Театр чувств

***

Алиса, Алиса, Алиса… Девочка из страны чудес… Алиса, Алиса…  Её имя приклеилось к его губам.  Вертелось на кончике языка.  И эхом возвращалось обратно, не найдя выхода на свободу, с каждым рваным шёпотом в пустоту. Сточенный и потрёпанный карандаш выводил новые линии на бумаге, пока сердце больно било по рёбрам в унисон с часами. Новая линия — за ней штрих и кривой повтор.  Ещё одна — теперь ластик.  На бумаге первыми появились глаза, обрамлённые кривыми ресницами и приподнятыми бровями. Затем аккуратный, миниатюрный нос и улыбка, что не способна сполна передать ту самую неземную, по-настоящему сказочную красоту, которую он видит каждый раз в приятной тишине или во время непринуждённых разговоров.  Остановившись на долю секунды, он отпрянул от бумаги и запоздало понял, что значит лететь к Солнцу, без надежды на спасение. Запоздало понял, что уже обречен, и остался лишь немой вопрос, сколько ещё  отмерено ему времени. Потому что не существовало такой силы, что могла бы удержать его от желания быть с ней. Его губы признавали только её, его руки нуждались только в её прикосновениях, скользя по коже и отыскивая самые нежные точки на усыпанном веснушками теле…  Глупая улыбка начала болеть. Пальцы, держащие карандаш, тоже.  Но Андрею всё равно. Как и всегда. Его мир соткан из линий, теней и оттенков. Бесконечный ворох мыслей вернулся к тому самому дню, когда он впервые взял в руки карандаш: как неумело выводил первые каракули на листе бумаги, как боялся ошибиться, как сделал первую дырку из-за того, что стирал кривую линию ластиком слишком сильно, как свет настольной лампы оставался единственным пятном в душащем мраке, как рядом сидел Влад, молча играл в приставку и изредка давал то бумагу, то ластик с новым карандашом, то напоминал о еде на столе, а в квартире стояла приятная полутьма и тишина.  Целый мир вокруг, огромный и необъятный, с каждым днём становился серее и пустее, но стоило коснуться грифелем простого карандаша, как каждый листок и ветка, луч солнца и широкое небо преображались, наполнялись красками, оживали только под одной его рукой.  Он рисовал везде, где было возможно или могло сохранится. Рисовал и прятал сотни рисунков в комнате, под кроватью, ящиками, в щелях, за шкафом и полками — везде, куда дотягивалась его рука. И каждый — его маленькая история, запечатленный, осторожно отрезанный миг из сердца. Только в рисунках он находил утешение, выход своим переживаниям, ответы на вопросы, которые не мог задать вслух.  Только в нарисованном мире он был свободен…  Вдруг из родительской комнаты послышались приглушённые голоса, переходящие в крики, вместе с звоном ложек в бесчисленных кружках и шорохом бумаги. Андрей вернулся в свою скучную реальность, оторвался от рисунка, отложив карандаш в сторону, и тихо выглянул из комнаты в пустоту. Та же кухня, вычищенная до противного отблеска и отражения на мраморе, тот же островок с корзиной фруктов и пустой салфетницей, та же гостиная, те же широкие шкафы вдоль стен с бесчисленными книгами и антиквариатом, та же прихожая в самом дальнем углу.  Он знал каждый сантиметр квартиры, каждую мелочь, мог описать её с закрытыми глазами без единой ошибки. Потому что ничто не менялось — лишь протиралось от тонкого, едва заметного слоя пыли день за днём.  И крики, бесконечные ссоры и глухая ругань прямо за стенкой, пустые обвинения в том, чего никогда не существовало, упрёки…  Андрей прошмыгнул в гостиную, взял жёсткую подушку, фантазируя, что это его живой щит, и молча уставился на закрытую дверь родительской спальни. Глупая привычка, выработанная отчего-то с лет шести. Он всегда брал что-то мягкое или твёрдое в руки — подушку, игрушку, одеяло или пустую посуду с кухни — и смотрел, гипнотизировал проклятую дверь. Ждал, когда оттуда выбежит кто-то из родителей, в сердцах крича и проклиная весь мир, и заметит его: тихого и крепко сжимавшего вещь, которую можно кинуть в стену, сломать, разбить, разорвать. Лишь бы сделать больно бездушному.  