Театр чувств

***

«Мои руки в крови, твои щёки в слезах, Что беспрерывно текли, не зная конца… Милая, в мире не будет любви. Нет, не для нас, ни за что, никогда! … Твои ясные глаза… не вижу ничего в глубине их, кроме… злобы? Отчаянья? Тоски? Иль счастья? Не знаю…» Он допивает остатки чая, выкидывает бумажный стакан в мусорку рядом с эскалатором и выдыхает тёплый воздух в экран. Чуть подрагивающие пальцы застывают над клавиатурой. Предложения плясали перед глазами, но шага он не сбавлял. Вдохновение каждый раз играет с ним злую шутку. Словно птица, ударяет по голове в метро, машине, в ночь перед контрольной, на уроке — везде, где неудобно, нет времени и возможности записать надоедливые, беснующиеся и скачущие туда-сюда мысли. «…хотел я забрать тебя лихо, хотел я найти руку твою, Да затерялся умело во тьме злой и жестокой… Ах, муза! Позволь же забрать все мученья твои!.. Пролить ясный свет и забыть все грехи…» Он придерживает молодой девушке, которая в благодарность хило кивает, быстро доходит до лестницы по широкому коридору, поднимается, выходит на улицу и оглядывается. Незнакомые улицы, магазины и люди, один взгляд которых вызвал внутреннюю бурю беспокойства и желания вернуться домой и спрятаться под одеялом, точно ребёнок в грозу. Нервно сглотнув горькую слюну, парень пробегается по написанным строкам, тяжело вздыхает, выключает и убирает телефон в карман джинс, сходит с небольшой платформы на тропинку из невзрачного, тусклого кирпича и шагает вперёд. В голове белый шум и сжирающая изнутри пустота, которые давно стали друзьями, верными и до ужаса близкими. Они ходят за ним призрачной, пропитанной мраком тенью, в холод и зной, в дождь и снегопад — всегда и везде, без выходных и перерывов. Ходят и цепляются за каждый случайный взгляд и движение в его сторону, постоянно шепчут на ухо всё и сразу: «Ты странно выглядишь» «С этим паклями похож на девчонку» «Жалкий трус, рубля жалко отдать!» «Не принёс с утра еды, и теперь дворовые твари голодают» «Эти женщины обсуждают тебя, какой ты трус» «Сними очки, всё равно не поумнеешь и не станешь красивее» «Сделай один шаг — и бросься под поезд, ну же…» Вдруг на нос падает холодная капля, которая отрезвляет, приводит в чувство. Он останавливается и поднимает голову. Бездумно наблюдает за медленно уплывающими вдаль, в неизвестность свинцовыми тучами, пока дождь не усиливается. Мотнув головой, парень накидывает капюшон кофты на голову, поправляет сумку, убирает руки в карманы и срывается на лёгкий бег. Глазами ищет знакомые ворота с кривыми или сломанными шпагами с завитками на концах. Вскоре впереди, сквозь голые листья деревьев, виднеется огромное здание с пёстрыми, словно вспышки фейерверков, красками на бетонных белых стенах, широкой крышей и обширным фасадом, который, словно холст, разбит на геометрические фигуры московской красной площади, где солнечный желтый перетекает в небесный голубой, а травянисто-зелёный мешается с тусклым красным. Вокруг миниатюрной Эйфелевой башни, белых камней с мозаичными картинами Москвы и покрытых обновлённой золотой краской часами — мёртвые кусты, сухие ветки и пустые клумбы. Он быстро пересекает фасад, поднимается по лестнице и успевает прошмыгнуть под медленно закрывающуюся входную дверь. Достаёт дрожащими пальцами кошелёк, кожаный, с маленьким металлическим значком флага бисексуалов, прикладывает пропуск, проходит и теряется в раздевался среди других, незнакомых и похожих каждый друг на друга внутренне. Противные голоса в голове, ожив, взбудораженно залепетали, зашептались и бросили в раскалённый котёл. Ядовитые иглы страха укололи ледяное сердце, а немигающие и красноречивые взгляды впились в спину, по которой пробежался маленьким водопадом пот. Липкий страх накрыл волной, а щупальца медленно обвивали тело и тянули на дно. Люди — отвратительные