Не-жизнь

Истребитель не сказал ничего нового, но после разговора с ним чувствовал я себя отвратительно. Будто поднялась температура и на глаза надели кривые очки. От вида празднующих агентов, от ярких цветов и от шума подступала тошнота. Знакомые глаза, незнакомые глаза, мёртвые глаза… Наученные прятать душу за замком, и от этого их смех и улыбки — ужасны. Здесь мне и место. Здесь, но я не хочу быть поглощенным им и памятью. Я так долго держался. Так долго не касался этого. Но здесь эхо шепчет мне в уши… «Я никогда не сдамся! Я дал клятву!» — Лучше бы ты сдался, глупый… Все равно был предателем. Одна клятва… Дядиной жизни не стоила. — Дядю уже не вернуть. — Ничем не вернуть. — Но он хотел!.. — Чтобы я это бросил. — Это он сказал Истребителю! Истребителю, не тебе! — Умирая… — А ты и рад!.. Пока они продолжают тащить с улиц таких, как мы с Семеном! Я резко закрыл глаза. Семена что-то не видно. Да и детей тоже. Впрочем, нас не приглашали во время учёбы. — А вот и нет! — Полин голос был почти неузнаваем сквозь пирожное. Почти… — Ярослав!.. — Девушка, пришли — так ешьте молча… — я помнил и этот голос, но не помнил его обладателя вовсе… — Поля, — предпочитая игнорировать всех посторонних, я подошёл к жене так, как если бы она была давно мной не виденной драгоценной знакомой. И притянул её к себе. — Поля, дорогая, я ужасно устал. Пойдём отсюда, — иначе я сделаю что-нибудь. Что-нибудь, о чем будут жалеть ещё десять лет. — Но это только начало праздника!.. — протянула она словно капризный ребёнок и… вывернулась, будто была кошкой, которой совсем надоело сидеть на руках. Несколько секунд. Несколько очень долгих секунд. Затем все встало на места. Действительно. Действительно, ведь за этим она сюда и стремилась. И действительно, к чему мне ей мешать? — Хорошо, дорогая, — медленно сказал я. — Веселись. Встретимся снаружи, — жалеть агентов совершенно ни к чему. Кто-то из них сам навлек на всех остальных это бедствие. Но уже поворачивая к выходу, я столкнулся глазами… С именниником. И остановился, спрашивая только взглядом, есть ли мне смысл подходить или уж не портить веселье, и мирно исчезнуть?.. Навсегда отсюда исчезнуть, как бы ни была приятна мысль о том, как моё присутствие беспокоит директора. Он, видимо, прекрасно поняв вопрос, загадочно прищурился. Если я правильно помню, это должно было значить, что я волен уходить, но потом не должен жаловаться, что пропустил всё самое интересное. Я вздохнул, понимая, что мне-то как раз терять нечего, и неспешно, будто бы даже не имея никакой цели, приблизился к нему. — Вижу, вас ещё не застрелили. Поздравляю. — Взаимно, — он расплылся в улыбке, явно приняв это за настоящий комплимент, иронично или всерьёз… — Но Вы будто не очень-то этому рады… — Нет, почему же? Я догадываюсь, что без вас академия начнёт наглеть и выползать за пределы города, — разговаривать с ним так, как с Истребителем, было бы совершенно невозможно. А кроме того, незачем. — К сожалению, для такого нам пока не хватает мощностей… — Кибер наигранно вздохнул. — И кадров вроде вас. Вынужден признать, со времён Вашего студенчества подобных мне не попадалось… — Поздравляю ещё раз, — холодно ответил я. — Иначе вас бы точно застрелили. — Но зато какой бы получился агент… — ностальгически протянул он, закусывая шампанское шоколадкой. Их ещё можно есть в его возрасте?.. Единственное, что мне пришло в голову в этот миг, это что муж и жена… И я сказал: — Вижу, вы с Истребителем заключили брак. Он сказал мне тоже самое. — О… — теперь он как будто смутился по-настоящему, но при том вовсе не растерялся, — Ты — чересчур яркая фигура, чтобы не жалеть о такой возможности. А мы, пожалуй, тянули с объявлением слишком долго… — Вы это всерьёз говорите? — все-таки не удержавшись, выплюнул я. — Почти, — Кибер посерьёзнел лишь на миг, прежде чем вновь продемонстрировать свою лисью улыбку. — Людям, которым повезло заполучить власть, не так часто дают в комплект мозги, чтобы не сожалеть о человеке с мозгами, не желающем иметь с властью дело. — Вы путаете. Но в этом ничего страшного нет. Я бы, конечно, принял все то, чего дядя не успел объяснить. Но он не успел. — Я не хотел иметь дело только