Не-жизнь

Досматривали нас с пристрастием. Или вообще с откровенной страстью. Поля даже требовала, чтобы я вызвал на дуэль тех, кто её осматривал, хотя это были девушки. А затем набросилась на тех, кто досматривал меня. Но и её крики, и их старательность были лишь ещё одной скользкой ветвью, за которую при всех усилиях, я не мог удержаться. Турникет и его нелепый вид будто силой тянули меня ко дну. Как долго мы придумывали план, как много конфет понадобилось, чтобы не бросить все от усталости. Как упорно мы стремились к глупому компьютеру. Как нелепо проиграли. В тот раз… Неужели так трудно было сразу убить нас обоих?.. — Что голову повесил? Стыдно стало? Я поднял глаза. Я его не помню, кем бы ни был. И усмехнулся. — Слежу, чтобы ничего не пропало. И чтобы не наглели слишком. Стыдно. Сколько я ни думал над этим, стыдно мне не становилось. Порой казалось, что стыдиться должна академия, а не я вовсе. Но она вовсе не умеет… И, конечно, не учила меня. Так с чего они ждут, что я умею? С чего мне сожалеть, как бы ни верила в это Поля, о чем-то кроме того, к чему все это привело дядю? Ведь он мог жить. Жить. Я прикусил язык. Нельзя к этому возвращаться. Нельзя. Никогда. — Это что? Красивый пузырёк, без коробочки, без подарочного бантика. Без ничего. Почти. На крышке внутри есть надпись. Надпись, выдающая, что мне очень хорошо известен один из секретов Кибера. «Для вашего пирожочка». Для Истребителя. Всё ещё меня тошнит от воспоминания, как готовясь спасать дядю, я застрял в кабинете директора и должен был слушать… — Подарок. Подарок в том, что я этим знанием никогда не пользовался. — Отправим на проверку. — Разумеется, — моя улыбка стала ещё шире, и кривее. Будь у меня яд, я бы не стал им делиться. И хранил подальше от того места, где Поля могла бы его увидеть. — Проходите. Но мы с тебя не спустим глаз, Орлов. — Прекрасно, — им ведь ещё нужно утешать себя, по поводу того, что в нужное время были на это неспособны.