существа, пропитанные ничем, кроме ненависти и вечного осуждения. Пустые оболочки без чувств, эмоций и мыслей, с языками без костей и сверкающими во тьме глазами… Андрей боялся становится таким — чёрствым, злым и неистово холодным, словно глыба айсберга. Боялся чужих взглядов, вздрагивал и умирал внутри от свинцовой боли под сердцем, что разрасталась во всём теле, каждый раз, когда слышал собственное имя или похожую на свою фамилию, и тихо мечтал в душе слиться с чем угодно, лишь бы стать невидимым для остальных. Он устал от бесконечной, пустой и необоснованной глупой тревоги, устал от людей, устал от прошлого, устал, устал… Теперь, упав пластом в течение жизни, он плывёт в неизвестность и ждёт финала, приписанного всем с самого рождения конца. Ещё одна из множества причин ненависти к себе. Ненависти до дрожи в жилах, до боли в костях, до противного скрипа и ударов наотмашь. Он плыл и плыл, но все чаще — видя себя «нового», не узнавая старого, — испытывал остервенело-горькую гадливость… Неужели не было в нём ничего, кроме хлипкой оболочки, нестриженого юнца с вечной книжкой под мышкой и примирительным словом на все случаи жизни? Совсем не было зубов, когтей?.. — Приве-ет, Хмурый! Арина налетает на его шею со спины, не сняв жилетки, и пытается нагнуть, вывести из равновесия, но Андрею попытки напоминают предсмертные судороги тушканчика. — Привет, Рин, — отвечает он и ловко выбирается из захвата пятиклассника. — Ты свободен сегодня после школы? — Она переходит сразу к делу, на ходу снимая уличные ботинки с жилеткой и надевая лёгкие кроссовки. Небрежно уложенные, подкрученные на концах волосы закрывали лицо, а чёлка лезла в глаза. — Допустим, есть время, — осторожно отвечает Андрей, забирает чужую сумку, выходит вместе со взвинченной девушкой из раздевалки и нарочно избегает взгляда тет-а-тет. Внутренний параноик учуял неладное, подставное. — Супер! Тогда забежим ко мне домой, потом в магазин, может быть, а после ты отведёшь меня на свидание! — Арина выравнивается и с улыбкой на лице шагает с ним рядом в ногу. — С кем на этот раз? С тем самым… — Нет, с другим! На выходных в кафе познакомилась, пока ты в четырёх стенах своих сидел. Они подходят к большому стенду с расписанием, бегло пробегаются по возможным заменам, сверяются с уроками и, обходя унылых и не выспавшихся старшеклассников, выходят на лестницу. Поднимаются на третий этаж и встают напротив кабинета информатики. Едва ощутимый гул коридора смешивался с утренней тишиной и спокойствием. Сонные взгляды, тихие перешептывания, шуршание рюкзаков — предвестники грядущей гремящей барабанами в ушах суеты. — Слушай, я обязательно выслушаю тебя и твои невероятные похождения, но после того, как заберу книги, ладно? — Чересчур резко и неожиданно отсекает вдруг Андрей, перечитывает в телефоне сообщение от матери ещё раз и убирает его в задний карман джинс. В карих глазах слабо искрила мольба на понимание и очередное смирение. — Ладно-ладно, иди, отпускаю тебя, мой верный телохранитель без чувств! — Будто на сцене театра, со вздохом ответила Арина, помахала рукой, тряхнула волосами и, кружась, направилась к подоконнику, у которого стояли пару незнакомых девушек в одинаковой одежде. И он, поправив сумку, вышел на лестницу, поднялся на четвёртый этаж, лениво дошёл до другого конца коридора и, постучавшись, с привычным замиранием сердца заглянул в библиотеку. По углам, на подоконниках, на угловом столе рядом с металлической дверью на небольшой склад — почти везде были разные растения. От крохотных кактусов до ветвистых и пышных лимонных деревьев. Высокие стеллажи, уходящие под самый потолок, дышали мудростью веков и шепотом современности. Кожаные переплеты классики соседствовали с яркими обложками современных романов. Запах старой бумаги смешивался с чересчур резким ароматом