с бессердечными похитителями. — Я тоже, — как ни в чём не бывало пожал плечами Кибер. — Мы обсуждаем набор с шестнадцати, хотя директор и волнуется, что это что-то вроде балета… — Балет «Танец с граблями», знаменитое произведение Скотам Жнецетуряна… Кибер мрачно хмыкнул и очередной бакал шампанского выпил залпом. — Ходят слухи, что его дух до сих пор блуждает по закрытым уровням и пугает работников архива, влезших куда не следует. Достойный напарник моему духу, гуляющему скорее наверху. Жнец, прежний директор, страшная сказка… И свод страшных указаний глубоко в столе Истребителя. Когда-то я думал, что он действительно может их исполнить. — Таким покой не положен, а вам полезно, для бодрости духа. Наверное, скучно живёте. — Последнее время полиция сделалась больно расторопной… — проворчал Кибер, прикидывая, видимо, какого цвета мороженое будет смотреться в шампанском эффектнее. — Может, время пришло? — Академия явно отжила свое... А я отвернулся, хотя все это извращение было мне безразлично. Я сам не заметил того, как ушёл от Кибера, или как Кибер отошёл от меня. Что-то короткое, похожее на блик, зачем-то привлекло меня. Я поднял взгляд и улыбка исказила моё лицо. Поздно уходить. Поздно звать на помощь. Поздно думать о том, чем этот глупый праздник закончится для меня. Там, наверху, на уровне второго этажа, за стеклянной стеной… Я с трудом сдержал смех. Я же говорил, я же знал! Я говорил ей, что нужно идти! Но теперь уже поздно! Во всем, во всем мне остались одни только глаза. Это был дядя. Его лицо, белое, призрачное, искаженное. Его руки, тонкие, цепкие, ударяющие по стеклу. Дядя, дядя! Я шагнул к нему, не глядя перед собой, и едва не упал, и лишь на миг оторвал взгляд… И больше дяди там не было. Он исчез, и только стекло издевательски блестело пустотой, отражая свет ламп. Дядя… Куда же ты, дядя?.. Вернись. Вернись, я прошу тебя. Вернись, и я снова сойду с ума, снова буду прежним, снова буду опасным, снова буду тем, кто не сдаётся и не останавливается. Вернись… — Он не вернётся. Он не вернётся, ты не заслужил! — вместо дяди в том стекле я видел теперь свои собственные злые глаза. — Как ты мог поверить, что дядя меня оставит?! Как ты мог решить, что мы будем с ним порознь?! Нет! Теперь мы вечно будем здесь, пугать агентов и мучать Истребителя! А ты — уходи. Уходить. Все верно. Надо уходить. Все так логично и так правильно, что опускаются руки. Верно. Дядя не бросил меня, и я не оставил его. Моя душа запрета рядом с его душой. А оболочка осталась, зачем-то… Ходить по Земле и притворяться человеком. Я долго стоял, вглядываясь в зеркальную пустоту, силясь уловить в ней хотя бы одно движение. Ничего. Если кто-то говорил что-то, я не слышал. Если кто-то был рядом, я не видел. В голове стучало. Если я всего лишь оболочка, если моя душа — с дядей, тогда зачем же все это тянуть? Зачем я остаюсь и чего жду?.. То, о чем дядя меня просил вовсе неисполнимо. Неисполнимо. Нет. Надо уходить. Надо уходить. Я дошёл до стола и стянул с него первое, что попало в руки. И ещё второе. Мне нельзя пить. Мне теперь уже можно все. Ведь дядя именно это хотел мне сказать, именно потому явился, верно? Надо уходить. Но я чувствую, как вокруг моей груди обвиваются скользкие, крепкие стебли. Они оплетают меня, они тянут вниз, и я не могу дышать. Я не могу. Я не дышу. Я задыхаюсь… Дядя… Нет, нет. Кто угодно! Помогите! Помогите!.. Никто не поможет. Никто не помогает предателям. Я попытался, я повернулся, право-лево, и все плыло, и стебли ужасной памяти только крепче схватили меня. Я потянулся и… Не поверил. У выхода вспыхнули путеводной звездой рыжие волосы, и раздался крик, и… Растяпкин чуть не поехал носом по лестнице. Но устоял и через миг мы уже в полном недоумении смотрели в глаза друг другу. Я подошёл, почти подбежал к нему, но ощущал это, как попытку бежать во сне. Секунды. Или больше. — Слава, это ты?.. Не знаю. Наверное, Мэри N. Я рассмеялся, сардонически. Уже не мог держать этого внутри. А Растяпкин до смешного был все тот же. Растрепанный. И костюм ему совсем не к лицу, да ещё зелёный, да ещё как попало висящий! Растяпкин… Все ещё Растяпкин. — Давай выйдем. — Но… Я только пришёл… — Не