Чаще всего это делала мама, пока папа либо уходил на кухню варить кофе, молча и нервно, либо уходил на лестничную клетку со всегда полной пачкой сигарет, в которой на следующий утро лежало штук пять палочек с никотином.  Так однажды умерла плюшевая, подаренная на день рождение летучая мышка Лиса. Тогда Андрей пришёл на кухню, и мама нарезала фрукты для новой, театральной декорации для стола. Когда он только открыл рот, она резко развернулась, напоминая серийного убийцу с ножом, по которому стекал сок, из фильмов, отобрала зажатую в руках игрушку, разрезала её по шву и ударила. Просто так. Немного пуха разлетелось по сторонам, а Андрей ударился об угол островка, не смог ухватиться за что-либо и упал навзничь на пол вместе с высоким стулом, чуть не задев второй. Больше он не слышал ни мамы, ни пришедшего после отца, ни монотонного и тихого жужжания холодильника — ничего привычного и банального, тесно связанного с его неизменным миром в квартире. В ушах стоял звон, на губах спустя секунды — или минуты? Часы? — почувствовалось что-то горячее и солёное, медленно затекающее в рот и окрашивающее зубы в цвет глаз разорванной летучей мыши. Затем отцовские, сильные, холодные и шершавые, руки осторожно подняли его за плечи и вытерли кровь из носа, ощупали голову, щёки, и мужчина посмотрел в глаза.  Андрей не плакал. Облизнул губы, чтобы проверить, осталась ли хоть капля крови, затем молча сомкнул их в тонкую нить и непонимающе уставился на отца в ответ. Внутри расцвело ядовитое желание спросить, что случилось, почему мама такая злая, что он сделал не так, но он растоптал эти вопросы, как цветок, аккуратно высвободился из чужих рук, забрал порванную Лису и ушёл обратно к себе в комнату. Оставшаяся часть дня прошла в привычном молчании: родителей Андрей не видел ни вечером, ни утром на следующий день. А игрушку он укутал в найденый в шкафу бабушкин платок и спрятал в одну из коробок в глубине второго шкафа со школьной одеждой. Через неделю Лиса пропала.  Вдруг со стороны входной двери раздался отдалённый и протяжный звон домофона. Два раза не больше секунды-двух. Андрей положил подушку на место, подошёл к домофону и зажал кнопку, когда звон раздался в третий раз, искоса поглядывая на дверь в родительскую спальню. — Привет, Андрей, — вдруг раздаётся знакомый шёпот Алисы. Тело вздрагивает от внезапно пронёсшегося в крови тока, сжимает крепче трубку и так же шепчет в ответ, борясь с внутренней бурей:   — Привет!  — Я жду тебя во дворе, сможешь выйти?  Сердце больно кольнуло в груди, щёки пронзил жгучий жар. На лице сама по себе расцвела глупая и широкая улыбка, от которой снова заболели губы.  — Да, конечно! Сейчас, мне только переодеться быстро и кроссовки надеть, Алис, сейчас спущусь! — Выпалил на эмоциях Андрей и вовремя положил трубку на место: из спальни вышел отец, нервно шаря по карманам в поисках сигарет. Он заметил сына, остановился и вопросительно выгнул одну бровь. — Можно погулять во дворе? — Как можно более ровным голосом спросил Андрей и указал на дверь.  — А… да, иди, — отмахнулся устало мужчина, надел тапки и первым вышел из квартиры, свернув на лестничную клетку. На долю секунды воцарилась угнетающая тишина, которая возникает обычно каждый раз после громких ссор. Андрей, придя в себя от оцепенения, юркнул обратно в комнату, быстро переоделся в тёмные спортивные штаны с грязно-серой футболкой, в прихожей тихо надел кроссовки и, подхватив ключи, вышел из квартиры. Пара минут в лифте, пристальный взгляд охранников в спину — и он на улице.  