духов и освежителя воздуха. Тусклые лучи пробивались лениво через одно большое, растянутое от рабочего стола до последней полки, ласкали страницы книг, мягкие кресла и удобные диванчики, аккуратно разложенные журналы и газеты, бланки и связки новых книг. Царила умиротворяющая тишина, в которую он влюбился с первого дня перехода в среднюю школу. Сбегал сюда каждый раз, стоило оказаться в бесконечных коридорах одному, стать чужим. Сбегал и больше никогда не хотел возвращаться в реальный мир. Мечтал остаться наедине с уютом и мнимым счастьем, что однажды умерло, разбилось вдребезги под ногами и превратилось в пепел прошлого. — Андрей, привет! — Вдруг подняла голову молодая библиотекарша средних лет с убранными в аккуратный хвост русыми волосами, в голубом тонком свитере, под которым выпирал ворот белой рубашки, и с багровыми очками на носу. Голос оставался бодрым и весёлым, несмотря на недосып с кругами под ясными, мягко-ореховыми глазами. — Ты за учебниками, да? Твоя мама написала, сейчас, погоди секунду… Не дожидаясь ответа, женщина быстро перебрала ворох бумаг, нашла небольшой листок и протянула ему. И снова с улыбкой, широкой и ясной, напоминающей тёплую весну после суровой зимы. — Спасибо, Ирина Владимировна, да… только можно я пока посмотреть книги? Мало ли, что-нибудь приглянётся. Да и до урока ещё много времени… — Да, конечно, ты ещё спрашиваешь! Иди, смотри и не забудь про учебники, — отвечает она, поправляет очки и возвращается к бумагам и монитору потрёпанного, исписанного стёртыми наклейками ноутбука. Андрей слабо улыбается уголком губ, складывает и убирает бумажку в карман, огибает круглый стол посередине, проходит вдоль стеллажей и наугад останавливается рядом с русской классикой 19-ого века. Напротив хаотично были разбросаны книги из «Гарри Поттера». Он ставит рядом сумку и садится на колени, беря в руки первый попавшийся том и начинает аккуратно листать пожелтевшие, хрупкие страницы. И снова уплывает на свой далёкий, маленький остров временных покоя и тишины. Не той гнетущей, давящей пустоты, а мягкой, обволакивающей, словно кашемировый плед. В ней нет ни намека на тревогу, ни тени сомнения. Только умиротворение, растекающееся теплом по всему телу и единение с собой, которое ненавистно ему в квартире… в его родной и одновременно давно чужой квартире. Мысли не мечутся, как испуганные птицы, а дремлют в укромных углах и среди полок, не нарушают назло безмятежность момента. Теперь больше нет привычной нужды вспоминать прошлое или думать давно решённом будущем. Есть только «здесь» и «сейчас», наполненное тихим, невыразимым счастьем… — Ирина Владимировна, утро доброе! Вдруг воцарившаяся идиллия трещит по швам. Небольшие трещины расходятся ядовитыми цветами над головой, а тьма медленно сгущается, подбирается ближе. Андрей отнимает взгляд от книги, щурится и невольно оценивает пришедшую, одетую в ярко-розовую рубашку и юбку до колен девушку вместе… с ним. Парнем, чьи голубые глаза напоминали Алису; чьи вьющиеся непослушные кудри с голубой прядью были собраны в небрежный пучок сзади; чей голос напоминал конец весны и начало длинного, растянувшегося чудом в бесконечность лета с тёплым солнцем и игривым ветром… Вдруг Саша ловит его взгляд, смотрит в упор с минуту-другую, которые обжигают Андрея хуже огня и бьют наотмашь по лицу с каждым тиком, чуть улыбается и машет приветливо рукой. После что-то шепчет девушке на ухо, положив ладонь на плечо, скидывай с плеча рюкзак и шагает к нему, бегло оглядывая стеллажи. Сердце подскочило к горлу, словно испуганная птица. Дыхание ненароком сбилось, стало прерывистым, тяжёлым и частым. Ладони вспотели, а в животе завязался тугой узел. Мысли в голове бились в судорогах и подкидывали догадки одна хуже другой: «Кинет пару ласковых, обзовёт, поднимет на смех?» «А, может, напомнит про