***

Поля ещё не успела от возмущения перейти к напиткам, а я — не успел вздохнуть о том, что она была права, и спиртное тут правда есть, когда кто-то поймал меня за локоть и тихо сообщил, что директор меня ждёт. Ожидаемо. Я бросил взгляд на Полю, но она уже стремилась все понадкусывать и, заодно, проверить нервы и хамелеонские способности Круста на прочность. Все с ней будет хорошо. Я не хотел видеть Истребителя, но хотел, чтобы он увидел меня. Увидел таким точно, каким я был прежде. Все ещё опасным. Всё ещё злым. Всё ещё привлекательным. В его кабинете было темно, и это, казалось, к лучшему. Истребитель возвышался над чистым столом. А я даже так был ниже, но от того старался выглядеть ещё увереннее и развязней. Дойдя до стула, я без разрешения сел и прямо посмотрел на директора. Он постарел. Постарел, но выглядел более спокойным, чем прежде. — Зачем ты пришёл, Орлов? — без приветствий спросил Истребитель. — Вы меня позвали, — напомнил я. — Зачем ты пришёл в академию сегодня? — Я вот подумал, — не отвечая ему, протянул я, — как мне приятно… Как мне повезло. Ведь будь я вашим агентом, я был бы всего лишь ноль двенадцать, — счастливое число. Наверное, наибольшая удача, что мне выпадала. — А вот теперь — я для вас личность. Даже очень заметная личность. — За сохранность которой я ответственности не несу, — отрезал директор. — Вот как? Значит, Семён за мной смотрел по личной инициативе? — смотрел, с тех пор, как… А мне было слишком безразлично, чтобы ему сообщить, что заметил. — Семён следил за тобой, поскольку мы не могли отпустить тебя просто так, после всего, что ты натворил. Мы не могли быть уверены, что ты выберешь благоразумие. — Не могу понять, вы переоценили опасность моей мести, или недооценили, — качая головой, сказал я. — Растяпкин мне не помеха. Ложь, конечно. Помеха. Только не в мести. Не мог я ему показать такое. — Орлов, — голос директора зазвучал устало. Этого мне не хватало. — Зачем ты пришёл? — А зачем моей жене сообщили о празднике? — я подался вперёд почти с вызовом. Ничто не дрогнуло на кирпичном лице Истребителя, но в глазах будто мелькнула обеспокоенность. — Кто-то прислал ей сообщение о юбилее? Похоже, ближайшие месяцы кто-то снова будет играть в игру найди предателя. Думаю, выиграю я. — Вижу, в академии все по-старому. — Нет. Но изменения не для твоих глаз. Сегодня я впустил тебя, потому что… — Потому что, — я встал и подошёл к его столу, — я часть вашей академии. И всегда ею буду, как бы вам ни хотелось меня вычеркнуть. Без вас не было бы и меня. И вы прекрасно знаете, что такие тёмные пятна как я не выводятся, без дыры на их месте. Но Истребитель, казалось, не впечатлился. Показался ещё более усталым. — Ты ничего не знаешь о тёмных пятнах академии, Орлов. — Значит, я не худший? — мне стало бы почти обидно, если бы дядя не рассказывал мне. Знаю, он сглаживал углы как мог. Но от того было ещё страшнее. Дядя вовсе неспроста считал академию врагом… — В сравнении с худшими, Орлов, ты всего лишь безобидный ребёнок. Я скривил губы. — С каких это пор, — я поставил руки на его стол. Ещё ближе, — Вы обращаете на возраст внимание директор? — Возраст и впрямь вторичен… — А первично то, что дядя вовсе не был таким уж опасным злодеем, — хладнокровно произнес я, и выпрямился. — Так зачем вам все это понадобилось? — Тебя это не касается. Не касается. Действительно не касается. Уже не касается. Но того прикосновения, которое было прежде, вполне достаточно, чтобы не забывать никогда. — Можете и не говорить. Я раскусил вас ещё во время учёбы. Очень приятно держать злодея номер один в плену. Истребитель тяжело кивнул. — Что ж, это правда. Большая победа очень ценна для боевого настроя. Для побед над действительно опасным злом. Я сжал губы, но в действительности… Не почувствовал ничего. — Если бы дядя знал, — и заговорил только из упрямства. Только чтобы упрекнуть ещё раз. — Злат знал. При таком уме, не мог не знать, что вас слишком мало, и что ваших сил не хватит, чтобы бороться с нами на равных. — Да. Физически, да. Но информационно это было не так уж невозможно. Дядя о ваших тёмных пятнах знал вполне достаточно. — И тем не менее, тебе он завещал совсем другое. Ах вот что. Вот зачем. Вот почему. — Да. Я помню. Жить нормальной жизнью. С вашей стороны просто чудовищно было стоять и записывать такое на диктофон, — и включать эту запись мне — тоже чудовищно. Я и без того не мог успокоиться. — Сделать ничего уже было нельзя. — Вы могли отнести меня к нему, — теперь усталость почувствовал я. Если уж они хотят носить статус героев, пусть помнят, как высоки к ним требования. Даже от злодеев, не стоивших снисхождения. — Ты тоже был ранен. — Что с того? — я снова заглянул ему в глаза. Конечно, там не было чувств. Если бы только я знал тогда, что дядя… Как просто и безболезненно все бы кончилось. Может быть, я бы не успел и прийти в сознание… — Вы же за таких, как я, не в ответе. — И все же, я всегда сожалел о тебе, — как о ценном ресурсе, надо полагать. — Как о талантливом агенте, — да. И я, определённо, оказал услугу всем сиротам города, показав, что могут талантливые агенты. — Ты мог прожить достойную жизнь. — Спасибо. Я и так её прожил, — а сейчас она уже окончена. — По моему мнению, бросать родных подлость куда большая, чем бросать учителей. — Если этот родственник преступник… — Тогда что? Тогда можно? — если бы не дядя, я, верно, все равно стал бы преступником. Другим. Мелким. И куда более вредным для простых людей. — Нет. Тогда не бросить — значит научить жить честно. Как будто я умел. — А вы, конечно, дали мне все возможности для этого. — Мы думали, ты стыдишься его, и оттого молчишь, — конечно. Конечно, я должен был стыдиться того, кто заботился обо мне. Стыдиться его, а не бояться ваших бесчувственых лиц! В шесть лет! —Но поступи ты в младшее звено, и тебе было бы предложено… Встретиться с ним. И вести работу по восстановлению в социуме. Да, это я слышал тоже. От дяди, как невыносимо смешной анекдот. — А что бы вы Семёну об этом сказали? — резко спросил я. Тогда я бы о нем не подумал. Не моё было дело о нем думать. Хватило бы времени на себя. Но сейчас, когда времени слишком много… — «Эй, малыш, мы тут хотим реабилитировать убийцу твоих родителей, потому что его племянник отличник, а ты — нет?» — пускай в действительности родители Семена были живы, но тогда даже я верил… И боялся представить, каково дяде. — Его бы это не коснулось. — Сами вы предатель, директор, — выплюнул я. Хотя моя бессмысленная верность ничем не была теперь лучше. — Да. Мы сожалеем и об этом. О том, во что была вложена твоя преданность. Достанься она академии… — И пострадало бы ещё больше людей. Радуйтесь и тому, что чистая душа Растяпкина в ваших руках… Зря вы меня впустили. — Зря. Зачем ты пришёл, Орлов? — в третий раз повторил он. Зачем. Зачем. Зачем. Да просто я не тот, что раньше. Поводырь, не пытающийся перегрызть цепь. Но этого я не скажу ему. — Не хотел чтобы вы меня забыли и жили с лёгким сердцем.