Внутренний двор дышал покоем, который ему снился только во снах. Крайне редкие лучи, просачиваясь сквозь завесу туч и сухие ветки старых кленов, играли на песочной поверхности детской площадки, где одиноко стоял отремонтированный замок с двумя горками, турниками, лестницами и парой качелей недалеко. Высаженные с мая цветы на подоконниках первого этажа с решётками на окнах давно завяли, превратились в чёрные чёрточки, которые Влад иногда рисует на клочке бумаге в школе, в рыхлой земле. Андрей огляделся, кинул быстрый взгляд наверх, стараясь найти окна собственной квартиры, но успешно провалился, и обогнул площадку.  Тишина ощущалась по-другому. По-особенному приятно, словно густой, обволакивающий кокон, в котором можно расслабиться всем телом и душой. Она заглушала шум города, оставляя лишь дуновение ветра и тихое воркование голубей на подоконниках. Время остановилось, и он забыл о всех существующих проблемах.  Андрей слушал беспокойное биение сердца и лишь губами повторял её имя.  Алиса, Алиса, Алиса… Девочка из страны чудес… Алиса, Алиса…  Как будто заклинание безликого лешего, что потерял свою любовь среди людей.  Вскоре впереди, за углом огромной арки, в которой складывалось ощущение как будто он под огромным мостом с пропастью под ногами и бесконечно открытым простором над головой с гулким эхо, Андрей замечает Алису вместе с отдалённо знакомой её подругой. Крашенные тёмные волосы в косе, чуть прикрытые глаза, словно в дремоте, свободная серая футболка и чёрные штаны с кроссовками чересчур резко констатировали с внешним видом Алисы: светлые волосы завязаны в два аккуратных хвоста, на голове берет странного кораллового цвета с ленточками, того же цвета свободная блузка с короткими рукавами и неизменная тёмная юбка. И ясные голубые глаза, которые, казалось бы, могут светиться в темноте, освещая мрачную комнату вместо луны. Сердце больно ударили по рёбрам, а воздух из лёгких выбивало с каждым шагом, отчего Андрей думал, что задохнётся на полпути, так и не дойдя до девочки из страны чудес.   Алиса вышла из укрытия, бегло оглядевшись по сторонам, подбежала к Андрею и обвила руками шею, обнимая и прижимаясь почти всем телом. На долю секунды он упал в пропасть, но тут же вынырнул оттуда, когда девочка отпрянула, взяла осторожно за руку, переплетя несильно их пальцы, и потянула в сторону забора. Её подруга вальяжно убрала руки в карманы и зашагала сзади — Андрей чувствовал, как острый, изучающий взгляд прожигает его затылок. Но он делает вид, что всё нормально. Всю жизнь он всегда делает вид, что всё нормально.  Они прошли вдоль забора в напряжено-приятной тишине, пока не остановились в тупике. Под окнами первого этажа было небольшое углубление, в котором на холодном полу лежали пустые миски и обрывки коробок с засохшим влажным кормом. Алиса отпустила руку Андрея, подошла ближе и присела на корточки, подзывая простым «кис-кис-кис» спрятавшихся в подвале кошек. Согревающее тепло мягкой ладони в момент стёр ветер, безжалостно и грубо. Андрей сжался, вцепился пальцами правой руки в левый локоть и молча наблюдал за действиями девочки-из-страны-чудес, пока сзади не подошла почти вплотную её подруга и не сказала непривычно хриплым голосом:  — Только попробуй отказаться от её подарка.  Он вздрогнул и резко развернулся к ней. Бездонная темнота её карих глаз на долю секунды напугала до звона в ушах, и Андрей послушно кивнул, как щенок на привязи, отвернулся и снова молча уставился на Алису. Вскоре из небольшой кривой дыры осторожно, словно воришка, вышла на свет грязно белая кошка с оторванным куском кожи на правом ухе, чёрными отчего-то вязкого и противного лапами и прищуренными орехово-золотыми с едва заметными смутно-зелёными вкраплениями глазами. Алиса протянула руки в её сторону и стала терпеливо ждать, пока на лице застыла по-особенному красивая, как у фарфоровой куклы, улыбка. Щёки Андрея на долю секунды загораются жгучим румянцем, но беспощадный ветер тут же сбрасывает его, оставляет привычную бледность. Кошка медленно подходит к ней, нюхает, едва касаясь, кончики пальцев и, чуть погодя, послушно запрыгивает на руки. Прижимается всем телом, ластиться и тихо мурчит, как будто девочка перед ней — спасательный круг в бушующем океане. Или последний глоток воды в пустыне.  