помощь и скажет, что ты в долгу перед ним теперь?» «Станет вымогать деньги за помощь?» «Позовёт за школу и устроит стрелку?» «Или ударит без стеснения прямо здесь и сейчас?» Взгляд метался по сторонам, ища спасительный выход, которого его не было. Время замедлилось, каждый звук казался оглушительным, каждое движение — нарочитым. Мир сузился до парня, который казался тупой иллюзией без тела, мыслей, чувств и сознания. Вымышленным персонажем, что так легко теряется в толпе. Но в то же время находится где-то поблизости, совсем рядом и одновременно далеко… «Зачем ты идёшь сюда, зачем, мать твою?!» Разум лихорадочно пытался найти хоть какую-то опору, зацепиться за что-то знакомое, но безуспешно. — Привет, загадка, — со спокойной и искренней улыбкой на лице говорит Саша и садится на корточки, сложив руки на коленях и смотря в упор. Без зла, насмешки, подвоха, тайного желания навредить… так по-доброму. Искренне и совершенно неожиданно. — Эм… п-привет, — Андрей утыкается в книгу, не видя ничего, кроме пятен или пустоты вместо букв, и пытается понять, проанализировать… что он хочет него? Зачем подошёл, если пришёл с подругой? — Что читаешь? — Парень-с-голубой-прядью наклоняет чуть голову в бок, всматривается в обложку и старается прочитать название по витиеватым золотистым буквам в тени. Смешно щурится, из-за чего едва заметно дёргается конец носа, а губы приоткрываются в немом вздохе. — О, «Белые ночи»! Обожаю это произведение, хотя Достоевский всегда давался с трудом… Голубые глаза снова встретились с карими. Слабо дотронулись, как будто до свирепого тигра в клетке, проверяя: приласкается или нет? Пойдёт на встречу или убежит? Андрей часто моргает, напоминая маленького ребёнка перед доской с математическими формулами старших классов, не понимает, что к чему, что отвечать, как говорить и как разбить ком в горле. Сердце предательски забилось чаще, точно испуганная взрывом птица в клетке. В горле пересохло, переросло в момент в пустыню, язык прилип к нёбу. Внезапность встречи оглушила, как удар грома среди ясного неба. Все беснующие мысли, бьющиеся в судорогах и подливающие масла в огонь, вмиг рассыпались карточным домиком от лёгкого дуновения ветра. И снова пустота внутри. Но другая, новая, совершенно незнакомая. Без удушливых объятий тьмы; без сжирающих изнутри, отрывающих по крупице сознания ненависти, страха и тревоги; без противного, скрипучего и оглушающего голоса… Только мягкое тепло и мерцающий светлячком свет, лёгкий ветер и шелест листьев, чистое небо без трещин и горячий чай с травами и книгой под рукой… — Александр! Тащите свои учебники сами, а лучше ещё и даме помогите! Вдруг очередной крик девушки разрывает их внезапно появившуюся тонкую нить, заставляет забыть диалог со стеной, по имени Андрей. — Иду, Ли, иду. Только не кричи, ради бога! — Отвечает Саша, повернув только голову, но с места пока не сдвинувшись. Снова разворачивается к Смирнову, ждёт неизвестно чего, улыбается и говорит с доброй насмешкой в голосе: — Ладно, увидимся, может быть, ещё, загадка. Пока. После чего поднимается, огибает стол, подхватывает свой рюкзак и две наполненные учебниками сумки, прощается и теряется за дверью вместе с девушкой. А Андрей кипит изнутри. Тело парализовало и пробила колкая дрожь, к щекам прилип противный жар, сердце не переставало бешено колотить по рёбрам, ломая, пуская глубокие трещины… Он почувствовал себя незнакомцем, наблюдавшем со стороны сцену кино. Как будто забыл про свои тело, мысли, чувства и холодный разум на одно жалкое мгновение; забыл самого себя и затерялся в мрачном и глухом лесу снова… Голова камнем падает на открытую книгу, а нос инстинктивно вздыхает слабый запах прошлого. Ещё один осколок глыбы льда внутри откалывается от айсберга и тает в океане сомнений и домыслов. «Что со мной, мать вашу, снова?..»

