления: сжатые кулаки со всей силы ударились о металл, несколько лампочек вспыхнуло алым, а едва живые кнопки смялись в кашу. И тут Дима заметил: карта. Юноша чуть наклонился — и увидел маленький пластиковый прямоугольник, синий, блестящий, точь-в-точь их, жёлтый. Его будто вырвало из тьмы и выставило напоказ. Шаг. Шаг. Шаг. Увесистый и накатистый. И тут — скрежет сбоку. Сокол вцепился в соседний шкаф, сминая сталь, отрывая его от креплений, соединяющих с полом. Тр-реск — и болты сдались под напором, а синий ящик ударился о стекло. Грохот! Посыпалась одежда, осколки из окна. Но Сокол уже пошёл дальше. Он резко обернулся. Уставился на противоположную дверь. Замер. Как будто вновь услышал зов. В этот раз шумно выдохнул, точно бык, но… Поддался. Где-то за его спиной — в полумраке над сломанным шкафом — будто бы проступил другой силуэт. Нечёткий, как сбой: мерцание, фигура в складках чёрной ткани или обугленного пластика. И на секунду Диме показалось, что этот силуэт смотрит прямо на него. Даже сквозь стены. Дыхание перехватило. Лёгкие вздохнули, но не опустошились — и воздух разрывал их. А на шее проступила тяжесть. Лёд. Точно чья-то хватка. Резко, с силой, тварь ударила ладонью по терминалу, смяв стекло и вызвав ещё больше искр. Красный свет мигнул над головой и притих, на мгновение став зелёным. Гудение. Металл дрогнул, и механизм зашевелился. Но Сокол не ждал, когда дверь полностью откроется — он проломился, вдавился боком, плечом, как зверь в щель между деревьями. И застрял. Пластина с коленного привода зацепилась за внутреннюю балку. Механизм начал заедать. Резкий скрежет, ток. Сокол дёрнулся, снова, ещё раз, и вырвался. Не аккуратно, не продуманно — просто вытянул себя: со всей дури, как кость из хряща. И всё, что ниже колена, осталось в помещении. Раздался грохот — тварь рухнула. Но даже это её не остановило: и оно поползло… В никуда. На чей-то зов. Хлоп. Дверь окончательно закрылась. И наконец, наступила тишина. Слышался лишь отдаляющийся гул — скрежет, скрип и дрожь. И только тогда Элис осела. Резко, словно ей выбили колени. Она прикрыла рот тыльной стороной ладони, плечи дрогнули, а глаза… Не слёзы, но близко, очень близко. — Он ушёл, — прошептал Дима. — Всё закончилось. — Вентиляция была лучше… Сейчас… Выйти. Нужно выйти… — Хорошо. Давай потихоньку… Они приоткрыли створку. Медленно. И только выйдя наружу, Элис втянула воздух, как будто в лёгкие вернулась жизнь. Но ноги подкашивались. Не без помощи она сделала несколько шатких шагов, схватилась за край консоли и тяжело выдохнула. — Прости. Я… — Всё нормально, — Кареглазый легко потрепал её по плечу, вложив в ладонь бутылку воды. — Перекури минутку. Тебе стоит встряхнуться. Темноволосая лишь благодарно кивнула, что-то пробормотав, и рухнула на один из чудом уцелевших стульев. А Дима обернулся на проход, подошёл ближе и подобрал потерянную ногу. Потрогал крепление, чуть сощурив взгляд… — Винтовая шина… Платформа не погнута. Восстанавливаемо. — Ты о чём? Он взглянул на инженера. — Ты ведь не выбросишь её? Элис медленно подняла глаза. Она взглянула на друга, а затем на протез. И что-то в её взоре помутнело. Она смотрела на него не как на металл или трофей, а как… На приговор. Потом — снова на партнёра. — Нет. — Гид выдохнула. — Не выброшу. И замолчала. Но Дима не ответил. Не пошутил. Не приободрил. Только смотрел — не на протез, а на её лицо. И впервые, кажется, увидел не просто усталость или гнев… А чуждость. Молчаливую, сдержанную, но просвечивающую. Что-то в том взгляде, в тяжести на щеках, в том, как она чуть отвела плечи — было не просто скрежетом в рёбрах. А чем-то большим. Как будто она не боялась потерять ногу — а боялась признать, что она уже не та, что прежде. «Приговор» — застряло где-то между рёбер. — Элис… — Начал русоволосый, но механик уже отвернулась. — Смотри. — Она указала на панель. Темноволосая поднялась, шагнула чуть ближе к полукруглой консоли с множеством лампочек и задвижек. На поверхности, чуть в углублении, в стеклянной рамке — торчала синяя карта. Настоящая. Проводник склонилась, подцепила её пальцами — тяжёлая, блестящая, холодная, с небольшими царапинами — кажется, её прошлый хозяин не шибко аккуратно с ней обращался. — Есть, — Элис выдохнула, сжав её в ладони, и указала вперёд. — Взгляни на окно. За стеклом — производственный зал. Отсюда он казался ещё больше: сквозь тусклый свет и тени можно разглядеть не только конвейеры, но и… Двери. Уже знакомые шестигранные рамки на дальней стене, за лабиринтом контейнеров. В темноте их не было видно — но теперь они проявились, словно прорезались из темноты. Странники там не пробегали, ведь именно у той стены по какой-то причине собирались стаи Соколов. Даже сейчас, если сильно напрячься, видно крохотные белые точки — глаза, и поблёскивающие в темноте хребты. — Там стоят несколько дверей… Возможно, они ведут вниз. На этом этаже ничего нет кроме этого зала. Знать бы только, куда они ведут… — пробормотала Кейдж. — Так вот же, — раздался голос Димы чуть левее. Он перешагнул через шкаф, что безжалостно бросили в стенку, а после указал на пожарную карту. Механик вскинула бровь и через мгновение уже оказалась за спиной друга. Эта схема, такая же пожелтевшая и с выцветшими надписями, ничем не отличалась от того плана эвакуации, что странники видели на минус третьем этаже. Лист пластика покрылся толстым слоем пыли, но всё же схема ещё сохраняла читаемость. Несколько красных линий вели к выходам, один из которых, пересечённый множеством пометок, тянулся вниз, к нижнему уровню. — Красная зона… — пробормотал Дима, проводя пальцем по стрелке. — Вот она. Одна из дверей уходит ниже, минимум на один этаж. И… — Он прищурился. — Судя по пометке, под нами административный блок. Дальше… Какая-то техническая галерея. — Заметил? Туда сходятся все трубы, — Элис провела пальцем. — Скорее наоборот, поднимаются. Сложно сказать, что там, на минус седьмом. Нам бы какую-то другую, подробную карту, уже с подвалами или хотя бы административным блоком… В конце концов, на дне находится аварийный шлюз. Проводник не возразила. Только посмотрела на карту чуть внимательнее: — Думаю, выход будет не столько пожарным, сколько запасным логическим шлюзом. Видишь? — Девушка указала на условные обозначения. — Пожарные выходы обычно отмечаются иначе, так что скорее всего в подвалах завода находится сектор утилизации. А.К.О. часто размещает там склады и тоннели, ведущие к свалке: вместе с мусором туда поступают неудачные экземпляры и всё, что больше не годится. — Как ты всё это укладываешь в голове? — Вскидывает брови кареглазый, заглядывая хакеру в лицо. Та лишь хмыкает: — Хех, всё же был плюс от моей работы на Поверхности. — Ясно… Удивляюсь твоей памяти, колючка. Но ты… Странности не замечаешь? Здесь повсюду трубы. Много, даже слишком, и все они идут под решётку, — как доказательство Дима осторожно шагнул к окну и указал на дно зала. Механик, скрестив руки на груди, чуть привстала на носки: теперь и она увидела тусклый-тусклый оранжевый свет, просачивающийся сквозь сетку. И судя по тёмным очертаниям, там находится что-то огромное, массивное, и не одно. — Каналы идут к этой машине, — продолжил кареглазый, — но воды в них нет. Её нет нигде. Кейдж на мгновение замерла. Подняла голову, огляделась. И действительно, водопровод полз даже здесь: вдоль потолка тянулись широкие рукава, разводки, но ни капли, ни влаги, ни следов течи. Да и пока напарники пытались оторваться от преследования, они несколько раз случайно попадали в трубы, и никакой вирусной жижи оттуда не хлынуло. — Хм… У меня… Было предположение, — Она говорила медленно. — Что из-за деградации контура часть воды ушла вниз. Возможно, она осела и застоялась в трубах, а может, подтопила какие-то коридоры на дне. — Я помню, — кивнул Оскар, — тогда почему она была наверху, пока мы шли из архива к лифту? Это выбило инженера из ритма и она нахмурилась. Темноволосая отвела взгляд и застучала ногой по полу, пока в голове крутились шестерёнки с возможными вариантами ответа. Может, где-то есть щель? Вряд ли. Вспоминая, как трубы на верхних этажах дрожат от давления, вода никуда не утекает. Да и утекла бы давно, ещё до прихода странников. Может, в узлах есть резервуар или клапаны? Механик глянула на карту, однако ничего такого не нашла. Да и для ответа на этот вопрос ей нужна схема не этажа, а трубопровода… Рядом трескнула панель — слабый звук, будто крышка чем-то задела за внутренний механизм. От неожиданности Дима отскочил, ведь одна из искр почти до него долетела. И тут Элис опустила взгляд. — Панель… Точно! Всё же прямо перед носом! Сбоку, чуть ниже центральной консоли, металлическая крышка от удара Сокола выскочила из паза. Она достаточно большая, и если вырвать её полностью, то можно даже лечь и взглянуть на внутренности, как под машину. Пока там видна только тьма и искры, а ещё куча кабелей, модулей, предохранителей. И запах — палёной пыли и пластика. — Если тут что-то замкнуло… — Пробормотала гид, потянувшись к сумке и уже присев на колено. — Значит, цепь ещё жива. Питание есть. Я попробую её привести в строй. — Ты уверена? — Дима сощурился и растянул губы в недоверии. В ответ механик широко ухмыльнулась, взглянув на друга из-за плеча. — Подержите моё пиво. — Ха! Лады, Док, твоим рукам я верю, — прыснул игрок. Широкая крышка держалась на нескольких саморезах, многие из которых либо отсутствовали, а некоторые, как верхние два, вылетели от удара Сокола. Не понадобилось слишком много силы, чтобы вырвать дверцу окончательно. И, вооружившись мультитулом и потерев руки, точно в предвкушении еды, Элис легла на спину и поднырнула под панель, зарывшись в сеть тонких жил. Дима же остался ждать: он опёрся о панель и подпёр щёку кулаком, с лёгкой усмешкой наблюдая за проводником, вслушиваясь в её бубнёж и скрежет металла. И в очередной раз юноша ловит себя на облегчающей мысли: как хорошо, что он отправился в Яму не один. Как же ему повезло со своей попутчицей. Кажется, парень так сильно к ней привык, что теперь даже не слышит ругательств и колких слов в потоке её речи. Это больше не режет слух, а забавляет — смешно следить за тем, как инженер говорит сама с собой и поучает себя, случайно ошибаясь, а после показывает рукам, как надо. Хотя, как думает Теряев, эти пальцы умеют больше, чем голова, и давно знают своё дело на автомат. По металлическим пальцам пробежала дрожь — то ли от напряжения, то ли от слабого заряда, просочившегося через контакт. Откинув уже исправленный моток проводов, Элис быстро отсоединила перегоревший узел, переключила ток на резервную линию и нажала на диагностическую кнопку. А затем, поднявшись на ноги и собрав с пола всю пыль, ударила по панели. Раз — и она мигнула, а затем загорелась. На экране замелькали параметры: датчики труб, давление, запорные механизмы. — Хоп, и есть контакт. А ты в меня не верил, — довольно и гордо улыбнулась гид, утирая сажу с щеки (а она там есть?). — Конечно, благодаря одному дрону у нас нет нескольких важных кнопок, но это ещё терпимо. Здесь интуитивно понятное управление. — А я и не говорил, что не верю в тебя, — с улыбкой ответил Дима. — Но ты мне дала идею, что тебе подарить на День рождения: набор юного электрика. — Ха-ха-а, очень смешно, мистер я-не-обнимаю-подушку-по-ночам. — Эй! — Сам напросился, — хмыкнула механик, закатив глаза, но быстро вернула серьёзный настрой. — Вот, смотри сюда. Она указала на один из экранов. На треснувшем бледно-зелёном фоне мигает блеклая, дрожащая, полусимволичная схема, но всё же её можно различить: этажи, секции, трубопроводы и пересечения. Некоторые зоны были затемнены (видимо, повреждённые или не считанные), а некоторые пульсировали ярко-красным. — Думаешь, пульт работает? — Дима потёр подбородок. — Честно: я понятия не имею. Но можно попробовать с чем-то повзаимодействовать… — Потянула слова напарница. Она поводила взглядом по кнопкам, а после, выведя на экран план машинного зала, дёрнула за один из коротких рычагов. Раз — и один из ржавых кранов дёрнулся и зашевелился. Послышался грохот — контейнер, что висел на крюке, с шумом поставили на землю, подняв тонну пыли и ржавчины. — Работает! — Повеселел Дима. — Ну-ка, дай-ка, — он попробовал включить один из конвейеров. Одна кнопка — и чёрная линия, по которой шли коробки и запчасти, поехали по кругу, а несколько Соколов, стоящих на пути, рухнули. Игрок захохотал, пока Элис спешно выключала конвейер: — Ну всё, всё, злобный правитель, возвращайся на землю! Мы тут не планету захватываем, а спастись пытаемся, — она толкнула друга локтем под бок, а затем повернула подбородок на экран. — Смотри сюда. Это распределение давления на весь водопровод. Вот здесь, — Кейдж указала пальцем на зону чуть выше их секции, — основные каналы. В этом месте находится клапан. Он закрыт. И, похоже, намертво. Именно он и сдерживает воду на верхних этажах и не позволяет ей стекать вниз. — Там же давление запредельное, — заметил юноша и указал на столбик с параметрами. — Если верить системе, он давно должен был крякнуть. — Но, видно, заело. И пока он держится, вода не идёт в цех. Теперь понятно, почему там трубы так трещат от давления? — А остальная… Она вся внизу? — Ушла. Или стекла самотёком, или была принудительно спущена, — Элис прищурилась, вглядываясь в секции ниже. — Давай для начала посмотрим, что вообще находится под нами… Водя руками по панели, проводник листала карту, пробовала какие-то функции и осторожно водила пальцем по экрану. Первой странностью, что Дима подметил, были длинные лифтовые шахты между административным блоком и машинным залом — это далеко не пять метров бетонного пола, а все двадцать, если не больше. И кажется, всё это пространство занимает сердцевина цеха — те три громадные машины под решёткой. Сама администрация оказалась маленькой — всего-то один простой коридорчик в форме буквы «Г» с кабинетами по бокам. Но он выделялся толстой гермодверью в самом конце. И судя по схеме, за ней скрывалась лестница. Запасной спуск вниз? Самым запутанным остался этаж с номером «-7»: петляющие круглые лабиринты, полностью обделанные трубами, схожие больше не с подвальными помещениями, а настоящей канализацией. Только вместо отравленной отходами воды течёт жижа, собравшая в себе сотни вирусов и багов от сломанных программ и гниющего кода. — И, как ты и угадала, с каналами там действительно проблемы… Они в шаге от того, чтобы лопнуть. — Пробормотал юноша, глядя на полностью красную и сигналящую карту. — О, посмотри! Это же наш шлюз! — Он указал на самый левый верхний угол, и Элис, примкнув к экрану, вгляделась: — Хм… Его отделяют три большие двери. Кажется, они как раз созданы для таких инцидентов, чтобы ненадолго задержать воду. Это сможет сыграть нам на руку, если она выйдет из берегов. — Тогда чего мы ждём? Можно просто туда спуститься и… — Нельзя, — одёргивает темноволосая. — Мы не сможем. Основной спуск… Смотри, — она выделила одну из ветвей: на схеме она перечёркнута. — Он разрушен. Ни одна дверь не отвечает — скорее всего, там обвал. — Значит, нужен обход? — Да. Хм, дай взглянуть… Мы можем пройти через административный блок. Там есть альтернативный маршрут. — Элис отодвинулась от панели, щёлкнула переключателем, и схема сместилась, показав букву «Г». Механик указала на ту самую дверь с лестницей на дно. — Вот он, наш спуск вниз. Но есть одна проблема… — Карта доступа? — Уже поймал Дима. Поморщившись, инженер кивнула. — Красная. Без неё мы даже к шлюзу не подойдём. — Потрясающе… — Напарник устало провёл рукой по затылку. — И это ещё не всё, да? — Нет, — девушка вновь склонилась над панелью. — Даже если мы решим пройти там, нам нужно сбросить давление с нижних этажей. А значит, надо выкачать воду со дна и перенаправить её. — У нас есть варианты? — Есть, и мы можем поднять воду прямо отсюда, с панели. Но… — Она поколебалась. — Рабочий только один насос из пяти. И то — в связке с ядром. То нечто, что находится в полу цеха, здесь названо управляющим узлом. Оно работает наподобие старого реактора или аккумулятора высокого давления, и ему как раз требуется охлаждение водой. Но из трёх ядер тоже цело одно, и то работает на издыхании. Видишь его параметры? — Хакер ткнула в нижнюю часть схемы. — Общее состояние помечается как критическое, нестабильное питание, местами — микротрещины. Оно уже разогрето и в шаге от своей «смерти». И если подать воду… — Оно взорвётся, — договорил Дима. — Да. Потому что в этих трубах уже давно не простая жидкость. — В голосе Элис впервые появилась натянутость. — Она не остужает. Она ускоряет. И если мы это напичканное вирусами варево пустим по каналам, оно нагреет всё вдвое быстрее. Даже не нагреет, раскалит. Тогда мы потеряем контроль и система слетит. — Теперь понятно, почему кто-то возможно отгородил воду от производственного крыла… А если взорвётся ядро, — Дима прищурился, — то сработает аварийный сброс и вся поднятая со дна масса уйдёт обратно? — Не только. Взрыв даст удар по всей системе. Может сорвать верхний клапан. И если это произойдёт… Всё, что держится сверху, рухнет вниз. И тогда мы похороним тут всё. И дронов, и выход, и себя в том числе. — Но должны же быть какие-то другие варианты, — Дима опёрся о панель. — Нет мест, куда перенаправить? Хорошо, а если мы её сольём? Здесь же должны быть дополнительные отсеки, запасные карманы, куда можно снести часть воды! — Должны, — кивнула Док, — и они есть. Только кто-то до нас тоже пытался воспользоваться буферными камерами. И как итог… — Проводник вывела на экран новую карту. На ней вырисовывалось четыре огромных резервуара. И все они мигали красным. А каналы, ведущие к ним, разорваны — никакого ответа. Просто зачёркнутая схема. — Они уничтожили сам карман, заполнив его до края, и потеряли какой-либо доступ, — мрачно произнёс Дима. — Бл-леск, что сказать… — Он шумно вздохнул, проведя рукой по лицу. Элис ничего не ответила. Только помрачнела, прикусив губу, и отвела взгляд, стуча пальцем по панели. Повисла тишина. Сквозь стекло производственного зала едва слышно как скрипит какой-то отдалённый кран — один из тех, что уже не двигались, но несли в себе следы прежней жизни. Тени двигались вдали — медленные, затаившиеся. Соколы ещё не ушли. Они ждали и жили своей, безумной жизнью. — Но у нас нет выбора, — наконец выдохнул кареглазый и серьёзно посмотрел на гида. — Мы должны попасть вниз. И если другого пути нет… — Мы идём вабанк. — Элис шагнула к окну, положив ладонь на стекло. — У нас будут считанные минуты после запуска, чтобы забрать карту и добежать до выхода. И худшее — то, что нам будет мешаться не только вода, но и дроны. У нас не получится просто пробежать мимо них, собирать толпу слишком опасно. Нужно что-то придумать… Дима промолчал, поглаживая большими пальцами сжатые кулаки. Он снова бросил взгляд на панель управления и схемы. Но чуть погодя, зацепился за один из рычагов, отличавшийся своей… Новизной? На фоне знатно потемневшей панели тонкая алая ручка рычага, даже не заляпанная заменителем, выглядела как иллюстрация из вырванной книги ужасов на стене детских рисунков. А ниже кто-то на тканевом пластыре написал маркером:

«НАНОВОЛОКНО»

— Хей… А это что? Элис вынырнула из своих раздумий и обернулась на друга. Тот указал на находку. Она подошла ближе, присела рядом. Рука скользнула по изогнутой поверхности панели, едва не коснулась рычага — но в последний момент остановилась. — Это нановолокно, — отозвалась белоглазая негромко. — Тончайшие нити — тоньше волоса, почти паутинка. Обычно они идут в комплекте небольших растяжек: в коробке привозят две небольшие скрепки и пульт активации. Детали можно закрепить куда угодно, например, на дверном проёме. И всё, что попытается пройти через него после нажатия на кнопку, разрежет на кусочки. Нановолокно берёт и металл, и плоть, и воздух, если тот дерзнёт двигаться. Опасная и бесполезная для производства штука… К тому же для машинного цеха с такими узкими проходами, — механик нахмурилась, поднявшись на ноги, и снова глянула в окно, на зал. — Я видел кое-что, пока мы бежали, — произнёс Дима, — там, между контейнерами, есть тени. Свет иногда цеплялся за пустоту — как за леску. — Это оно. Думаю, кто-то из странников принёс его сюда. Он хотел отрезать тварей от выхода и запереть здесь, как в мышеловке, а потом — нарезать на фарш. — Только что-то пошло не так, — тихо сказал Дима и обернулся на перевёрнутый стол позади себя, погребённый в бумажках и жухлых, пожелтевших отчётах, оставленных (скорее всего) ещё сотрудниками. Среди обрывков бумаг, измятых схем и расплывшихся чернил парень нашёл несколько листов, и, покопавшись чуть дольше, выудил один, исписанный нервной, сжавшейся рукой:

«<…>Циклы нестабильны. волокно исчезает через 4–5 минут. повторный запуск невозможен. перегорает источник. контроль теряется»

Юноша развернулся и протянул лист Элис: — А вот и причина, — бросил он, протягивая ей лист. — Они не знали. Или не успели учесть дефект. — Учитывая, сколько Соколов всё ещё в зале — да, не успели, — мрачно заметила Элис, пробежавшись по строчкам. — Система просто исчезла раньше, чем справилась с задачей, и возможно, твари настигли странников. А может, кто-то отключил её раньше времени. Или сбой в цепи — тут всё работает через раз, гадать можно долго. Ясно одно: всё было обречено с самого начала. — А если мы попробуем эту систему запустить? — начал Дима. — Это поможет. Нить разрежет дронов, а мы сможем проскочить. — Нет, Оскар. Мы обречём нас на погибель и замедлим сами себя, — качнула головой проводник. — Что с нановолокном, что без, у нас будет мало времени, чтобы разбираться, какой проход чист. У нас нет схемы паутины — растяжки могут быть где угодно! Мы можем их просто не заметить! И тогда нас нарежет как тряпку. И это будет больно, а все наши усилия — бессмысленны. Это слишком опасный механизм, даже для нас. Дима молчал. Ему не нужно было слышать дважды: слишком много он уже видел за весь их путь, и далеко не раз интуиция проводника спасала их, вытягивая из самой страшной западни. К её мнению стоило прислушаться. — Ну, раз других вариантов у нас нет… Тогда как по старинке? Плечом к плечу? Он развернулся к Элис и протянул кулак, как делал это прежде. Словно привычный ритуал — уже родной, простой и упрямый жест, которому, казалось, тоже было не всё равно. Элис на секунду задержалась. Она выдохнула, легко качнув головой, и отразила движение — кулак в кулак. Глухой звук, но в нём звенела стойкость. — Победили суперкомпьютер «LIMINAL LANDa», — негромко сказала она, — победим и горсть железяк. — А если не побьём… — То хоть сделаем это красиво. Дима слегка наклонил голову, а в глазах заигралась искра. — А ещё меня романтиком называешь, — усмехнулся он в полголоса. Девушка лишь фыркнула, закатив глаза. — Ладно, приятель, за работу. Проверим, работают ли старые шлюзы. Может, у нас ещё остались шансы не сгореть заживо. — Она обернулась. — Ты со мной? Их взгляды пересеклись. И на миг в этой усталой, грязной, жгуче напряжённой тишине между ударами системы и тенью над их головами будто родился хрупкий союз. Не от смелости. От обречённой решимости. — С тобой — куда угодно, Док. — Хорошо. Я рада, — честно ответила она и улыбнулась. Вдалеке снова шевельнулась тень. Они оба это заметили. Но молча отвернулись к панели — и продолжили готовиться.

***

      Гул стал глубже. Необъяснимый, вибрационный — словно сам воздух вокруг ожил. Панель откликнулась резким щелчком, и Элис провела пальцем по кнопке запуска. На экране — предупреждение, затем краткое мигание схемы, и начался отсчёт. Система ожила. Цепи замкнулись. Давление, будто зверь, всколыхнулось в трубах — изначально хрипло, а затем с нарастающей злобой. Сначала не было ничего, только слабый треск реле, а затем — гул. Словно кто-то сдвинул массивную заслонку: в трубах, с шорохом, потом с рокотом, что-то забурлило. Под залом как ответ на приказ проревел насос, запуская древнюю систему. — Пошло, — произнесла Элис, не отрывая взгляда от экрана. Дима поднял голову на стекло: машинный зал задрожал. Стены дрогнули. Пыль осыпалась с потолка. По трубам над головой пробежала первая капля — мутная, маслянистая. — Пошёл нагрев. Бежим! — Элис схватила Диму за руку. Они сорвались — и нырнули в контейнерный лабиринт, за считанные мгновения оставив лестницу позади. Позади шипело, звенело, плескало. Где-то позади завыла труба, и сорвался один из вентилей — с металлическим воплем, как рывок зверя. Всё вокруг начинало наполняться. Пол пошёл лёгкой рябью. Под ногами что-то проснулось. Оно скрипело, вставало и тянулось, заводясь в последний раз. По трубам — рёв, и вот уже не по капле, а струями сливалась вода. Она сочилась из стыков в потолке, заливала пол вокруг шлюзов. Один из люков щёлкнул — и хлынул поток. Воздух потяжелел. Теперь завод напоминал огромный организм, которому внезапно впрыснули адреналин.       Быстрый бег, сбитое дыхание и почти полная отключка мозга. Шум усиливался. Трубы стонали. Где-то что-то треснуло. Над ними, в темноте, скрипели балки. В тени начали шевелиться силуэты. — Вперёд! Останавливаться нельзя! — Элис почти кричит, перебивая гул, ныряет в узкий проём между ящиками. — Следи за светом: он выдаёт движение! Дима кивнул, бегом преодолевая за ней узкий просвет. В одном из проёмов он вдруг резко остановился — Элис тут же ухватила его за плечо, и оба замерли. Совсем рядом — тварь. Серый корпус, изогнутая шея, тусклые глаза-линзы, сканирующие пустоту. Дрон выскочил в полутора метрах от них, чуть за перегородкой. Напарники едва дышали. Потом — новый треск. Крепления на трубе слетели. Сокол дёрнулся и бросился туда с диким воплем. — Сейчас, — скомандовал Оскар, и они вновь побежали. Под ноги то и дело попадали какие-то обломки труб, маленькие лужи, а впереди виднелся только мрак. Юноша бежал практически в слепую, ориентируясь по размытым пятнам, которые на деле являлись стенами, сильнее сжимая стальную ладонь Элис. В горле пересохло, а на лёгкие давила целая гора камней. Голова наливалась свинцом, но ноги продолжали бежать. Странники часто разделялись, если впереди показывалась развилка — они путали след как могли! На полпути сирена прорезала воздух. И теперь всё сошло с ума: твари взвыли, а машина под сеткой заревела. Что-то гнулось, выпускало пар и постепенно скатывалось в самое пекло. Оставаться тихими больше нет смысла: у путников один выбор — бежать со всех ног прочь! Они ринулись ещё быстрее, лавируя между ящиками, перескакивая через лужи мутной воды, что скапливалась всё быстрее и больше. И вдруг — у Димы резко звенит в ушах. Ты не можешь.