Алиса поднимается с колен, не обращает внимания на испачкавшиеся коленки и подходит к Андрею вплотную. Осторожно перекладывает кошку в его подрагивающие отчего-то руки, что-то шепча себе под нос, проверяет, крепко ли он держит бедолагу, улыбается и поворачивает голову к подруге.  — Я же говорила, что она его не поцарапает. С тебя мороженое, Валь. Та закатила глаза и недовольно буркнула себе под нос нечленораздельное ругательство, Алиса хихикнула, прикрыв рот ладонью, а Андрей не слушал их. Он слишком ясно ощущал на своей коже медленные, ровные вдохи, чувствовал, как под пальцами едва заметно опускается и поднимается маленькая грудная клетка. Разве нормально так легко нащупать у кошки рёбра? Как она вообще держится на плаву в таком состоянии? И способны ли животные испытывать депрессию? Андрей хотел было спросить, но отчего-то осёкся. То ли не хотел переключать на себя внимание, то ли боялся показаться последним идиотом на планете. Наконец, Алиса подошла ближе, положила ладонь на плечо и, склонив голову на бок, улыбнулась. Сердце внутри окончательно сломало рёбра, из лёгких выбили крупицы воздуха, а щёки обожгло румянцем. Андрей сжал губы в тонкую линию и слабо кивнул, когда она позвала его в ближайший магазин за мороженым.  Кошка даже не пошевелилась. Этот слепой, безоговорочный, несмотря на их незнакомство, уровень доверия был ошеломляющий. Почти оскорбительным и невозможным.  «Неужели у животных и вправду совсем нет инстинкта самосохранения?»  Такое маленькое и хрупкое, едва ощутимое создание, а должно быть поумнее. Андрей поймал себя на мысли, что таскал в руках пакеты сахара в разы тяжелее, чем эта кошка. В грудь вдруг уколола острое чувство вины, а горечь проступила на кончике языка, отчего он поморщился. Руки чуть сильнее сжали пальцы, взяв под узкие рёбра. Теперь, до самого магазина за пределами двора, Андрей чувствовал, как гулко, но ровно и живо стучит кошачье сердце.  Когда девочки скрылись в магазине, Смирнов остался на улице и не знал, куда себя деть. Сердце вдруг начало биться быстрее, как пойманная в клетку птица. Андрей ощущал каждый удар, отдающийся в кончиках пальцев, сжимающих мягкую шерстку. Чужое, незнакомое, но приятное тепло, контрастирующее с ледяным холодом, вызывало какое-то странное умиротворение. Но страх не отступал.  С одной стороны он был на седьмом небе от счастья, что Алиса наконец-таки показала ему свой «главный секрет», но с другой — что делать теперь? Она живёт в другом доме, почти на окраине города, и приезжает сюда от силы раз в месяц.  Он осторожно погладил ее по спине, чувствуя, как под рукой перекатываются тонкие косточки. Бедняжка совсем исхудала. Нужно ее накормить. Хотя бы раз. И найти для нее теплое место. Но где? Андрей огляделся вокруг. Улица казалась враждебной и безразличной. Каждый прохожий, бросив мимолетный взгляд, проходил мимо, словно не замечая их двоих. Он почувствовал внезапную, обжигающую волну одиночества, с которым всегда сталкивается дома после школы; которое ходит по пятам с детства, преследует тенью и медленно забирается под кожу, иссушая внутренности и кровь. Плечи дрогнули от того, как внезапно внутренности скрутило в тугой узел, а ветер беспощадно ударил по лицу. Андрей, боясь до дрожи сделать одно лишнее, неправильное и роковое движение, завернул кошку в футболку и прижал к себе.  