***

Они выходят из магазина, открывают по коле, чокаются как бокалами вина, чуть отпивают, бегло оглядываются и разворачиваются в сторону вытянувшейся улицы со сплочёнными вместе домами прошлого века. В наушниках играл обожаемый ей кей-поп, ноги уходили в импровизированный пляс, из-за чего юбка то вздымалась вверх, как распустившаяся роза, задиралась и теряла некогда опрятный, выглаженный и начищенный до идеала вид. Багровая кофта была крепко завязана на поясе, рубашка небрежно заправлена. Она не задевала прохожих, не теряла ни капли газировки и оставалась донельзя фотогеничной. Словно модель с журнала про моду. Губы сами собой растянулись в улыбке, на душе стало радостно даже от одного тусклого луча солнца, а сзади как будто выросли крылья свободы. Хотелось кричать и смеяться в полный голос, но ледяное самообладание взяло вовремя верх. — Аккуратнее, демон в юбке, — Андрей осторожно берёт девушку за локоть, притягивает к себе и даёт проехать доставщику вперёд, а прохожим не обходить их кругом. — Я не демон, а несостоявшаяся актриса, — она откидывает волосы назад и выпивает одним разом половину банки колы. — Твою ж, ты бы знал, какая у меня пустыня перед этим свиданием. Я всем подругам уши уже прожужжала! — Они наверняка в восторге, — смеётся парень и по привычке осматривается по сторонам: подмечает декоративные детали зданий, мусор, засохшие цветы на чьём-то балконе, яркие граффити в тёмных переулках — всё, кроме лиц прохожих. — Ещё как! К концу второго урока меня в открытую начали слать куда подальше, лишь бы замолчала. То же мне, курицы… Её подведённые глаза блеснули недобрым огнём. — Тогда зачем дружишь с ними? — Он поворачивает к ней голову, выгибает бровь и делает пару небольших глотков: растягивает удовольствие. — Не дружу, а просто общаюсь. Не путай, пожалуйста! — Арина хмурится, хочет дать подзатыльник, но немного не дотягивается рукой, шепчет злое с примесью тепла «дылда» и разом допивает колу, кинув после в ближайшую мусорку банку. — Как по мне, чтобы подружиться с человеком, нужно не меньше года-двух, а то и больше общаться, узнавать друг друга и пытаться понять. Сейчас же время херовое! Никому, видите ли, нельзя доверять, всех нужно обязательно проверять на детекторе лжи! Придурки поехавшие, нет, чтобы попытаться поговорить по-человечески… — Вот это ты переключилась, конечно, — с искренним восхищением перебивает тихо Андрей и неловко отводить взгляд в сторону, примкнув губами к банке. — Да потому что бесит, Смирнов! Не поверишь, как я устала каждый день жить в этой ненависти и быть по неволе наблюдателем того, как люди готовы глотки рвать друг другу, лишь бы защитить так называемые свои права! Что мужчины, что женщины — каждый идиот без исключения. Она поправляет сумку на плече, скрещивает руки на груди и, кажется, пытается пробурить в асфальте дыру. — Даже я? — С наигранной обидой спрашивает парень после небольшой паузы, чуть наклоняет голову и старается поймать чужой, злой и пылающий огнём, взгляд. Арина чересчур резко поднимает голову, смотрит впритык с минуту-другую как будто старается найти малейший изъян, кусает губы, но после тяжело вздыхает, поправляет испортившуюся на ветру и от танцев причёску и улыбается в ответ. Мягко и тепло, так, что маленькие льдинки внутри растаивают, а сердце ненадолго оживает. — Нет, ты вообще лапочка моя. Они останавливаются и быстро, но крепко и чувственно обнимаются. Девушка расправляет юбку вместе с рубашкой, накидывает кофту на плечи, поправляет волосы и сумку, проверяет время на наручных часах Андрея и чуть ли не вприпрыжку убегает куда-то вперёд. Парень бегло оглядывается, вздыхает и, допив колу, выкинув банку и развернувшись, уходит в противоположную сторону. Идёт вперёд, куда глаза глядят, не думая. Он снова теряется среди доходных домов и лавок. Трудно было поверить, что когда-то вместо этой улицы текла река, причем грязная, капризная и пахучая. Теперь чего здесь только не выросло: гостиницы и книжные, рестораны и редакции, жилища на любой вкус и достаток. Все стройное, чистое, с ажурными фасадами и броскими вывесками, играющими то червленым золотом, то серебрёной лазурью, то маково-медным багрянцем. Улица