Ты не можешь так просто уйти!

Свет моргал. Где-то вдалеке — второй взрыв пара. За ним — третий. Что-то не справлялось и будто отлетало. Ядро в бешенстве. Оно не выдерживало. Он споткнулся. Голос — знакомый, слишком близкий, и всё же чужой. Женский, холодный, уверенный. После всего, через что ты прошёл,

после всего, через что прошли МЫ,

ТЫ ПРОСТО РЕШИЛ БРОСИТЬ НАС?! ЧТОБЫ СБЕЖАТЬ?!

НО С КЕМ?! С НЕЙ?!

Под ногами — толчок, как от землетрясения. Решётки затрещали. Пар валил снизу и стелил пол. ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ВО ЧТО ВВЯЗАЛСЯ!

ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, С КЕМ ВЕДЁШЬСЯ!

ТЫ ВЫБРАЛ НЕ ТУ СТОРОНУ! — Не сейчас… Не сейчас… — Выдохнул он, сжав голову ладонями, но бежать не перестал. — Оскар, у нас нет времени! — Элис грубо хватает его за руку и ускоряется. Гул усиливался. Он будто лез под кожу, врезался в позвоночник. Мир не просто трясся — он дрожал от страха. Дима бежал, спотыкаясь, сжав челюсть, чтобы не закричать. В голове нарастающий звон, на языке — привкус металла. Голова сжимается и череп трещит — точно под прессом. И вдруг — щёлк! Яркая вспышка — в стороне. Где-то наверху, над сетью труб, над вторым ярусом — движение. Он вскинул взгляд. И увидел. Фигура — светлая, неясная, словно мерцающая в желтоватой дымке. Треснувшая маска, худое тело, вытянутый силуэт и светлая макушка. Она стояла, будто вплавленная в панель управления. Рука лёгким, почти театральным движением коснулась тумблера. Щелчок. И тут же — резкий, рвущий барабанные перепонки звук. Даже не звук. Крик. Не голос — зов, будто кто-то разом включил ревущий прожектор в самый мозг. Дима заорал и схватился за голову, пока в ушах что-то лопнуло.

ПОЙМАТЬ! СХВАТИТЬ!

ЖИВЫМИ ИЛИ МЁРТВЫМИ!

Словно сам металл отозвался. Вибрация пошла по трубам, по панелям, по контейнерам. Даже воздух задрожал и стал гуще. Пространство пульсировало. — ДИМА! — Голос Элис затух в звоне. Из ушей потекла кровь. Он с трудом сфокусировал взгляд. Всё колыхалось. В углу зрения мелькнули Соколы. Один, второй — головы резко повернулись. Они услышали. Они знали. Теперь знали всё. А перед носом, в сантиметре от него — блестящая нить. И здесь сердце пропустило удар. Не сбавив скорости, Дима резко поднырнул — одна из трёх нитей задела чёлку и разрубила её концы. Он подорвался и оглянулся — по ту сторону осталась Элис. Её сковал ужас и страх. А позади неё — уже несколько рук. — ЭЛИС, БЕГИ! — Он крикнул так громко, как мог, но не услышал ничего. Вдруг раздался резкий толчок. Мир пошатнулся. Но звук изменился. Не просто гул, а надвигающийся взрывной вихрь, будто мир сам начал всасываться в точку. Воздух словно втягивался обратно в трубы, потом — бах! — вырывался рваным выдохом. Ритм сбился. Сирена взвыла в третий раз — теперь истерично, без ритма. Металлическая решётка вдруг прогнулась. А потом — вспышка. Раздался взрыв. Диму оторвало от земли: его подбросило и всадило лбом в ребро контейнера — тупой, мокрый хруст. Всё внутри замолкло. В глазах вспыхнул белый. Он не слышал. Он не чувствовал. Только удар. Потом — тишина. Но она не была пустой. Она пульсировала, била по ушам беззвучной рябью и отдавалась эхом, как после удара ведра о дно пустого колодца. Боль медленно просачивалась внутрь — вязкая, тупая, словно кипящий металл растекался по черепу. Мир дрожал, или это дрожал он сам — Теряев не знал. Он попытался вдохнуть — но нечем. Воздух слишком густой, либо его не было вовсе. Тело отказывалось слушаться. Всё онемело, кроме тупой тяжести в груди и глухого стука где-то внутри головы. Перед глазами плыли огни, будто завод медленно захлёбывался в собственной ярости. Из разрывов в потолке сыпалась искристая пыль, капли воды, осколки стекла. И вдруг — движение. На фоне расплывчатого, мутного сияния — синяя тень. Механик ожила. Она увернулась от накинувшегося Сокола и рванула вбок. Там — конец конвейерной ленты и сбившийся в угол хлам. Взбежав по нему, хакер вскочила на контейнер и со всей силы, что у неё была, пнула в лицо подскочившего Сокола. Он повалился на подступивших других, разрушив единственную ступень наверх. Механик бросилась вперёд: ошибки ослепляли её, а ноги едва волочились, но она поставила на кон всё. Вперёд. Только вперёд. Тишина сменилась новым завыванием — низким, надрывным. Вой сирены снова рванул воздух, теперь ближе, теперь без всякого ритма, как последний отчаянный зов на грани взрыва. Мир возвращался, медленно, болезненно. Но у них нет на это времени! Дима подорвался, схватился за голову — всё кружится и плывёт. И тут над ним раздаётся голос: — Хватайся! Пойдём по верхам! Элис протягивала руку, и подскочив, Оскар зацепился. С трудом Кейдж вытянула его на верх, и оба бросились вперёд. Контейнеры дрожали под ногами, скользили как льдины. Механик бежала первой, сжимая ладонь Димы, будто это был не он, а сама реальность, ещё не провалившаяся под воду. Снизу — вой, блеск лезвий и жгучий пар, сверху — хаос, падающие блоки, хлынувшая вода и искры проводов. Повсюду отблески сигнальных ламп, жёлтые и багровые, как чужие глаза. — Держись ближе! — Бросила гид через плечо. Но Дима не услышал. Он спотыкался, оглядывался, искажённый, будто застрявший между двумя реальностями. Его взгляд то и дело натыкался на свет, превращавшийся в силуэты. Контейнеры то сжимались, то тянулись, и когда они перепрыгивали на новый блок, Дима вдруг увидел пустоту: бездну. Чёрную пасть под ними. Как ту, что лежит за ВебСити. Он задохнулся. Ноги подогнулись. Ему казалось, они прыгают в провал — снова и снова. Ты думаешь, она выведет тебя отсюда? Голос. Прямо в череп. Не голос — трещина в мысли. Паутина на внутренней стороне глазницы. Она ведёт тебя в смерть.

Ты ей не нужен.

Ей нужна кукла.

Он пошатнулся, и Элис резко его дёрнула, силой вытягивая за собой. — Ты со мной! Слышишь меня?! — С нажимом сказала она, не сводя взгляда с дороги. Дима кивнул: или ему показалось, что кивнул. Ей нужен только твой аккаунт.

Твои руки. Твой голос.

Ты — инструмент. Никто более. Из тени вынырнул Сокол. Весь перекошенный, одна рука в огне, другая судорожно сжимала что-то похожее на трубу. Он прыгнул — и в тот же миг Элис обернулась и ударила. Локтем, резко, под подбородок. Дрон пошатнулся, но удержался. Второй прыжок. — Достал… — Она выхватила Поинт. Огненная сфера в её пальцах засветилась, как пульс на грани взрыва. Секунда — бросок. Она летела, крутясь и оставляя шлейф света — нить, ведущую к свободе. Поинт ударился о стену следующего контейнера — вспышка — и странники исчезли. Мир чуть дёрнулся. Дима моргнул. А потом — механик рядом. Снова хватает его за руку и пускается дальше. Впереди новая секция. Туда, где заканчивается трасса из контейнеров. Где прямая дорога — вниз. Только Дима видит другое. Он замирает. Зрачки расширяются. Элис ведёт его — а он упирается, будто перед ним зияет бездна. Потому что он и правда видит её. Он видит, как она падает туда, в провал, молча, не крича. Как распадается, оставляя только оболочку. Она не человек. Она — ошибка. Она — призрак в твоей голове.

Твои глаза тебе лгут.

ОНА ТЕБЕ ЛЖЁТ! Он выдергивает руку. Замирает. Но тьма отступает и остаётся наверху — и Дима видит ржавый пол. Он едва успевает сгруппироваться, и весь удар принимают на себя ладони и колено. Элис не задерживается и бежит к двери: — Давай, пошли, пошли! Мы почти у цели! Дима обернулся — позади тоннель из контейнеров, проход, чей конец перетянуло нановолокно. И Соколы, несущиеся прямо на них. Но что-то вновь меняется. Глаза застилает пелена. Я знаю, чего ты хочешь больше всего.

Я знаю, что могу тебе дать.

И ТЫ ЭТО ПОЛУЧИШЬ. Он моргнул. Мир моргнул в ответ — и потух. Всё исчезло: трубы, металл, крик сирены, дрожь под ногами. Всё ушло, точно кто-то выдрал реальность из розетки. Теперь вместо неё — мягкий белый свет, тёплый, почти обволакивающий. Земля под ногами — не металл, а трава. Высокая, весенняя, колышущаяся от ветра. Листья шелестят над головой. Воздух живой, звенящий стрекотанием, а где-то вдали поют птицы. И никакого нановолокна. Никаких Соколов. Только силуэты — знакомые, родные. — Димка? — Голос. Тихий. Не давящий — почти виноватый. Парень мотает головой, поднимает взгляд, утирая кровь кулаком. Сквозь солнечное марево, как будто сквозь забытые воспоминания, идёт женщина. На ней простое платье, огненно-рыжие волосы убраны в низкий пучок, а в глазах — то самое, детское, безмерное тепло, которое уже давно стёрлось из памяти. А рядом с ней — ещё один силуэт. Острые плечи, мятая футболка, светло-русые кудри и глаза. Голубые глаза. Саша? — Мы здесь. Всё хорошо. — Голос теперь шёл как будто изнутри. Мягкий, укачивающий, почти разбитый, с хрипотцой. — Ты же устал, правда? Ты так устал… Он делает шаг. Мама улыбается. Саша машет рукой. — Тебе больше ничего не нужно. Всё уже прошло. Ещё шаг. Ноги дрожат, но не от страха. От надежды. От чего-то внутри — древнего, человеческого. — Всё, что было, осталось позади. Они не поймут. Но мы поймём. Тебе больше не нужно бороться за тепло: у тебя уже есть всё, что ты хочешь. — Мам… — Я всегда была с тобой. И всегда буду. Он неосознанно улыбается, шаг за шагом, всё быстрее. Плечи расслаблены. Сердце перестаёт колотиться — впервые за всё это время. Дима бежит. — Саша! — Я всегда за тебя болел. И болею до сих пор. Они раскрывают руки. Свет слепит, почти обжигает, но парень бежит сквозь него. Уже почти рядом. Ещё мгновение и!.. — Да что с тобой?! — Резкий, реальный голос. Ловкий рывок за плечо. Дима спотыкается, летит назад — и с глухим стуком падает на плиту. Воздух возвращается с болью в лёгких. Металл под спиной. Пыль. Грохот. — Очнись, чёрт возьми! — Элис нависает над ним, её лицо залито потом, кровь у виска, а во взгляде — ужас, не от страха, а от осознания, что почти потеряла. Дима моргает. Свет гаснет, трава исчезает. Вместо неё — ржавчина, шипение пара и хрип проворачивающихся шестерён. А прямо за спиной проводника — белая нить и твари. — Ты понёсся прямо на них! Ты почти напоролся на неё! Что с тобой творится?! — Кричит механик, но не дожидается ответа. Она резко хватает игрока за плечо и бросается к открытой двери. За ней виден спуск вниз и поворот. Там должен быть лифт, а за ним — административный блок! — Мы убили столько времени на наш план, обсудили всё до мелочей, чтобы что?! Чтобы ты решил его просто взять и сорвать?! — Продолжает Элис. Дима вбивается в темп: — Прости! Прости, это всё, что я могу сейчас сказать! Я позже всё объясню, обещаю! — О чём ты только думал?! Идиот! Я тебя закопаю, если мы вообще выберемся отсюда, хотя бы мёртвыми! Взрывной бег. Каждый шаг — в слепую. Каждое движение — на инстинктах. Сзади слышится оглушительный рёв и топот — нановолокно исчезло. Теперь монстров больше ничего не сдерживает от их цели. Соколов было так много, что гермодвери за их спинами даже не пытались закрыться — они просто дёргались в отчаянных попытках, но гнулись, а потом и вовсе разлетались, как картон. Десятки одинаковых силуэтов, стремительно несущихся по коридору — и только двое впереди, оторванные от мира, измотанные, почти мёртвые. Элис тянет Диму за собой, а он спотыкается, едва держась на ногах. — Скоро… Уже скоро… — Выдыхает она. — Ещё чуть-чуть… Но голос не уходит. — «Она забирает у тебя всё, что тебе дорого… — Шепчет, превратившись в мысли кареглазого. — Забирает шанс, забирает выбор. Ты мог быть с нами. Ты мог быть с НИМИ.» Дима стиснул кулаки. Он не хотел слушать. Но голос — внутри. Под кожей. Под ногтями. Он уже смешался с его собственным. И хуже всего то, что теперь они звучат одинаково. Саша смотрел на тебя с такой гордостью… А теперь?