Он должен что-нибудь придумать. Что угодно. Даже в угоду себе…  Вскоре девочки довольные вышли из магазина, живо о чём-то беседуя с мороженым в руках. Подошли к Андрею, и Алиса протянула ему запечатанное фисташковое — его любимое, от которого он отказывается, опустив взгляд на свернувшийся клубок.  — Ешь сама, Алис. Я… я верну потом деньги, честно, — сказал Смирнов, когда в голубых глазах промелькнуло недопонимание. Девочка-из-страны-чудес вскинула брови, сомкнула губы в тонкую белую нить и мучительно долго смотрела на него.  Вдруг лёгкое, до ужаса приятное напряжение, словно тонкий шёлк, окутало Андрея. Незнакомое, почти пугающее, оно растекалось теплом по венам, заставляя сердце биться чуть быстрее, а дыхание стало чуть прерывистым. Он, привыкший к четкости и ясности, к определенности и предсказуемости, чувствовал себя дезориентированным, как корабль в тумане. Странное ощущение.  Странное и непривычное. Настолько чуждое его мальчишеской природе, настолько далёкое от привычного мира строгости и чётких графиков без эмоций, что вызывало легкий трепет. Медленно обволакивающий тело, словно мёд, и тягучий.  Алиса же, напротив, казалась воплощением спокойствия и непоколебимой уверенности. Она молча наблюдала за ним ясными и глубокими глазами-омутами, в которых из раза в раз Андрей тонул, не желая выплывать на сухой берег. В её взгляде не было ни насмешки, ни осуждения. Ничего, к чему он привык — лишь внимательное и заинтересованное изучение, словно он был редким и необычным экземпляром под микроскопом в лаборатории; был чем-то новым, особенным в столь скучном сером мире без ярких клякс от красок. Он слишком остро ощущал себя под её взглядом уязвимым и беззащитным щенком. Хотелось отвернуться, провалиться сквозь землю, убежать в первый попавшийся подъезд, спрятаться, исчезнуть раз и навсегда, но ноги словно приросли к земле, а глаза были прикованы к её болезненно-бледному лицу. В их немой дуэли, в столь странной и неловкой тишине, Андрей в очередной раз отметил про себя, что мир не делится на только чёрное и белое; что существуют оттенки, полутона и целые палитры эмоций, чуждые ему в пределах четырёх стен родной квартиры и необычные за мнимой свободе рядом с девочкой-из-страны-чудес. — Хорошо, как скажешь. Но денег возвращать не нужно, — наконец улыбнулась своей привычной, тёплой и родной улыбкой Алиса, передала мороженое Вале, что убрала его в карман штанов, подошла чуть ближе и погладила спрятавшуюся в футболке кошку, о существовании которой Андрей забыл на долю секунды.  Дальше весь мир заполонил сизый и ядовитый туман, в котором он мог разглядеть только искрящиеся искренностью и чем-то ещё необычным, напряжённым голубые глаза и почувствовать осторожное касание мягких тонких пальцев родной руки, что вытирала однажды в одной жизни кровь с его лица и во второй солёные слёзы.  Объяснить, что творится на душе, было невозможно. Но ему не нужно было этого делать, ведь она навсегда останется рядом, не уйдёт, не бросит, не оставит погибать в душащем одиночестве на дне бесконечно пустой бездны. Она останется навсегда его девочкой из страны чудес.  Андрей нехотя попрощался с Алисой, когда серый день сменил вечер: жгучие полосы на небе ярких и пёстрых оттенков от заходящего солнца напоминали языки пламени в камине, а тишина обволакивала, словно кокон, в котором он был зажат со всей сторон, руки и ноги сцеплены вместе тяжёлыми оковами, а застеленные пеленой солёных слёз глаза лишь беспомощно наблюдают за уходящей фигурой девочки-из-страны-чудес.  