самой сутью воплощала идею преображения: из жалкого гадкого утенка в восхитительного лебедя с блестящими на солнце серебром перьями. Он шёл бездумно куда-то в неизвестность и не знал, что или кого ищет. Конкретную вещь или человека с большими радостными глазами? Золотые серьги с рубинами для матери или книжку для отца? Платье на вечер для Арины или… что? Он мотает чересчур резко, как будто ошпаренный, головой, поднимает глаза с асфальта и, идя вдоль зданий, старается детально рассмотреть каждое, отвлечься, найти что-нибудь приметное — вроде расписной деревянной лошадки в витрине или мандаринового деревца на подоконнике или восточного, словно из тростинок сделанного колокольчика над дверью. Людей почти не встречалось, а если они и мелькали, то зыбкими тенями прямо перед лицом. Смешивались в один густой туман. Жалкие попытки отвлечься кажутся ему до боли смешными. Как он прислушивался к далёкому гулу машин, стуку маленьких камней под ногами, к звону серёжек в ушах, даже к тому, как воздух через нос проходит в горло и лёгкие. Ни звука более. Даже пахло только морозом, да совсем чуть-чуть тянуло выпечкой и кофе с ближайшего ларька. Уловив эту едкую кислинку, Андрей поморщился и выше натянул капюшон, спрятался за привычным, выветренным за день флёром кифи, сладостно-тяжелым и успокаивающим. Раз за разом пробирала дрожь, и вовсе не от холода, даже не от недосыпа. Он чувствовал себя то лошадью, которую вот-вот хлестнут плетью, то волком, который по спонтанному противоестественному порыву покинул лес, выбрался к людям и решил, что жить дальше будет среди них. В некотором смысле так и было; может, поэтому и не отпускал страх: вдруг окружат злым кольцом, вдруг станут смеяться, кидать камнями и кричать до боли в горле: «Убирайся! Вали обратно в свою чащу, там тебе место!»? Андрей вздохнул и крепко стиснул зубы, осознав, что впился ими в язык, вот-вот прокусит до крови. Хватит этого. Не нужно. Не нужно думать, строить по кирпичику несуществующие сценарии, фантазировать зазря, забивать голову сплошным мусором… Он останавливается, опускает капюшон и вдыхает полной грудью чуть морозный и одновременно тёплый воздух. Мучительно тянуло отмыться от себя, своего прошлого и жизни, поскрести жесткой мочалкой до багровых полос на коже, облиться самой горячей из возможных вод, а потом сразу — ледяной. Наказать себя за излишнюю слабость, ненавистную трусость, за не разбитые вдребезги воспоминания… Вдруг он вспомнил, как одержим был в детстве победами. Любыми; как во всем на свете старался преуспеть и не хотел понимать, что это невозможно. С математикой и английским он воевал насмерть, но все равно не всегда справлялся, даже когда приходил отец с врождённым феноменальным умением объяснять. А Арина вот была умницей только в письме, и её совершенно не волновало, что все остальное даётся из рук вон плохо. Вместо тревоги, она писала книгу. О которой, правда, мать предательски отозвалась как о слишком… «Твоя главная героиня — самовлюблённая идиотка, Арина. Пишешь её как свободную, но вся эта свобода — только за счёт мужчины рядом. Она простая хищница, что она может сама? А как же женский вопрос, а гордость? Андрей снова мотнул головой. С чего он об этом вспомнил сейчас? Из-за тоски или особо острого ощущения одиночества? Арина с первого класса была примером для него, несмотря на изъяны — жизнестойка, но совсем не жизнелюбива, какой сама хочет казаться на первый взгляд. Всякое слово для нее острее ножа. Не поэтому ли пытается выживать, просто отбирая любовь у других и атакуя неизменно первой мягко? На душе стало снова паршиво: снова он пытается проанализировать близкого человека, снова приписать то, чего, возможно, нет и быть не может… Андрей стиснул зубы, но поборол желание впиться ногтями в собственное лицо, отрезвить себя болью. «Правда ведь, все хорошо.» Всё хорошо, кроме родного дома. Дома, который больше не его дом совсем, только жилище матери. Всё там чёрное, грязное, гнилое… Чужое и неправильное. Вдруг внутри вспыхнул слабый, давно забытый и до дрожи родной огонь — желание зарисовать это место в подлинном облике: сделать обветшалым, выбить окна, заточить стены в угрюмую осаду увядающих