Теперь ты просто бежишь.

Как предатель. Поворот. Коридор разлетается в стороны. Ржавые лампы. Сквозняк. Элис тормозит у двух массивных шахт. Слева — железная дверь, на ней чёрно-жёлтая лента: «НЕИСПРАВЕН», мёртвый экран, залипшая кнопка вызова. Справа — зияющая пустота. Внутри — только пустой канал, десятки метров вглубь. Ни кабеля, ни лестницы. — Нет лифта… — Элис оборачивается. Пауза. Она пытается думать. Найти выход. Рассчитать. Административный блок на дне. Нужно просто спуститься. — «Она лишит тебя последнего. — Голос уже не просит — приказывает. — Сделай шаг. Это ведь так просто!» Ты был с ними.

Ты можешь быть с ними снова.

Только отпусти её. Дима смотрит на Элисон. Она напряжённо оглядывается, отступает от неисправной шахты, и её рука тянется к сумке за Поинтом. После стольких ударов и синяков, после того, как ОНА ЗАБРАЛА ИХ У ТЕБЯ…

ОТВЕТЬ НАКОНЕЦ ТЕМ ЖЕ.

На лицо падает тень. Глаза темнеют. Она не твоя семья, Дима. — Почти ласково. Она не спасёт тебя. Но мы — да. И он толкает. Резко. Бессловесно. Элис не успевает вскрикнуть — только рывок. Шаг — и пустота. Но руки — автоматом, она цепляется и хватается за шарф. За него. И тут всё рушится. Баланс потерян, центр тяжести сдвинут, и их тела одновременно срываются вниз. Падение нескончаемое. Ветер хлещет по лицу, крутит сознание. Шахта ревёт. Стены проносятся в сантиметрах, словно их засосало в рот металлического зверя, и чем дальше — тем быстрее приближается пол. И тут — бах. Удар. Потом второй. Глухой, ржавый. Что-то хрустит. Диму кидает вбок, он чувствует, как локоть выкручивает в другую сторону. Где-то рядом — глухой вскрик Элис. Они приземляются не на бетон: что-то мягкое, гниющее, пахнущее смертью. Кожа, слитая с металлом, маски, наполовину расплавленные, белые лица, оплавленные тела. Целый слой из истлевших останков. Те, кто падали раньше. Те, кто не выжил. Их встречают мертвецы.       Голова гудела. Тело ломило. Где-то в виске билось тупое, давящее эхо, как в расколотой чаше, наполненной водой. Всё вокруг было смазано: гул, отголоски взрыва, крики, удары — всё утонуло, словно их с головой накрыла мутная река. Только боль пробивалась сквозь гул. Дима тяжело дышал и попытался пошевелиться. Рядом — тихий плеск: вода. Она добралась и сюда, сочилась сквозь трещины и, стекая вглубь шахты, заливала ржавые решётки, мягко плескаясь в лужах. — Элис… — Выдохнул он, с трудом поднимаясь на локтях. Он обернулся — и замер. Она лежала на боку. Одна рука подогнута, другая дрожит, зажавшись в кулак. Лоб рассекло: волосы слиплись, по щеке — борозда крови, густой, почти чёрной. Гид прижалась к стене, оставляя на ней жирный след — отпечаток руки, размазанный красным. Из-под воротника капало ещё — алыми каплями, растекаясь в луже рядом, мигая на белый шум. Элис попыталась встать — и тут же покачнулась, зашипев от боли, прикусив губу. Левая нога подломилась. Рядом с ней — старая, почти сгнившая форма Колибри, рваные остатки человеческого силуэта, вонзившиеся в рёбра. Края ткани всё ещё дымились. — Элис! — Дима метнулся к ней, будто проснулся. — Прости, п-прости, я не знаю, что на меня!.. Он протянул руку — и гид резко отдёрнулась. Даже не посмотрела, грубо утирая кулаком кровь. Он застыл и увидел: её глаза. Красные, затуманенные, глючащие на ошибку. Но не от слёз, а от боли. Выматывающей, слепящей ярости, которой она не позволяла вырваться. Обида — не вспышкой, а ножом под рёбра. Предательство — не словом, а жестом. Глазами, в которых он ждал крика, но получил удар куда сильнее. Молчание. Холод. — Пошли. — Голос низкий, как будто сорванный, и всё же ровный. — У нас нет на это времени. Проводник поднялась, пошатываясь, опираясь на стену. По ржавому металлу потекла кровь. И хромая, скрипя зубами, она пошла вперёд, будто шаг за шагом сдерживала крик. Не оглядываясь, не давая даже шанса подойти ближе. А Дима остался. На мгновение. Один на один — с собой. И с ней. Видишь? — прошипело в сознании. Голос вернулся. Теперь не ласковый и не гневный — ядовитый, подступающий под кожу, как желчь. Вот как она к тебе относится.

Так с тобой говорят, когда ты дорог? Когда ты важен?

Разве так поступают дорогие люди? Разве так поступает настоящая семья? У Димы дрогнули пальцы. На секунду — даже дыхание. А голос тёплый, почти сочувствующий. Твоя… Настоящая… Они любили тебя.

Они никогда не сделали бы так.

Никогда.       Они шли молча. Только капли крови, падающие с локтя Элис, нарушали тишину. Лёгкий, но отзывающийся эхом цок. Коридор петлял и упрямо шёл вперёд. Стены всё те же, стальные, с вкраплениями проводки, но теперь на них висели треснувшие рамки. В них грамоты, какие-то вырезки из журналов, улыбчивые лица и поздравления с юбилеями. Под стеклом — пыль, плесень, а кое-где и капли засохшей крови. В углах — голограммы зелени. Монстеры в белых горшках, чуть мерцающие на границах, со сбившимся циклом анимации: листья вздрагивали, будто от сквозняка, а один из кустов завис на полутора фреймах, нервно дёргаясь. Воздух тут был душный, с привкусом меди. Как будто здесь давно не дышали. Гермодвери по бокам вели в пустые кабинеты, каждый с золотой табличкой сбоку. «ОТДЕЛ КАДРОВ», «АРХИВ 3», «ПРОЕКТНЫЙ СЕКТОР». Элис пошатывалась, но шла. Оставляя длинный след на стене, она коротко взглянула на табличку слева — не та. Чуть дальше. Следующая. Лицо её было бледным, но в глазах — ни тени сомнения. Дима плёлся следом. Его взгляд снова и снова возвращался к ней. В том, как она держится, было что-то по-настоящему пугающее. Слишком стойкая. Слишком сильная — и от этого такая хрупкая. А ещё — такая далёкая. Ты ранил её. Ты сломал её. Своими собственными руками. Я же говорила, милый.

Стоит один раз ошибиться — и теперь ты хлам на выброс.

Пол был застелен красным ковром. Выцветший, покрытый повторяющимся узором с золотистой вязью, местами заляпанный грязью, но всё ещё старающийся выглядеть парадно. Он тянулся по коридору, как след крови. На его фоне — капли настоящие: густые, свежие, оставленные Элисон. — Тебе нужно… — начал Дима, но осёкся. Она не обернулась. Только сильнее сжала кулаки. Щелчок: освещение мигнуло. Гул ламп исчез, и коридор на секунду погрузился в темноту. А потом — тонкий шёпот. Почти песня. Почти эхо. Почти голос. Касание на внутренней стороне черепа. Они ведь всегда уходят. Даже те, кто обещал остаться…

Ты ведь знал, что это случится. Знал. Но всё равно надеялся, правда?

Но она — не человек. Она зверьё. Разве такой близкий тебе нужен? Пальцы сжались в кулак. А теперь смотри, как она уходит. Как ты теряешь её. Как терял уже прежде.

А твоя НАСТОЯЩАЯ, ОТОБРАННАЯ СЕМЬЯ бы никогда…

— Тс-с, — тихо прошипел Дима. Почти моля, чтобы она замолчала. Элис услышала, но не обернулась. Вместо этого она остановилась — перед дверью, на табличке «КАБИНЕТ УПРАВЛЯЮЩЕГО». — Нашла. — Голос механика всё такой же ровный. Но Дима видел: она держится на последнем издыхании. Он сделал шаг вперёд. Хотел сказать хоть что-то. Хоть как-то. — Элис, я… — Даже не вздумай, — отрезала она. — С тобой я разберусь позже. Затем приложила синюю карту к панели — щелчок, короткая вибрация, и дверь сошла вбок. Потерянная вошла. Кабинет встретил их тьмой и теснотой. Свет пробивался сквозь мутное голографическое окно на стене, где тонкими линиями дрожала картинка: то ли рассвет в горах, то ли закат, разъедаемый помехами. Алый ковёр тянулся от порога до массивного дубового стола, заваленного пожелтевшими бумагами. Над головой чудом всё ещё работала винтажная лампа с медным плафоном. Книжные шкафы по обе стороны окна ломились от корешков: тут были отчёты, переплетённые нитью сборники указов, обвисшие от времени грамоты. Стена у входа увешана трофеями: медали в пыли, сломанные рамы и чёрные квадраты — удалённые фото. На столе лежал старый терминал, треснувший по центру, и рядом — карта. Красная. Именно она. Элис не сказала ни слова — просто схватила её и сунула в карман. Дима остался на пороге, не решаясь войти. Впрочем, нет нужды: они получили, что хотели… И только тогда он почувствовал её. Чьё-то присутствие. Сначала — тонкое. Как прохладный ветерок. Потом — как давление на виски. Мир снова замедлился. Пространство, как в тоннеле: всё расплывалось по краям и стремительно темнело. Он сделал шаг и почувствовал, как в груди всё сжалось. Рёбра проткнули лёгкие, насадив их как ошмётки мяса. А во рту — снова привкус металла. Из-за угла коридора раздался скрип. Тихий, как царапанье. Так звучат сломанные шасси. А в спину — голос. Шёпотом. Почти шепеляво: Ты всё сделал правильно. Дальше будет легче. Дальше — покой. Просто доведи дело до конца. Дима вошёл. И дверь закрылась сама. Элис ничего не сказала, даже не обратив внимания. Но стоило ей поднять взгляд, как её прошибло на пот.       Лампа над головой мигнула. Ещё раз. Дольше. Мерцание упало на стены и начало плясать по ковру, точно чья-то тень вышла из угла. И тогда — она. На пороге. Тонкая. Сломанная. Серое форменное поло, сверху — пальто, коричневое, выцветшее до рыжего. Левый рукав пуст. Левая нога волочится. На груди — пробоина, и в ней шевелятся провода, как сломанные вены. Волосы, пепельные, скользящие по плечам. Маска наполовину цела: правая половина сохранилась — бледная, кошачьим прищуром. А вот левая зияет: гниль, пустота, провалы металла и зелёная плёнка в трещинах. Из её глаз течёт гниль. Зубы щёлкают и тянутся в улыбку. — ТЫ! — голос Элис прорезал тишину, будто по металлу нож. — Всё это время… Всё, что с нами происходило… Это было дело ТВОИХ рук! Это она: та, что лежала отключённой, та, мимо которой они прошли в самом начале. Та тень на стене, тот силуэт, что преследовал их, то нечто, шедшее по пятам всё это время! Тварь, что стала не переобучаема, и гнившая за это в карантине долгие годы. То, что в итоге приказало вырезать других, превратив Соколов в чудовищ. Колибри. Последняя Колибри. Она сделала шаг. Скользящий, неестественный, и всё же — почти человечный. Но пошатнулась и встала. Как забавно. Думала, что сможешь нас перехитрить? Но нет: машине код не обмануть. Её взгляд упал на Диму. Он стоял между ними. Замер. Как в паутине. Янтарных зрачков не было: только чернеющий туман. Посмотри на неё. Она не может тебя спасти. Она даже себя спасти не может. Колибри положила когтистую ладонь ему на плечо. Мягко. Почти ласково. И тогда он пошёл. Шаг. Элис поворачивается. — Что… Что ты… Но он уже рванулся. Сначала — словно бы оступился. А потом — налетел. — Дима! Стой! Удар. Элис влетает в стену, с грохотом оседает на пол, сдавленно вскрикивает. Рука выронила карту, лицо отразилось алым глюком, а глаза затянул туман. Дима медленно идёт к ней. Его тень растёт. Шаг. Шаг. Ты думаешь, она твоя подруга?