бойся, никто и не заметит, — я заставил его забрать второй стакан и тут же, освободившейся рукой потянул его обратно, к выходу. Мне нужно вырваться. Выбраться. Нужно спастись. И пусть он станет спасательным кругом, раз уж так хотел быть героем. Воздух и зелень показались мне едва ли не чудом и я снова рассмеялся, увлекая Растяпкина все дальше, к невысокой ограде мирного, тёмного парка. И тут же поставив стаканчик на широкий бортик, я повернулся к Семёну. Лишь теперь заметил, каким он стал высоким. Почти внушительным, если бы не беспомощный и смущенный вид. — Всё живёшь на тринадцатой улице, а? — спросил я. — Нет… — растерялся он, моргая слишком часто. — Мы не на улице, мы ведь… — Ты что! Я же злодей, — я же шучу. Но шутить я толком никогда не умел. Вот издеваться — да. — Я про твой вид. И про опоздание. — А-а… — Наклонись, хоть галстук поправлю, — я потянул его за этот самый галстук сам. — Не женат ты, значит. — Нет, — согласился Семён. Слишком уж он покорный. Совсем перестал меня бояться. — То-то я смотрю, Женя такая злая. — Женя?.. — повторил он, как-то вяло, будто даже не мог толком вспомнить, о ком речь. — Но мы никогда не были… Наверное то, что я помню, было лишь следствием взросления в Академии. Отрезанные от сверстников, мы оба набросились на первых милых встречных, оказавшись за пределами классов и общежития. И оба не смогли задержаться с такими людьми надолго. — Другой кто-нибудь? — я и сам не знал, зачем мне это у него выпытывать. Впрочем, лишь для того, чтобы говорить. Говорить, не касаясь ничего болезненного. Чтобы Растяпкин, хотя бы Растяпкин был уверен, что я тот же самый. — Да… Вроде, нет… — Неужели, тебе никто не нравится? — Не знаю… — он совсем смутился, и потому я всмотрелся в него. Такой он был… Знакомый. Почти домашний, почти родной. Мягкие черты лица, и веснушки рассыпанные… Как все, что могло бы рассыпаться, попав в его руки. Все то время, что мы сражались, мы ненавидели друг друга, несомненно. Я не любил его и те шесть лет, что рос рядом. Но сейчас, сейчас он вдруг показался мне… И я шагнул к нему, улыбаясь безумно, как прежде. Прикрыв глаза, наблюдая за его лицом сквозь ресницы, я обнял его за пояс. — А я, Растяпкин? Я тебе нравлюсь? Он весь залился краской, глядя на меня во все глаза. Я потянулся вверх, и, соскользнув, моя рука коснулась холодного… Верно, агенты не ходят невооружёнными. — Сла… Слава, ты что?.. — Я… — останови меня. Спаси меня. Помоги. — Помню, как ты смотрел на меня, пока мы учились… — Но… У тебя ведь жена… — он попытался отвести взгляд, а я шагнул ещё ближе. Мы почти соприкасались. Останови меня. Поймай за руку. И кричи. Кричи. — А мы ей не скажем, — прошептал я. — Н… Но… Истребитель… что скажет Истребитель?.. — С каких пор это его дело? — я почти рассмеялся. И теперь потянул его к себе, потому что не достал бы. Истребитель постарел, но Истребитель все ещё единственный идеал в этой наивной рыжей голове?.. — Не зна… Не надо, Слава! — и все-таки, Семён меня отпихнул. Но больше ничего, и замер, смущенный до предела. Я вздохнул и дёрнул плечами. Не заметил. Не поймал. — Ладно тебе, я шучу. — Шутишь?.. — Ну… Некоторое время мы молчали. И я все-таки поднял стаканчик, чтобы сделать глоток. И удивился тому, как тепло и приятно… — Слава… Можно тебя спросить? — вдруг тихо выдохнул Растяпкин. Что, как и Истребитель хочет знать, зачем я пришёл? Для него я придумаю более весёлый ответ. — Спрашивай. — Просто я боюсь, что ты расстроишься. Значит, о дяде? Я отвернулся на деревья. Что ж, я ведь уже встретил дядю, он здесь. А Семёну ни к чему мысль, что я стал слабее с тех пор, как он меня знал. — Переживу. Он помедлил, нервно вздыхая. — Почему тебя и Арнольда забрала одна и та же женщина? Почему вас ей отдали? Она… Совсем не следила за тобой. Вот что. Не про дядю, но про время после его гибели. Почти сразу после. Впрочем, я потерял тогда столько дней, что не уверен. — Значит, это был ты, Растяпкин, — вместо ответа произнёс я. — Что? — Это ты вывел меня из нашего с дядей убежища, — это ты не позволил мне умереть тогда. А сейчас?.. — Я. А ты не помнишь? — мягко и растерянно спросил он. — У тебя глаза были открыты. Но ты бредил, и был весь горячий. — С