роз, чайных и кровавых. И медные совы с потёртыми перьями — множество, больше, чем есть в действительности, — станут глядеть на мир провалами выколотых глаз, и каменных будет не отличить от живых в подступающей ноябрьской изморози. Возможно, будет и силуэт ворот, и уходящая к ним его сутулая, погружённая во мрак фигура, и одинокий свет в окне... Андрей слабо улыбнулся, но тут же отдёрнул себя. Ему нравилось, что возвращалась медленно тяга фантазировать, но прошлое, страх и нежелание обжечься и слушать как стены содрогаются вместе с посудой от криков побеждали. С первого класса он почти не рисовал и даже не помышлял об эскизах — слишком рано и слишком много стал читать учебного в надежде... во множестве надежд. Но теперь, спустя, казалось бы, целую вечность, краски начинали снова манить, зазывать и вызывать дикое желание прикоснуться к недоступному. Можно для весенних выставок нарисовать много разных и банальных вещей, лиц, рук... Руки. Вспомнились те, которыми ему нравилось любоваться в детстве, — бледные, маленькие, с длинными пальцами, ловкими и беспокойными. Живой мрамор, в который хотелось крепко вцепиться и не выпускать. Прохладный и нежный, когда голова, например, пылала температурой. Тёплый и ободряющий, когда кусался мороз или просто было грустно. Андрей остановился опять, сжал пальцами переносицу, зажмурился и проглотил противные слёзы. Посмотрел на блеклое солнце, простоял минуту-другую, пока глаза не заболели, и двинулся дальше. Мысли снова хаотично разгуливали, прыгали то на одно, то на другое облако, менялись. Он понял, что любил быть каждый раз за заграницей: в Париже, Флоренции и Лондоне; все там казалось каким-то другим, менее диким, более тёплым и ласковым. «Хочу выучить немецкий… только когда?» Он хочет забыться, зарыться в учёбу с головой и закрыться в четырёх стенах, лишь бы не чувствовать себя странным и одиноким, тем, кого отталкивает сама Москва. Сам понимал, как неправильно для шатких душевных весов то, что весь город для него сузился до одного единственного человека. Но разве не рядом с ней он всегда, что бы ни случалось, находил свет и защиту в детстве? Не её, повзрослев, раз за разом искал в толпе и умолял одновременно: «Подойди» и «Никогда не смей приближаться»? Вдруг мысли метнулись слишком резко к недавнему кошмару. Как он вышел всё в тот же двор, увидел те же замерзшие розы и фигуру у ворот. Алиса стояла, но на самом деле ноги её больше не держали — просто тело, мёртвое и холодное, пригвождали к кованым прутьям колючие побеги ядовитых цветков. Вокруг всё забрызгала кровь, залила траву и мраморное лицо, но розы были белыми, нежно-белыми, распускались на глазах, напитанные болью… Они смеялись и шептали, шептали десятками детских голосов, дразнясь: «Опоздал, опоздал, опоздал!» Она шевельнулась, открыла глаза и превратилась в мать. Потянул руки навстречу, широко улыбаясь — какие же красные от крови были губы, шептавшие: «Ну поцелуй меня хоть раз». Здесь удалось проснуться. За долгую жизнь с кошмарами Андрей с трудом, но освоил это полумистическое искусство для себя — пробуждаться, как только приходят чудовища. Сражаться все равно не выходило… «Хочу домой. Хочу завалиться спать и ни о чём не думать… ни о чём не думать, не думать, не думать, не…»

***

В глубине тьмы тускло мерцала кухонная подсветка, отбрасывая причудливые тени на глянцевые шкафчики. Вокруг — ничего, кроме звенящей тишины, нарушаемой лишь тихим тиканьем причудливых настенных часов, шума чайника и тихого звона посуды. Бархатные шторы плотно задернуты, скрывая его от внешнего мира и подкрепляя одиночество. В воздухе витал легкий аромат старинной мебели и дорогого табака. Он сонно оглядывается, щуриться и чувствует, как к горлу подступает желчь. На столе, покрытом лаком и вычурной скатертью с грязно-золотыми узорами, птицами и ветками, стояли небольшая ваза с новыми фруктами, салфетница и соль с перцем в белых керамических чашках. «Идеально, идеально… всё так идеально, мама, кроме меня. Аж тошнит…» Андрей наклоняется над раковиной и судорожно кашляет. По подбородку стекает вязкая слюна, в глазах темнеет. Тишина казалась почти осязаемой, наполненной невысказанными историями тёмного