Она — функция.

Она всегда была задачей. Просто инструмент.

А.К.О., Красный Крест, В.С.Д… Как ты этого ещё не понял?

Он резко оказывается прямо перед носом и сжимает горло, стискивая шею. Механик шипит, пытается царапаться и отбиться, хотя бы подняться с пола, но резкий удар — БАМ! — и глаза полностью застилают искры. Стена позади красится в белый шум. Руки обессиленно рухнули на пол, а рот приоткрылся. По железу текут капли. Дима не моргал. Он просто смотрел. Кажется, его здесь нет совсем. Только оболочка. Только кукла. Только труп: уже остывший, оледеневший, точно попавший под корку льда. Ты чувствуешь, как она боится? Это не смерть. Это страх.

С тобой она никогда не будет честна полностью.

— Х-хватит… Хватит, хватит, хватит!.. — Элис шипела, выгибалась, дёргалась, пыталась ударить, зацепить. Но он — железный. Молчащий. Не слышащий. И сильнее сжимающий её горло. Слышится хруст. Я не хочу её убить. Я хочу её разобрать. Понять, как. Почему. В чём же дело? Он молча поднимает руку. Тяжело, с задержкой. Там — револьвер. Его собственный. Он направляет его ей в лицо. Ты хочешь знать. Ты хочешь быть ближе, даже сейчас. Я это вижу.

Но ты ей НЕ НУЖЕН.

ТЫ СЛИШКОМ ЖИВОЙ. А ОНА — НЕТ:

У ТЕБЯ ЭМОЦИИ, А У НЕЁ — ЦЕЛЬ!

Элис смотрела на него. Медленно. И её губы пошевелились, почти беззвучно: — …Д-дим… СТРЕЛЯЙ.

РАЗБЕРИ ЕЁ ПЕРВЫМ.

ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ ПРАВДУ — НАЧНИ С ОБОЛОЧКИ. И он прижал револьвер к её виску. И вдруг — механик усмехнулась. Сквозь кровь. Сквозь ужас. Сквозь боль. По её щеке бежит слеза. Уголок губ дрогнул. Глаза дрожали, но не от страха. — Ах… — Выдох. — Т-теп-перь понятно… Почему т-ты так странно с-себя в-вёл… Она медленно моргнула. — Вс-сё это вр… Врем-мя… В-всё из-за этой т-твари, д-да? Колибри пошевелилась. Легко, как паук на паутине. Она смеётся. Даже сейчас. Она думает, ты не выстрелишь. Она не боится тебя… Но ошибается. Стреляй. Девушка сделала вдох. И — медленно, не отводя взгляда, потянулась к его бедру. К кобуре. — Л-ладно… Т-твоя взяла… Е… Если уж стрелять… Пальцы скользнули под ремень. Коснулись рукояти. — То… Х… Хотя бы… Из н-нормальной пушки… Она вытащила Беретту. Тот самый тяжёлый, матово-чёрный пистолет, чью копию она когда-то вручила другу в тишине Каньона. Сама. С лёгкой усмешкой и решительным блеском. Тогда — как символ. Как жест. Теперь — как надежду. Она подняла трясущуюся руку — Дима не остановил — и медленно вложила пистолет в его ладонь. Самому. Осторожно, точно передавала не оружие, а судьбу. — В-ведь так… П-приятель? И впервые — позволила себе улыбку. Не насмешку, не защиту. Настоящую. Тёплую. Сквозь кровь и синяки. Пауза. Долгая. Почти вечная. — Я знаю… …ты сделаешь правильный выбор. Пальцы сжаты. Две пушки. Один выстрел. И два дыхания срываются в тишину. Её — рваное, с надрывом. Его — почти незаметное. Застрявшее где-то внутри. В глазах — не страх. В них ожидание. И тогда тьма начинает шевелиться. Не вокруг, внутри. Мир дрожит, будто расфокус в линзе и на секунду кажется — будто весь кабинет тронуло дрожью. Ровной. Как волной.       Свет был медовый, тёплый, вязкий. Он плыл, как пар в ванной комнате, как марево над городом в июльский вечер. Воздух — тягучий, пахнущий сухим бельём, пылью и чем-то… Знакомым. Очень старым. До боли знакомым. Пыльца, выпечка, только высунутая из духовки, полевые цветы и древесина… Где он оказался? Что произошло? Он только переступил порог, как… Оказался здесь. Комната будто сошла с фотокарточки. Желтоватые обои с чуть отходящими углами у потолка, у большого окна — длинные полупрозрачные шторки и полка с книгами в цветных обложках. А в углу на столе, забитом бумагой и карандашами, тихонько пылится ночник — лампа, та самая, с гнущейся ножкой, тусклая, словно помнящая десятилетия. Мягкий ковёр под ногами пружинит, будто и вправду зовёт лечь и просто… Заснуть. А к стене, поближе к окну, поставлена кровать. И он помнил её: помнил свой фиолетовый плед и скрипучий матрас, помнил, как шторы от колышущегося ветра гладили по волосам, когда он перекладывал подушку на эту сторону, помнил, как залезал под кровать и читал книжки с фонариком в зубах, как учился точить коньки, что сейчас висели на крючке позади. Помнил, как сбегал через окно и бежал в поле играть с Шариком, как с ним же наблюдал за фиолетовыми тучами и считал секунды от молний до грома… Всё это Дима помнил. И сейчас обилие воспоминаний что-то надломило: не ребро, не позвоночник — сердце. И оно сжалось, точно под прессом. Точно в чьей-то руке. Теряев стоит. Он цел и невредим: без крови, без синяков, без шрамов и ссадин, только с растрёпанной головой и мыльными глазами. Как будто только что проснулся после хорошего, долгого сна. На его ботинках нет грязи, штаны в коленях не протёрты, на руках нет следов от зелёной нити антивируса и Первой ступени, а на ремне ничего нет: ни ножа, ни револьвера, ни фонаря. Кажется, будто переступив порог, русоволосый… Исцелился. Выпал из игры, но не в бездну, а в мягкий, обволакивающий сон, грозящийся ускользнуть из рук. — Димка? — Зовёт кто-то. Зв дверью скрипят половицы, солнечные зайчики перепрыгивают на стены, стоит проходу с квадратным зеркалом шевельнуться и отойти. Юноша обернулся: и увидел её. В дверном проёме стояла женщина. Высокого роста, в старом сером свитере, с засученными рукавами, худая, зажатая и с острыми чертами лица. На переносице — очки с царапинами, стекло в одном чуть треснуто. Под ними — добрые, но уставшие карие глаза — его глаза. Волосы — рыжие, завязаны в небрежный пучок, как всегда. На щеке — пластырь. В воздухе повис запах мыла, дешёвой пудры, белого халата и женских духов — тех самых, что он никак не мог забыть. И улыбка. Улыбка, от которой сердце взвыло — настолько она была настоящей. — М-мам?.. — Дима не верит своим глазам. В его горле встаёт ком, а ноги наливаются свинцом, забывая, как ходить. Он хочет протянуть руку, но держит её у груди, сжимая дрожащие пальцы в кулак. А женщина смеётся: — С добрым утром, соня-засоня. Почему такой бледный? Опять всю ночь с открытым окном спал, м? Юноша не выдержал. Пересиливая себя и силу гравитации, он сделал несколько шатких шагов: два по ковру, три — по скрипучим доскам, и уткнулся в худое плечо. Не робко, не осторожно — как в детстве, когда был ростом до её груди, он вжимался в неё всем телом, стискивая одежду, и уткнулся лбом, чувствуя, как мягкая ткань свитера щекочет щёку. Алиса обняла в ответ — рука накрыла голову сына, легонько зарываясь в кудри, а вторая поглаживала по спине. Он услышал, как у неё сбилось дыхание, как в груди всё ещё живо билось сердце. По-настоящему. Здесь. Прямо сейчас. — М-мам, — выдохнул он. — Ш-ш-ш… Тебе снова приснился кошмар? — Она прижала его сильнее. — Ну ладно, ладно тебе… Всё хорошо, слышишь? Скоро всё закончится, обещаю. Нужно только принять лекарства. Ты болен, и мы рядом. Тебе просто нужно отдохнуть. — Я… — Дима зажмурился, чувствуя влагу на глазах. — Я-я столько раз тебя терял… — Ничего этого не было, золотце. Я здесь и никуда не уходила. Я ведь обещала, помнишь? Всегда быть рядом. Всегда, что бы ни произошло, оберегать моё солнышко… Пауза. Голова наливалась золотом, всё сильнее и сильнее проваливаясь в дрём, в тепло, в знакомый запах и тепло. Перед глазами мелькали картинки, точно кадры плёнки: Дима видел что-то совсем далёкое, блеклое, потерявшее контур, но не пятна. Как он играл с отцом в футбол, а в это время дома их ждал целый поднос орехового печенья — этот вкус ему не забыть никогда. Как хохотал до рези в животе, когда Шарик развился в высокой траве. Розовая лента языка смешно прилипала к носу пса, стоило тому сделать очередной прыжок или запнуться о корягу. Дима видел то время, как его мать ещё не болела, а их семья была счастлива. Когда у него она ещё была. Воспоминания мелькали перед ним, как дома и деревья мелькают в окне поезда. Вот они с Сашкой пошли на концерт их общей любимой рок-группы, чьё название стёрлось, став чёрным пятном на всех плакатах, футболках и вещах. Дима до глубокой ночи заслушивался их песнями, сидя с Мелким на их чердаке, постоянно переигрывая треки, пока бабушка Новикова не начинала громко стучать в дверь, требуя тишины. Как же было здорово услышать любимую музыку, знакомый мотив вживую, на полную мощность! Но и это воспоминание смыло на дно памяти, и вместо него волной накатилось другое. Дима совсем маленький, со своей игрушкой жёлтого кролика, стиснутой в руках. Его голова лежала на коленях матери, летнее солнце светило ярко, прибираясь под веки разноцветными бликами, тёплый ветерок касался щёк, а венок на голове спутался с русой макушкой — вот от кого он научился их плести. Пахло персиками: мать обожала фруктовые духи. Она что-то напевала себе под нос и легонько гладила сына по волосам. Так спокойно и хорошо. Он нехотя разлепил веки и посмотрел на женщину: она улыбалась, всё ещё глядя туда, в небо. И лазурная синева отражалась в зеркале её ореховых глаз, точно мир в иллюминаторе. Сердце окутало забытое тепло: Дима так давно не видел её улыбки, этих рук, мягких локонов и ярких глаз… Когда же всё изменилось? Почему его жизнь начала рассыпаться на части? И тут русоволосый вспомнил другую сторону его прошлого: и голодные времена, и переезды, и частые походы к врачам, и одиночество на пару с тенью — воображаемым другом, что появился после того дня. То время, когда буквально всё скатывалось в тартарары, и часто он сам подливал горючего, ускоряя процесс: бросил работу, познав удачу в игре, вписался в квартет, стал заниматься мутными делами, мало заботясь о последствиях, пока снаружи — в настоящем, медленно сгнивал, покрываясь пылью и паутинкой. И к чему он пришёл? Чего он добился? Он только всё разворотил и уничтожил до основания. Юноша взглянул на Алису — и чувствовал, как щемит. Но уже не болью, а… Чем-то другим. Как будто в комнате пахло забытым летом. Как будто в окно вот-вот влетит бумажный самолётик из его детства. Ведь именно она подарила ему эту жизнь. И она же привнесла в неё первые кошмары. Дима ненавидел, что пусть и малым, только глазами, но был похож с ней, и в то же время жалел, что не мог увидеть их вновь. И этот шанс подвернулся только сейчас, после стольких лет бега, беспамятства и боли… Парень отстранился. Осторожно, не убрав рук. Словно боялся, что при движении Алиса рассыплется в пыль. Но мама стояла. Смотрела на него и тихо улыбалась. — Мам… — Надломлено, с треском. — Мне так тебя не хватало. И я… Я бы отдал многое, чтобы просто остаться. Здесь. Навсегда. — Так останься, — мягко ответила женщина, погладив по голове, а после сместив ладонь к щеке. Она легонько потрепала сына за неё, и тот зажмурился в улыбке. — Ничего страшного. Отдохни. Побудь со мной. Никто не будет тебя больше тревожить. Если хочешь, мы можем снова порисовать наброски… Или дождись отца с рыбалки и бегите в лес, ставьте палатку. Ты дома, солнышко. Теперь ты можешь делать всё, что пожелаешь. Женщина целует его в висок и снова гладит, чуть медленнее, чуть настойчивее, прижимая к шее. — Всё это можно забыть. Всё, что было. Тебе не стоило взваливать на себя последствия моих ошибок… Тебе не стоило ввязываться в эти игры с моими творениями. Ты этого не заслужил. Никто не заслуживал: ни ты, ни твой папа, ни наш Шарик… Никто… Юноша кивает. Он хотел бы — да. Очень. Правда хотел остаться. И он почти готов, но что-то… Не то. Тихое. Почти неуловимое. Где-то на грани. Как будто в этой тишине не хватает какого-то одного, конкретного звука. Шагов? Голоса? Чьего-то дыхания? Становится жарко. Слишком душно. И кажется, что шарф на шее превращается в галстук: и он медленно, не торопясь, тянет всё сильнее и уже, смещая пищевод и трахею, затягивая петлю в этом густом, точно мёд тепле. Прохлады — вот чего здесь нет. Шелеста ветра, лёгкого дуновения по полу, что чуть сметёт пыль, перевернёт бумагу на столе, колыхнёт шторки. Чего-то, что чуть оттенило бы свет солнца. Синей тени. Мрака. Дима приподнимает голову. И смотрит на неё. — Мам? Она улыбается в ответ. Та же, как в детстве. Но теперь, впервые за всё это время, Дима вглядывается. И вдруг замечает: у неё слишком ровные зубы. Слишком правильные. А где брекеты? Куда они пропали? И ресницы не колышутся. И пальцы словно дрожат, хотя воздух неподвижен. — «Она ведь… Сожгла этот свитер. Утюгом. Случайно…» — Мысль приходит из ниоткуда. Простая. Случайная. Да, Дима любил этот свитер. Но его не было. Он исчез давным-давно, а потому не мог ужиться в одном времени с её очками. Ведь тогда она их ещё не носила. — «Она ведь… Не была здесь. В этой комнате. Никогда.» — Слышится голос в голове, но не совсем свой: вместе со своим тоном Дима улавливает эхо. Оскар? Что-то обрывается. И вдруг — кареглазый понял. Всё это — мама, комната, дом, даже погода, — было тогда, когда он был совсем маленький. Когда она жила. Когда всё ещё ничего не нужно было исправлять: потому что всё прекрасно, идеально. Когда он верил, что дом — это безопасное место. Но теперь — нет. Теперь Дима другой. Теперь его загородный дом давно сгнил под дождём, поле заросло, собака была убита и превращена в полуфабрикат, его отец скрылся у дома Корепановых и больше никогда не объявлялся, а мать покончила с собой в ванной, окончательно потеряв связь с миром… И может, в последние секунды, пока она смотрела в тёмный потолок, сжимая лезвие в ладони, она тоже увидела этот сон. Встретила своего мужа, питомца, любимого сына… Но того, каким она его помнила — ребёнком. Ровно как и Дима сейчас — встретился с той, кого он помнил. Кого он хотел бы увидеть и обнять. Ему хочется в это верить. Хочется думать, что сейчас он невольно с ней пересёкся: сквозь пространство и время, сквозь программу Коваленко и провода компьютера. Хотя бы так. Хоть ненадолго. В последний раз… Он отступает на шаг, но на лицо не падает тень вины. Нет, нет… Всё равно наоборот: Дима ощутил жжение, а вместе с ним — облегчение. И кажется, впервые на его горло не давит ком. Мама моргает, и её взгляд меняется. Лицо её всё ещё нежное, дышащее, но… Словно чуть-чуть застывшее: как портрет в старой рамке. — Что такое? — Голос Алисы вдруг тревожный. — Тебе плохо? Она тянется, будто хочет дотронуться до его лба, но сын делает шаг назад. Тихо, осторожно, уворачиваясь от тонких пальцев. — Всё в порядке, — голос кареглазого твёрд. — Просто… Дима на мгновение замолкает. И лишь смотрит на неё. Глаза матери чуть расширяются — в них удивление. Может, даже непонимание. И лёгкий страх. Ему это знакомо: в янтарном отражении он видит себя. И Теряеву… Становится жаль. Но не себя. Её. — Знаешь… — Начал русоволосый. Голос его всё ещё был тихим, с паузами. Сначала. Но затем — крепче. — Я… Я ведь так долго к этому шёл. К тебе. Искал, надеялся, даже когда говорил, что не ищу. Всё равно. Дима посмотрел в лицо Алисы и улыбнулся. Слабо. Почти по-детски. — Мне… Мне так не хватало тебя. Твоего взгляда, тепла, ответов на многие вопросы, что не покидают меня даже сейчас!.. Ведь твои отпечатки, твой шрифт я встречаю до сих пор. В созданиях, фотографиях, лицах знакомых… И собственном отражении. — Он запнулся. — И я рад, что нашёл. Правда. Я… Я и представить не мог, что смогу увидеть тебя вновь! Пауза. — Но… — Дима отвёл глаза. Плечи опустились. Голос стал тише. — Это всё было тогда. Когда я был ребёнком. Когда ты была жива. Я нуждался в тебе тогда. Но не сейчас. Алиса улыбается. Ободряюще. Но это уже не та улыбка. Не живая. Не дрожащая. Не с мелкими морщинками у глаз. Слишком правильная и гладкая, как у восковой куклы. — Но теперь я другой. Я стал кем-то ещё. Не лучше, не хуже, просто иным. И я… — Юноша вздохнул: глубоко, сжимая пальцы в кулаки. — Я не хочу оставаться. Не здесь. Не в этом. Потому что… Потому что у меня есть другое. Новое. Потому что кто-то ждёт меня. Кто-то верит в меня, надеется и полагается, ведёт и протягивает руку, идя плечом к плечу. Потому что… Я больше не хочу жить в прошлом. Я уже там был. Ничего нового я здесь не найду. — К чему ты клонишь? — Голос матери надломлен. Её зрачки темнеют, превращаясь в угольки, а солнце за окном зашло в тень. Он узнаёт этот пустой, беззубый взгляд. Но теперь не боится, а продолжает говорить. Тихо, плавно и ровно: — Ты фальшивка. Всего лишь мои воспоминания. Осколки прошлого, что кто-то сплёл с желаниями. Я жив, а ты — нет. У нас разные дороги. И им не суждено пересечься: ни в этот раз, ни когда либо ещё. — Ты так жесток, мой мальчик, так жесток, — запричитала сущность, шагнув и прислонив к его щеке холодную и скользкую ладонь. С неё сползала кожа, капала вода, а горло свитера намокло бардовым. — Не говори таких слов. Они больно ранят — разве ты не видишь? Мы должны быть вместе, как семья: ты, я, твой папа и Шарик. И никак иначе, — Алиса улыбнулась, обнажив ряд острых зубов. Едкий кислый запах уже разъедал лёгкие. Дима толкнул сущность, шагнул назад — половицы громко скрипнули, точно взвыв от боли. Но тут он ощутил тяжесть: рука коснулась пояса и напоролась на что-то. Рукоятку пистолета. И не абы какого — это не Димин гладкий, вычищенный до блеска револьвер, а что-то наспех заклеенное, спаянное и переделанное, усиленное в ловких хакерских руках. Беретта. И тут он слышит голос — два голоса: Я знаю…