тех пор ничего не изменилось, — фыркнул я. — А? — Говорю, я все такой же горячий, — снова к нему повернувшись, усмехнулся я. Но он почему-то не отреагировал. Вернее, не так, как стоило. Не улыбнулся. А очень серьёзно склонился и прижал ладонь к моему лбу. — Правда, горячий. Болеешь?.. Ну не скажу же я ему, что это от нервов? А больше не от чего. Не думал, правда, что ощущение окажется правдивым. И что один лишь визит так сильно на меня повлияет. Я криво улыбнулся и отстранил его ладонь. — Нет, это просто мой злобный план: пронести в Академию вирус прямо на себе. Семен рассмеялся, но как-то почти грустно, а затем выдохнул, опустив плечи: — Мне тебя не хватало. Странно. И в то же время, я как будто не удивился. И мне тоже не хватало его, может быть, как кусочка действительно счастливых времен. — Я не сделал для тебя ничего хорошего, — все-таки качая головой, отозвался я. Впрочем, я сделал для него многое: показал, что не всем можно доверять, что не каждый, кем ты восхищаешься, действительно хороший человек, позволил поучаствовать в больших событиях не с задних рядов, и, в конце концов, многие наши действия с дядей привели его к встрече с родителями. Просто это не было моими намерениями, и за это нельзя меня благодарить. Но Семён в самом деле все ещё Семён. — А та женщина — это была госпожа Тэ. Наша мать. — Чья, «наша»? — Моя. И Нольди. — То есть?.. — Да, она у нас оказалась одна на двоих, — кивнул я. — Вы… Близнецы? — он, казалось, ещё не успел осознать мысль до конца. Когда все выяснилось, мне признать было тоже непросто, но времени мне не дали. Это был такой скандал… И виноватым, конечно, был назначен я. И даже верил, что так оно и есть. К счастью, скоро я действительно заслужил все то, что от неё услышал… Хотя тогда мне было по-настоящему стыдно. — Нет. Она только родила меня, и я так сильно ей не понравился, что она сразу ушла за вторым. Поверь, если бы ты знал эту женщину, ты бы не удивлялся, что оба её сына — злодеи. — Почему же тогда тебя ей отдали? — повторил Семён, совсем потерянно. — Потому что Академия, Растяпкин, это шарашкина контора, а мы с тобой этого не понимали, только потому что были детьми, — они даже не знали, что Нольди её сын. Странно, что они вообще её нашли. И, конечно, она бы не пришла, если бы Нольди здесь не было. — Да и некому было больше. Николая Леонидовича в Африке скосило лихорадкой незадолго до. Я сказал это равнодушно, потому что, в общем, с тех пор, как не стало дяди, меня в самом деле мало что волновало. Но лицо Семена сделалось таким беспомощно-грустным, что я твёрдо решил скорее уйти от этой темы. — Теперь моя очередь. Признавайся, кто твой новый заклятый враг? Кто бы он ни был, я уже ревную, так и знай! Не сработало. Вернее, Растяпкин отвлёкся, конечно, но не увлёкся. Пожал плечами и ответил, удивлённо: — Да нет у меня больше заклятых врагов. Я почти даже возмутился. — А как же ты живёшь? Может, мне вернуться, а? — в самом деле, если я вернусь, это будет ещё один способ. В сражении с Семёном это было бы почти приятно. Радостно. Ярко. — Не надо! Ты живёшь очень хорошей жизнью, и я не хочу… Тем более, по-моему, это скучно, — простодушно выдохнул Растяпкин. — Гоняться каждый раз за одним и тем же, как в детском мультфильме. И никакой детективной работы. Он произнес это светло, легко, беспечно, как шутку. Но я услышал это как приговор, и снова отвернулся к стаканчику с алкоголем. Ну да. Да. Семён может скучать, может быть добрым и милым, но он не может мне помочь. У него не хватит на это даже и ума, а кроме того, зачем? Зачем? Похоже, я не нужен ему, ни в каком качестве. Лишь как память о детстве. С этим и фотография справится. Надо будет отправить ему, прежде, чем… Нет. Нет. — Ну а зачем тогда ты меня позвал? — Я? — О, не притворяйся, — я мрачно улыбнулся, — нет больше в твоей Академии такого человека, который послал бы моей жене сообщение о том, что у Кибера юбилей. Никто бы не стал. Смотри, Истребитель уже обеспокоен. Семен вздохнул. — Да. Ты прав. Просто один человек… Он не успел закончить. Чья-то рука опустилась на моё плечо, и ещё прежде, чем я обернулся, незнакомый голос выкрикнул: — Орлов, ваша жена пытается себя убить!