прошлого, которое сдавливает его раскалёнными тисками, безжалостно и медленно душит, запрещает жить и заставляет выживать. «Ненавижу… или всё же нет?» В полумраке виднелись очертания высоких книжных шкафов, забитых томами в кожаных переплетах. Немые наблюдатели его каждодневных смерти и воскрешения. Везде прибран каждый угол, каждый сантиметр. На большом кожаном диване не было вмятин от долгого сидения, на полу не валялись разбросанные газеты и журналы, в ванной на зеркале нет разводов от зубной пасты, а начищенных окон, казалось бы, не существует вовсе… «Ни грязи, ни пятна, ни пыли — ни-че-го… И ради чего, мам? Ответь хотя бы на это… Пожалуйста, прошу, поговори со мной хотя бы раз!» Андрей сложил дрожащие руки в лодочку, подставил под струю горячей воды и брызнул после долгой минуты её себе на лицо. Освежился, пришёл в себя, почувствовал, как шестерёнки в голове медленно заходили с тихим скрипом. Он выключил воду, потёр устало виски, подошёл к разогретому чайнику, придвинул свою кружку ближе, открыл верхний ящик и достал чайный пакетик. Вскрыл, выкинул мусор, налил кипятка и вскоре вдохнул пряный аромат трав. Расслабляющий и крепкий. Напоминающий свободу и быстрое лето, яркое солнце и зелёный газон, пышные цветы и пыльные дороги, громкие песни с балконов и игривый ветер, который подталкивает вперёд, желая унести куда-то далеко-далеко вместе с листьями, фисташковое мороженое и чисто-голубое небо над головой. Мягкие облака и мягкое касание рук, подрагивавшие чуть пальцы в немом предвкушении и неловкие переглядки, жгучий румянец на щеках и дикий пожар под бешено бьющимся в агонии сердцем… Сил вдруг прибавилось, появились слабые мотивация и желание занять чем-то руки, лишь бы не просидеть очередной вечер в бестолку, ничего не сделав во благо хотя бы себе, если не другим. Андрей оглядывает бегло квартиру, отмечая тошнотворную идеальность и вычурность, отпивает сока, заходит в комнату, включает тусклый свет, ставит стакан на рабочий стол, заваленный учёбой и убитыми навсегда нервами, садится на колени и на секунду замирает. Мечется меж прошлым и настоящим, думает и боится, словно загнанный в угол тигр, перед глазами которого люди в белом и снотворным в руках. Боится снова упасть в бесконечную пропасть прошедших дней с одним лучом счастья; боится встретиться с маленьким собой — тихим и послушным, с тёплой улыбкой и затуманенными ложью глазами, вьющимися волосами и чуть загорелой и изодранной в незаметных другим местах кожей, с грязными от красок и карандашей руками и футболкой… Боится встретиться с той, которую старался забыть, но не смог; которая напоминала девочку из сказок; которая плакала, глотая солёные слёзы, пачкалась в не засохшей крови,прижималась сильнее и не думала о том, что случится потом… Он тяжело вздыхает, открывает сначала предпоследний ящик, достаёт самодельное яблоко из папье-маше, украшенное сусальным золотом и двумя кривыми подписями, снимает верхнюю часть, берёт с самого дня небольшой серебряный ключ. Дыхание ненадолго перехватывает, мысли спутываются в липкую паутину. Внезапный страх, жгучий и противный, медленно обвивает шею толстой верёвкой, мешая сдвинуться с места, закричать в надежде быть услышанным хоть раз или противостоять. Андрей кладёт дрожащими руками ненужное яблоко обратно, набирает в лёгкие больше отравленного едкими духами воздуха и вставляет ключ в замочную скважину последнего ящика. Выдвигает его, замирает как окаменелая медузой-Горгоной статуя, с минуту — а, может, и целую вечность — бездумно рассматривает с десяток однотонных альбомом, вырванных, разрисованных и где-то мятых и грязных листов, сглатывает с трудом вставший поперёк горла ком и выкладывает всё по очереди на пол рядом с собой. Дрожь перерастает в лёгкую судорогу, в заспанных глазах чувствуются солёные и горькие слёзы, но тело само продолжает вынимать рисунок за рисунком, сломанный карандаш за карандашом и альбом за альбомом, пока несуразное прошлое заново оживает перед ним, будто кино молодого режиссёра. Становиться невыносимо больно, тело прознает раскалённая свинцовая стрела, а первая слеза падает на последний так и незаконченный рисунок с девочкой, похожей на солнце.