…ты сделаешь правильный выбор.

И юноша решается. Он улыбнулся: тихо, прощающимся светом. — Я люблю тебя. Всегда буду. Но… Я тебя отпускаю. «Мать» замерла. Её лицо лишь на мгновение застыло, покрывшись тенью. Остались только зрачки: белые, сузившиеся. — Что ты сказал? — Я тебя отпускаю, — повторил кареглазый. — Ты — там. А я — здесь. Мне пора. Алиса шагнула. Быстро. Почти рывком. — Нет! Ты болен! Ты не понимаешь! Всё неправда! Они тебя обманули! Тебе некуда идти — ты уже пришёл! Ты уже дома! Голос сорвался. С хрипом. С искажением. Но Теряев ничего не ответил: просто развернулся, сделав шаг вперёд, навстречу окну. Как будто знал, что выход в той стороне. И тут лицо Алисы исказилось в край. Глаза стекленеют, губы разъезжаются в гримасу. Улыбка из нежной превращается в звериную. Щёки осунулись, лоб вспучился, а пластырь сорвался сам вместе с плотью. Из-за воротника вылезли провода. Изо рта — едва заметный дым. Как будто кто-то выдирал изнутри искры. — Вернись! — закричала она. — Слышишь?! Вернись ко мне! Ты МОЙ! И рванулась. Прямо на него. Но Дима не дрогнул. Ни шагу назад. Ни дрожи в пальцах. Он только опустил руку к бедру — и подцепил тяжесть. Ловко перезарядил и положил палец на курок. Парень поднял взгляд и в последний раз посмотрел в искажённое лицо матери, точь-в-точь списанное с его кошмаров. Но страха больше не было. Только лёгкость. Только ветер и прохлада, зовущие из штор. Он повернулся к окну. — Я тебя отпускаю. И выстрелил.       Вспышка. Белый свет. Всё исчезло. Всё — кроме лёгкости. Кроме свободы.

«Прости меня»

      Удар прогремел, словно что-то оборвалось — крик, треск, металлический хрип. Этот вязкий, режущий уши звук, так похожий на вдох, тонущий в воде. Дима моргнул, резко втянув воздух: он вернулся — вместе с выстрелом. Мир не взорвался: он просто исчез. Разом, без вспышки, без рвущейся плёнки. Всё: запахи, свет, тепло — отступило, точно на стекло резко наложили инверсию. Воздух сделался ржавым, тяжёлым и искажённым, под ногами — не доски, не камень, а алый ковролин, на языке — не запах выпечки, а кровь и железо. Рука, лежащая на горле Элис, дрогнула, а вторая, сжимавшая копию Беретты, бессильно опустилась. Юноша смотрел вперёд, где только что стояла Колибри. Она стояла посреди кабинета. Или точнее — дёргалась. Её тело, пробитое пулей, всё ещё пыталось сохранить вертикаль, хотя и срывалось с каждым мигом. Из груди — не кровь, а паутина проводов, тянущихся, как сухожилия. Маска треснула окончательно: теперь оба глаза были видны. Левый — провал. Правый — линза, залитая ошибкой. На месте выстрела чёрное пятно, горящее дымом. Она пошатнулась. Когти пытались потянуться вперёд — то ли к игроку, то ли к пистолету, — но не дотянулись. Искры пошли по шее. Тело дёрнулось в последний раз и наконец осело. Рухнуло, как тряпичная кукла, и завалилось вбок. — Кх… Д… Д-дим?.. Голос. Тихий. Реальный. Буквально под ним. Дима обернулся на Элис. Она всё ещё на полу, прислонившись к стене, в тени стола. Рука сжалась на шее, белый шум сочится по затылку, но глаза… Глаза ясны. Белые, усталые, мигающие на ошибку, но живые. Настоящие. Юноша выронил пистолет. — Элис… — Это его голос: полностью и без остатка. Девушка не ответила — только вдохнула, сглотнув кровь, и чуть кивнула. — Н… Нормально… Всё хорошо… Хрипло закашлявшись, она приподнялась. Парень тут же склонился, осторожно коснулся её щеки, как бы извиняясь за весь этот ужас, а она посмотрела прямо на него. Без страха. Без упрёка. Просто — живо. — Прости, — выдохнул Теряев. — Я… Я не смог… Сначала. — Смог, — улыбнулась проводник. — Главное — в конце. Пауза. Они дышали. Вместе. Не идеально, не ровно, но в такт.       И тут же, точно напоминание — дрожь. Пол под ногами застонал и вскочил, а лампа в потолке дёрнулась. Из-под стены, у одного из шкафов, потянулся влажный шипящий пар. Затем звук — будто кто-то медленно выкручивал кости. — Т-твою… — прошептала Элис, сев резче, чем нужно. — Вода. Она идёт. Дима поднял взгляд. Над дверью, той самой, через которую они сюда вошли, мигнул красный сигнал:

«ОПАСНОСТЬ: КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ НАПРЯЖЕНИЯ / ПЕРЕЛИВ ПЕРИМЕТРА».