Андрей простоял на месте целую вечность, пока во дворе не зажглись первые фонари, а за ними — окна квартир. С тяжёлым грузом на плечах и новыми, до боли приятными и незабываемыми, воспоминаниями под сердцем он зашёл в подъезд, доехал до своего этажа на лифте один, миновал погружённый в приевшуюся неизменную полутьму коридор с ядовито-жёлтыми стенами и прокрался к двери квартиры. Прислонился ухом и щекой к холодному металлу, подождал с долгую-минуту другую, ничего не слыша, как бы не напрягал слух, провернул тихо и медленно ключ в скважине и нырнул в тёмную прихожую. Сквозь щели неплотно задернутых штор пробивался лишь слабый, болезненный луч последнего света, едва касаясь поверхностей и отбрасывая причудливые, искаженные тени. Квартира казалась погруженной в густую, липкую темноту, которая, казалось, поглощала любой звук, оставляя лишь гнетущую тишину, давящую на барабанные перепонки. Воздух был тяжелым и затхлым, пропитанным запахом забытых надежд и скрытой ненависти. В углах комнаты, словно сговорившись, собралась кучка теней, от которых Андрея передернуло.  Тишина, нарушаемая лишь редкими скрипами половиц, казалась зловещей и предупреждающей. Она шептала мутном о прошлом, о потерях и разочарованиях, об одиночестве и отчаянии, из которого он никогда не выберется…  Андрей прошмыгнул быстро в комнату и, привалившись к двери спиной, закрыл её с глухим стуком, который растворился в квартире. Холод пронизывал насквозь ядовитыми иглами, от которых кружилась голова, а противное предчувствие чего-то ужасного лишь усиливалось. Судорожно выдохнув, Андрей отпрянул от двери, бегло оглядел комнату и включил тусклый свет. Подошёл на ватных ногах к рабочему столу, и по коже тут же пробежались мурашки. Сердце остановилось, сжалось в одну мелкую точку, которую не разглядеть под микроскопом. Боль. Острая, невыносимая боль пронзила ядовитыми иглами каждую клеточку тела.  Из горла вырвался хриплый, непонятный стон. Руки дрожали, не чувствуя ничего. Он потянулся вперед, вслепую пытаясь нащупать то, что исчезло. Так легко и просто, словно клякса в тетради, переросшая в глупый рисунок.  И ничего. Ни не законченного до конца рисунка, ни грязного карандаша с точилкой, ни импровизированной мусорки в виде бумажки с самостоятельной работой по русскому. Пустота. Ледяная, зияющая пустота там, где прежде осталась крохотная крупица души. Вдруг воспоминания сегодняшнего дня всплывали обрывками перед глазами и тут же разбивались о реальность. Лица, голоса, мимолётные взгляды, улыбки и первая встреча с Валей и самой Алисой спустя месяц тупого одиночества — всё, каждая мелочь и целая жизнь, длинной в один кадр, теперь Внутри что-то надломилось, сломалось с глухим треском. Темнота неумолимо сжала Андрея в цепких объятиях, но он отчаянно вырывался, хватался за то, чего даже не видел. Слыша отчётливый гул внезапно ожившего сердца, что с каждым нервным и дерганым движением разбивало рёбра в порошок и беспощадно стучало по груди, он обыскал всю комнату, посмотрел в каждом углу, за шторами, в щелях между шкафом, полками и столом, под кроватью и за батареей, из-за чего острый жар оставил невидимые ожоги на ладонях, и только потом неуверенно остановился у мусорки. Внутри, на самом дне нового мешка, лежали огрызки бумаги, скомканной и чуть грязной от карандаша. Сердце последний раз больно ударило в грудь и остановилось.  Андрей сжал губы в тонкую белую нить, проглотил горькие слёзы, развернулся к тумбочке рядом с кроватью и достал из нижнего ящика чистую белую бумагу с карандашом. Проверил запертую дверь, прислонился к ней, вслушиваясь в привычную тишину и игнорируя стук сердца, залез в шкаф. Аккуратно сел на стираные вещи, достал спрятанный под ними фонарик, включил его, прикрепил над головой с помощью ремня от костюма и, склонившись над бумагой, начал рисовать заново девочку с солнечной улыбкой, россыпью веснушек и сказочными глазами.   И весь мир снова перестаёт существовать для него. И на лице снова расцветает глупая, болезненная улыбка. И снова Андрей забывает про удушливое одиночество в родной квартире.