— Нам надо уходить. Сейчас! — Игрок схватил гида за ладонь и вытянул наверх. И в этот момент откуда-то снизу донёсся глухой, тяжёлый удар, и всё покачнулось. Как будто не вода, а нечто живое рвалось наружу, и её ярость закипала прямо под их ногами. Странники сорвались с места и выскочили в коридор, где уже пахло горелым пластиком и чем-то влажным. Воздух с привкусом ржавчины и щёлочи, свет над головой мигает, с потолка бежит вода. Проскочив короткое плечо коридора, они свернули за угол — и, точно по памяти, выскочили к гермодвери. Огромная, светлая, обшитая сталью, с потёртым табло сбоку, она гудела тревожным светом, точно чувствовала приближение давления. Элис выхватила красную карту и бросила набегу: — Готов?! — Никогда! — выдохнул Дима, готовясь к худшему. Щелчок. Дисплей вспыхнул зелёным, и с коротким лязгом дверь дрогнула, уходя вниз. Тонкий металлический пролёт, ведущий к подземелью, раскрылся перед ними, точно пасть, и свет выхватывал лишь первые пять ступенек. Схватившись за руки, странники бросились вниз. Холодный сквозняк ударил в лицо, а внизу уже слышалось журчание. Нет, не журчание — это был сплошной гул. Давление, катящееся волной по пустым трубам. Элис выхватила блокнот, пролистала набело выдранные страницы — движение снизу вверх — и перед её лицом схема. — Нам нужно через три тоннеля! Дальше логический узел — там шлюз! — Надеюсь, он открыт… — Откроем! Или взорвём, — механик перескочила через одну ступеньку и прыгнула в темноту. Позади — ещё один грохот, гул и вибрация. Что-то ударилось о магистральный вентиль — трубы треснули. Ступени оборвались и под ногами зазвучал камень. Канализационный тоннель распахнулся резко, как зев. Массивный, из облитого зелёным кирпича. По стенам ползут толстые медные трубопроводы, над головой переплетения проводов, посередине — глючный поток, что двигался с мрачным упорством. По бокам — узкие бортики, не шире полуметра. Путники ринулись прямо по ним. Металл стен вибрировал. Гид проверяла карту, сверяясь по искрам на стенах — метки, оставленные прежними бригадами, будто шрамы на шкуре зверя. Влажность липла к вискам. Пар вздымался с каждого поворота. — Быстрее! — Крикнула механик, обернувшись назад: воды не было видно, но она ощущалась в спине. Будто за ними шёл чёрный зверь — не по туннелям, а сквозь трубы. Свернули. Первый тоннель. Бортик под ногами скользил, но Дима удержался. Элис оступилась — но игрок поймал. Ни слова — только короткое касание плеч. Снова бежать. Второй поворот. Здесь свет мигал: остатки аварийной подсветки, почти невидимые в пелене пара. Пахло болотом, горелым маслом, что-то падало сверху — и шлёпалось в воду. Она мигала кислотными цветами и липла к бортам, как какая-то слизь, так и пытаясь достать ног и уволочь за собой. Но странники упорно продолжали бежать сквозь жаркий пар и раскалённый металл, поставив на кон абсолютно всё. — Скоро… — прохрипела Элис, — ещё немного… Осталось два уровня и гермозаслонки! — Прорвёмся! И тут — удар. Где-то позади что-то прорвало — вода рванула, хлынула с верхних магистралей. Не как лавина: как разум, как месть. Трубопроводы над потолком начали сочиться: на стыках проступила ржаво-чёрная влага. Один из них не выдержал — из него вырвался пар, а за ним — струя, густая, вязкая и живая. — Скорее! — крикнул Дима, — Пути назад больше нет! Каналы над головой стонали. Всё пространство позади вибрировало от надвигающейся волны. Где-то сверху лопнуло уплотнение — и жидкость выстрелила из стены, хлестнула в тоннель, забрызгала карту и каменные борта. — Вон! — выкрикнула Элис. Впереди зиял переход, на перекладине которого горела надпись: «ОПАСНОСТЬ / ПРОТИВОПАВОДКОВЫЕ ЗАСЛОНКИ». Ниже — три гермозаслонки, поднятые, словно ждущие своего часа. А панель на той стороне справа от них — в мерцании, с клавишами, что тревожно мигали, но сигнал не проходил: система зависла. — Они не работают! — выкрикнул Дима, подбегая следом. — Почему не опускаются?! — Блокировка, — прошептала Элис. — они не могут: перегрузка. Но если принудительно… Она над чем-то думает, а через секунду будто включает второе дыхание: срывается с места с ещё большей скоростью и несётся вперёд. Она перепрыгивает поток воды, проносится мимо трубы, что тоже вот-вот даст трещину и пустит поток. На миг всё в глазах Димы меркнет — нет, только не просадка! Что творится с сигналом?! — но мир бросает его назад, также резко и неожиданно, и вот Элис добирается до крайней панели. А расстояние между ними — несколько десятков метров. Мгновение — механик целится на панель управления. Она считает вслух: раз. Два. Три. И тут их взгляды пересекаются: всего на мгновение, что внезапно растянулось для обоих. И Дима точно читает её мысли — он знает, что она задумала. Выстрел. Сноп искр. Панель взрывается жаром и гаснет, и в ту же секунду раздаётся вибрация. Систему разморозило! Первая заслонка дрогнула и начала сползать вниз, с истеричным воем старых моторов. Вторая — за ней. — Беги! — выкрикнула Элис Диме. Он уже мчался, но отставал, всё ещё оглядываясь назад: тоннель дрожал, вода пенилась за поворотом, превращаясь в кислотно-яркий вихрь, где-то обрушился потолочный свод. Крики труб, скрежет металла, гул напора… Он добрался до тоннеля. Первую створку проскочил на инерции. Вторую — нырком, почти ободрав плечо. А третья уже начала опускаться. Он не успевал. Дима собрал последние силы в кулак. Шаг — рывок — прыжок! Мгновение тянется как вечность. Падающее полотно заслонки. Каменная кромка. И вспышка. Треск воздуха, деформация картинки. На миг всё дрожит и расслаивается. Свет вырывается из-под сапог. Мерцание за спиной. Как будто что-то… Пролетело? Или пронеслось внутри? — Дим- ШшХЛАМ! Секунда. Мгновение. И — он проскользнул. В падении ударился спиной о бетон, соскользнул по борту и приземлился прямо перед Элис. Та вздрогнула, но не сказала ни слова — только схватила его за плечи и резко подняла. — Ты… — выдохнула она, дрожа. — Ты это сделал! Ты успел! — Почти распилило… БУМ! Вода врезается в первую дверь с яростью бури. Пространство дрожит. Слышен хруст, будто в стенах ломаются рёбра. Но заслонки держат. — Впрочем, рано пить шампанское! — Опомнился игрок. — Мы почти у цели! БУМ! — Первая дверь взорвалась от давления. Позади них — рёв, визг металла, стена воды ворвалась в тоннель, сминая всё на пути. Но до странников ей не добраться — их уже не было на бортике. Они бежали вниз, по скользкой наклонной платформе, к финальному отсеку. Но внезапно платформа оборвалась, закончившись обрывом, а кусок лестницы нашёлся на самом дне. Там же — терминал и последняя гермодверь. Та, что вела к выходу. Но чтобы её открыть — нужно спуститься. — Я успею… Я… — задыхалась Элис. Её пальцы дрожали и потянулись к сумке. Из глубины тоннеля доносился звук. Не рёв воды, нет. Гул. Колебания. Вторая дверь дала трещину. — У меня идея получше, — сказал Дима. — Что? Он обернулся, ловя её взгляд. В глазах не было страха. Только решимость. — Держись крепче. Такое ты мне не простишь. — Ч-чего?! Нет, объясни! Он схватил её. Прижал к себе и прыгнул: прямо в пустоту. — Нет-нет-нет, ты что твори-ишь?! Падение. Мир замер. Картинка рвётся: пропадают кадры, пространство вокруг плывёт, как в старом VHS. Цифровой хруст. Картинка дрожит, теряя фокус. Внезапная вспышка ослепила глаза — что-то тёплое резануло по плечам и резко потянуло вверх, прежде чем сомкнуться и быстрее пикировать вниз. Но даже так странники не сразу столкнулись с землёй: будто подхваченные ветром, они пролетели чуть дальше и только потом ударились о металл. И столкновение это было в разы мягче. Элис вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Они покатились по полу: по решётке, скользкой, мокрой и холодной, и ударились о боковую стену. А по металлу рассыпались перья. — Жива? — прохрипел Дима, приподнимаясь и убирая руки от головы механика — весь удар принял не её затылок, а его ладони. — Как ни странно… — Элис, всё ещё зажмурившись, коротко вдохнула. — Но ты ненормальный! — О, полностью согласен, ты тоже. Но обсудим позже! — Он помог встать и путники сорвались с места. Впереди — терминал: консоль, вмонтированная в пьедестал. Рядом с ней последняя, огромная гермодверь, ведущая в свободу, что открывается в стороны. Но она заперта: экран мигает красным. «Ожидание ключа допуска». Элис сорвала с пояса красную карту, протянула к щели. Терминал затрещал и мигнул на зелёный, нарисованный замочек открылся с короткой подписью «Подтверждено!». Щелчок — процесс пошёл. — Давай, давай… — Элис вжимала пальцы в панель. — Скорее! Но дверь медлительна: механизм скрипит, будто вспоминая, как двигаться, створки едва приподнимаются и ползут врозь. Слишком узко — ни пройти, ни проскочить. За ней уже проклёвывается синий свет: это выход! Это священный код! Кто бы мог подумать, что Дима будет рад экрану смерти?! Позади раздаётся хруст. Вторая заслонка трещит. Она не сдержится. — Мы не успеем! — Элис бросила взгляд на Диму. — Она откроется слишком медленно! Мы не проскочим! — Тогда… Тогда, тогда, тогда… — Он думает, и вдруг — лампочка над головой замыкается. Парень закатал рукав куртки и щёлкнул по экрану часов: их монитор вспыхнул и предложил три варианта: щит, пистолет и крест. Антивирус вместо прямоугольника, патроны вместо ножниц и Тотем Бессмертия. Клик — и два увесистых тотема падают на ладонь: чистые, золотые, с яркими зелёными камнями. Дима вкладывает один в ладонь механика, второй — сжимает сам — на всякий случай. — План простой: только щель станет больше, бросай Поинт. Потом — Тотем об пол, как в «LIMINAL LANDe». Остальное дело секунд. Проводник кивает, и сжимает губы, вытягивая сферу. БУМ! Третья заслонка прогнулась. Болты задрожали. Шторм идёт. Вода сминает пол, крошит тоннели, вгрызается в бетон. Раздаётся шум, схожий с воем из утробы огромного зверя. — Даю отсчёт. Готова? — Не совсем, но… — Кейдж сжала зубы. — Давай! — Раз. — Два… — ТРИ! ТР-РЕСК И ГРОХОТ! Поинт летит в проём: прямо туда — в спасительный свет, в улыбающуюся мордашку ошибки. Они разбивают Тотемы одновременно, и в ту же секунду — трещина по стеклу мира. Над ними взросла тень: глючная волна. И в следующий миг — нет ничего. Тишина. Не звенящая, не мёртвая, не живая. Никакая. Птицы не поют. Ветер не шумит. Но всё вокруг будто дышит. Сквозь выжженную белизну, сквозь сдавленный звук — пространство вспыхивает, а из разорванной точки выпадают две тени. Падают с огромной высоты. БАХ! Глухой, короткий удар. Нос защекотал запах леса, хвои и подгнивших листьев. Мозг вновь забил тревогу, когда понимает, что тело опять куда-то проваливается, а если точнее, катится. Мир в очередной раз пошёл кругом в и так мутной голове, но сил сопротивляться уже не было. А потому Дима просто позволил этому случиться — перекат, мягкий скат по мху, по сухой хвое, по осенним лиственным клочкам, а затем ещё один удар — уже о твёрдую кору. Они врезались прямо в столетнее дерево. И наконец — тишина. Сердце безумно колотится, грозясь выскочить из груди, ноги колит изнутри, пока кости забиваются ватой, а по лицу бежит пот. Но всё закончилось: всё остановилось. Вода осталась там и больше никого не сможет достать. Ржавая хвоя. Оранжевые листья. Пепельно-жёлтая корневая труха. От удара с ветки осыпаются листья. Они слетают на головы, плечи и одежду, закрывают глаза и носы, а позади, по всей дуге падения лежат золотые перья. Мелкие, сияющие — как след от сбоя. Как призрачный шлейф. — Чё-ёёрт… — выдохнул Дима. — Мы… — Живы, — прохрипела Элис, не поднимая головы с земли. Ладно, пусть полежит — за сегодня на девушку и так свалилась куча бед и проблем. Странник приподнялся и осмотрел себя: его тело и одежду полностью окутывала ярко-зелёная подсветка, точно контур, нанесённый в редакторе. Он взглянул на Элис и увидел тот же результат: схожую обводку, чуть сияющую в полумраке, а вместо белого глаза — глючащий зелёный. Никакой боли, звона или хруста после падения не было: весь урон взяли на себя Тотемы. Впрочем, через пару минут их зелёная магия исчезла, точно кто-то взмахнул волшебной палочкой или щёлкнул пальцем. Они лежат рядом. В щеках щепки, на лбах, ссадины, а в волосах запутались листья. Дима огляделся. Кажется, странники рухнули прямо на какую-то опушку: повсюду стоят одинаковые, точно под копирку деревья с длинными тёмными стволами и ярко-рыжей кроной. Абсолютно всё: пихты, берёзы, лиственницы и сосны — имели рыжеватый, тёплый оттенок, а о зелени никакой речи и не шло. Значит, вот как выглядит Ржавый лес, да? — Ты как, Док? Всё в порядке? — Парень перевёл взгляд на механика, когда та приподнялась. На её лицо рухнула тень. Пальцы впечатались в землю, выворачивая грунт. — Т-ты… ТЫ NДИ0Т! — Она набросилась на друга, припечатывая к земле. — ТЫ! даже не сказал! Ни слова! Ни взгляда! Ни намёка! Она сидела у тебя в голове, долбила тебе череп — и ты! Ничего! Не сказал! Просто смолчал! Почему ты даже не попытался сказать, что тебе плохо?! Что она мучает тебя ещё с чёртовой столовой, что затронула самое ценное, что… Просто манипулировала тобой?! Я думала, тебе стало плохо от останков, а не… А не… — Её руки сжимаются в кулаки, прежде чем выбрать ствол как жертву удара. — Стой-стой-стой, Элис, успокойся! Всё-всё-всё, держи себя в руках! Ты же не в себе! — Успокоиться? О, я-то ещё как спокойна. Я-то ещё как в себе! — Она схватила игрока за плечи и затрясла. — А теперь слушай сюда: а если бы ты нажал на курок?! А если бы мы убились в этой драной шахте?! А если не успели и нас погребло под водой?! Что тогда?! Она вскидывает кулак, но удар не доходит: Дима спокойно ловит её руку в миллиметре от лица. — Я— — Завались! — Рычит она, вырвав руку. — Я тебя за это закопаю живьём! Как побежал прямо на волокно, как скинул меня в шахту, как чуть не угробил револьвером и не остался за дверьми! Обо мне ты вообще подумал?! — Её голос дрожит и ломается. Проводник шумно и судорожно вздыхает и продолжает с тем же жаром: — Т-с-Č… Так и знала, что все игроки — самовлюблённые ублюдки. Вам нет никакого дела до тех, кто рядом с вами! Вам плевать, что будет, если они останутся без вас! Вам плевать, если они останутся! Совсем… Одни… Едкое пламя ярости постепенно затухало, но ему на смену пришла горечь. Механик стискивает зубы, зарываясь в собственные волосы, чуть не выдирая их с корнем: — Я… Я-я думала, ты сильный… Я думала, ты справишься, как я! Но когда увидела твои глаза… Там не было тебя! Там не было ничего… Только приказ. Слова рвутся сквозь слёзы. — Я… Я даже не знала, что и думать. Не было и мысли, что она повлияет на тебя ТАК сильно! Думала, что если мне под силу сопротивляться, то и тебе… Прости. Прости. — Всё нормально, — юноша вздохнул и притянул механика ближе. Элис вцепляется в коричневую куртку, как в спасательный буй, и вдруг — стискивает слишком сильно. Боль резко полоснула под лопаткой, точно под кожу вогнали осколок, и Оскар вскрикнул. — Ох… — Она отскакивает почти в панике. — П-прости! Я переборщила? Извини, с-C0всĒм— — Элис. Элис, — юноша её перебил, — всё нормально, правда. Мне не в первой получать по рёбрам, так что от одной вмятинки я не тресну. Иначе давно бы рассыпался после всех наших побегушек и твоих гениальных маршрутов. — Хех… Твоя правда, — девушка торопливо утирает слёзы кулаком, несмело улыбаясь. Не раздумывая, он притягивает её назад: уверенно и крепко припечатывая к себе. Механик замирает, будто внутри неё разом оборвали провода, подселив вместо них крохотное солнце. Она даже перестаёт дышать — не от страха, скорее по привычке ожидая, что за боль обязательно прилетит следом. — Не боись. Всё хорошо, — произнёс кареглазый. — Я в порядке, ты в порядке… И это всё, что сейчас имеет значение. Он позволил ей вцепиться в себя — пальцами, подбородком, запутавшимся в складках шарфа. Он чувствовал, как гид дрожит — не как в бою, когда на нервах, а совсем по-другому. Глубоко, изнутри. Как будто ей холодно, но не телу — а где-то под рёбрами, в сердце, которое треснуло, а теперь не знало, как снова завестись. Он медленно, почти нерешительно поднял руки. Одной — коснулся её макушки. Другой — провёл по спине, осторожно, чтобы не спугнуть. А потом просто обнял крепче: так, как давно хотел. Не ради защиты, не ради укора, не потому что так надо. А просто… Потому что она была здесь. И он был рядом. И потому что если не сейчас, то, возможно, уже никогда. Элис не сопротивлялась. Только ещё крепче уткнулась в юношу, пряча лицо в ворот куртки. Глючные слёзы жгли ему кожу сквозь ткань, а её пальцы, длинные, жёсткие, в прочных бинтах, предательски дрожали, впиваясь в куртку на спине, точно боялись, что если отпустят, друг снова исчезнет. — Прости, — произнёс наконец игрок, едва касаясь губами её виска. Он легонько гладил механика по голове, зарываясь пальцами в тёмные волосы: сухие, ломкие, давно не видевшие ухода, но ставшие такими знакомыми. К прядям прилипли нити паутины, сорванные с мёртвой ели. Дима смахнул их — бережно, как сбивал бы пыль с книги, давно хранимой в рюкзаке. Он вытягивал впившиеся в пучок иголки, смахивал листы, застрявшие меж локонов, и всё продолжал говорить и гладить: — Прости, что заставил беспокоиться. Я ведь… Я ведь даже не допёр, что мне мозги полощут. Думал, это моя болезнь, что снова пора пилюли глотать и на боковую. Здесь время летит так быстро… Не замечаешь, как проходит несколько дней. А с тобой так тем более. Что ни день — то новая дыра, — Дима усмехнулся. — Прости. Я… Тоже прилично нарубила дров, — отвечает проводник, боясь поднять взгляд. Её голос уже не дрожит и не скачет, но теперь звучит устало и вымученно. Эта погоня и весь стресс, взвалившийся на её плечи, тяжким грузом рухнули на голову проводника, а отсутствие сна ещё с Торгового Центра морально её добивало, придавливая к земле. Она едва могла дышать: и всё, что оставалось, на что девушка ещё надеялась — тепло. Вера, что хоть сейчас, пусть ненадолго, но мигрень уйдёт, и станет легче. — Я ведь… Правда думала, что потеряю тебя. Думала… Нажмёшь. И всё. Меня больше не будет. И тебя… Тоже. Дима гладит её по спине. Медленно, неторопливо, поправляя сползшую мантию. — Но ведь ты мне доверилась. Несмотря ни на что, отдела Беретту. Механик вздрагивает, их взоры пересекаются. — Что ты видел? — М… Сложно сказать. Когда оказался в ловушке, то был… Без всего. Ни тебе оружия, ни фонаря. Я даже не помнил, как там оказался, штиль сплошной! И голос этот… «Останься». И мне хотелось, правда хотелось!.. Поддаться и просто… Бросить. Прекратить игру. Элис отстранилась — совсем немного, только чтобы вновь посмотреть в глаза. Яркие, сверкнувшие огнём, несмотря на то, что над головой — пасмурная пелена. — Но потом… Я почувствовал тяжесть на поясе. Сквозь галлюцинацию и сон, я… — Парень заглянул ей в лицо. Так неуверенно, с сомнением, точно не зная, продолжать или нет. Но всё-таки он решился, набрав побольше воздуха в грудь: — я получил Беретту. Твою. В тот миг уже примерно понял, что к чему и… Выстрелил. Но если бы не ты… Клянусь, я бы вряд ли вышел из гипноза. Вряд ли бы хоть что-то смог сделать против них. Кейдж слушала друга внимательно и неотрывно. Её уже не интересовало тёмное небо, лес, местные обитатели, сломанная нога и ноющие виски. Взгляд приковало, а всё остальное стёрлось грубым ластиком — ненужное, мешающее. — Она поставила меня перед выбором: семья или пустошь. Думала, поведусь на что-то близкое… И ведь почти сработало. Я давно не видел таких реальных симуляций от машины… Но всё-таки болванка просчиталась в одном: я уже сделал выбор. И сделал его давно. Ещё когда согласился на нашу сделку до Нулевых, по сути, от всего отказался и попёрся за тобой. Тогда мне казалось, что всё просто: дойти из точки «А» в точку «Б», забрать письмо, а потом забыть и про тебя, и про Яму к чёртовой матери. Как про дурной сон. Но… Я втягивался. Сначала Яма казалась мне просто свалкой. Огромной кучей мусора, слепленной из чужого дерьма, старых вещей и того, что все остальные давно выбросили, но потом… Мне она даже начала нравиться. Город Н и его острова, бесконечный ТЦ с аквариумом, Игровая и её метро… Ты показала мне другую сторону Дна. Доказала, что даже свалка может состоять далеко не из хлама. И если честно… После всего, что я узнал о Дельте, после того, что видел своими глазами, после Сашки, Куба и всей этой херни — я не уверен, что смог бы просто вернуться назад. Будто ничего не было. Слова спокойные, простые и лёгкие, но как удар в грудь. С лица Димы незаметно сползли любые намёки на улыбку, хотя взгляд оставался таким же добродушным и спокойным. Юноша будто задумался над чем-то ещё, о чём можно рассказать, отводя взгляд прочь. Ему больше не хотелось молчать: кажется, что если он это сделает, то такого момента больше не повторится! И в чём-то косвенно Теряев был прав. Но точно не в том, что холодный белый взгляд, всегда чуткий, сдержанный и ровный, будет жечь. Ведь сейчас он дрожал, точно треснувший лёд. — Всё, что я знал, осталось там, вместе с ними. И возвращаться мне теперь некуда. Остаётся только шагать дальше: Бороться за что-то, что я ещё профессионально не проиграл. И ведь раньше, когда Куб был со мной, я думал, что с пути можно сойти — переиграть, откатиться, — но здесь, — Теряев кивнул на рыжеющий лес, — всё, что умерло, остаётся умершим. Здесь нет «рестарта». Только «далее». И в жизни тоже. Но… Неужели ты правда решила, что между дорогой и грудой старых камней я выберу руины? Что после всего просто вырву себе глаза и сделаю вид, будто не было ни игры, ни нашего пути, ни тебя? Элис выдержала долгую паузу, перебирая его слова по одному и будто не зная, куда их теперь деть. В её взгляде мелькнуло что-то растерянное, почти болезненное: — Ты сейчас это серьёзно? После всего, что здесь произошло… Ты всё равно не жалеешь? — Колючка. — Хотя да, о чём это я, — она продолжила и усмехнулась. — У тебя отвратительный вкус на жизненные выборы. — Ага. Особенно на проводников, — игрок закатил глаза и положил ладони на её плечи. — А теперь давай по чесноку. — Давай. — Я—… Блин. — О, всё. Извини, извини. — Да помолчи ты секунду. Дай пару слов связать. Она вскинула руки в капитуляции, и Дима шумно выдохнул, собираясь с мыслями. — Ты мне жизнь спасала столько раз, что я уже сбился со счёта. И я это не забуду. Вообще. Хоть бей по башке, хоть память стирай. Мой мир после всей этой истории с письмом перевернулся и попробовал встать обратно, превратившись в бардак, но ты… Ты единственная стабильная вещь в нём, которая ещё держится за пол, не падая мне на голову! Ты даёшь ориентир и якорь, за который я могу зацепиться и устоять. Ты отличный проводник, друг, каких днём с огнём не сыскать, надёжный боец и превосходный инженер! Правда, есть столько вещей, в чём ты хороша, и даже несмотря на палки в колёсах, ты делаешь это! Ты очень ценна для меня, Эл. Я не жалею ни об одном из своих выборов, сделанных во время путешествия. У меня в целом есть мало вещей, за которые я бы вообще держался, но-о… — Кареглазый неловко смеётся, почесав затылок. — Ты — одна из них. Потому что ни одна машина не может создать тебя, а ни одно ядро — придумать. Ты не результат чьей-то сборки, Эл. Ты — случайность. Ты — это просто ты. И у меня даже мысли не было тебя бросать. Мы ведь команда. Дима вновь посмотрел в её лицо: измученное, злое, с пятнами слёз и ссадинами на щеке. И всё равно — самое настоящее. Такое, которое не спутаешь ни с кем и ни с чем. Потом он выдохнул, уронил голову на чужое плечо и на секунду позволил себе не думать ни о чём. Просто быть. И вдыхать знакомый запах сырости, металла и дождя. Элис ухмыльнулась: кажется, её глаза вот-вот закроются, и она рухнет прямо на траву вместе с напарником и уснёт крепким сном. А может и вечным. Ведь адреналин успел выветриться вместе со злобой и горечью, а вот сломанная нога и расшибленный затылок — нет. — Ну ты и придурок… — Тихо выдохнула проводник, перебирая пальцами его растрёпанные волосы. Дима хмыкнул: — Поздно жаловаться. Ты сама со мной связалась. Так что терпи, я твой напарник долгосрочный. — Это угроза? — Констатация. — М-м, тогда у меня плохие новости: ты мне уже в печёнках сидишь. — С вентиляции, так полагаю? Она всё-таки фыркнула. Где-то вдалеке пронёсся ржавый скрип — словно старое дерево провалилось, освободив путь. Но ей было на это всё равно. Хотелось одного: спать… И обезбола… Но механик собирает горстки сил в кучу и произносит: совсем тихо, точно никто не должен был слышать её. — И в вентиляции… Тоже. Но Оскар услышал. И этот ответ заставил разлиться теплу по лицу и ушам: такому лёгкому, едва жгучему, точно от зажигалки, зажжённой в рвущую пургу. Но теперь она не казалась режущей щёки и сковывающей льдом: ветер утих, а крупные снежинки едва присыпали макушку, оседали на плечи, обнимая со спины, пока над головой прояснился небосвод. И в нём кареглазый увидел синие звёзды. Такие далёкие, но столь яркие, раз их свет пробился сюда, в такую глушь… Лицо трогает едва заметная улыбка. Он вновь поглаживает тёмную макушку, позволив объятиям немножко затянуться. Ещё немного. Совсем чуть-чуть… — Ну что… По бутерам и чаю? Элис фыркнула куда-то в плечо. — После того, как ты чуть не сдох? — Вообще-то мы заслужили. — После всего тебя волнуют только бутеры? — Меня сейчас вообще всё волнует. Особенно еда. — Вот теперь точно понимаю, насколько всё плохо… Юноша коротко хмыкнул, закатив глаза и выгнув бровь: — Ну так что? Элис помолчала секунду. — Как пожелаешь. Дай только пять минут… — Идёт. — И плед. — Будет тебе плед. — И острое. — Ты пугаешь меня своими вкусовыми предпочтениями… — Поздняк боржоми пить: тебе уже ничего не поможет. — Понял.