Театр чувств

***

— Ты либо недопонятый гений, либо конченный идиот, — констатировал Влад, положил голову на сложенные руки перед собой на подлокотнике кровати, наклонил её на бок и окинул бездумным взглядом пробковую доску с прикреплённым листом афишной бумаги. Андрей закончил обводить чёрным маркером контур, отодвинулся чуть назад и, склонив голову на бок, тоже оглядел час своей работы. Сухие, пока только обведённые графики по двум углам, посередине большой круг, напоминающий только раскатанное тесто для пиццы, мелкие рисунки и обрывки цитат из книг карандашом.  Всё так чисто, аккуратно.  И пусто.  На долю секунды Андрей думает, что занимается ерундой; что потратил час жизни на бесполезные чертежи; что хочет разорвать бумагу в клочья, а доску выкинуть на помойку. Но тёплая ладонь Влада на плече быстро приводит его в чувство. По телу разливается приятное, согревающее тепло, от которого на губах чувствуется глупая, лёгкая улыбка. Андрей откладывает всё в сторону, разминает затёкшую шею, слыша противный хруст костей, и ложиться на пол. Раскидывает руки в стороны, бездумно пялиться в потолок, целый и без трещин, как у него в комнате, и снова ловит себя на глупой мысли, что завидует Владу. Завидует наличию комнаты мечты: с тысячей плакатов любимых групп и аниме на стенах, с большой коллекцией покемонов, с игровой приставкой, телевизором и большим разнообразием игр, с пастельным бельём из фильма «Поворот не туда», с дарцем на двери, гитарой в углу, целым шкафом с настолками, разными ножами в ящике, собранным наборам Лего, хаотично расставленные на полках книги, разбросанные по ящикам Blu-ray диски, табличка «Если ты не любишь «Марвел», то вход запрещён» на двери…  Завидует его жизни, в которой больше ярких красок, напоминающих взрывы фейерверков, больше воспоминаний и моментов, нежели одного бесконечного дня.  Завидует его свободе и возможности жить.  Андрей закрывает глаза, сглатывает с трудом горький ком в горле и прикусывает нижнюю губу. Вслушивается в ровное, едва слышное дыхание Влада, шорох мягкого пледа на кровати и её скрип, щёлканье ножниц, режущих бумагу, в окутавшую их вуалью тишину, стук сердца…  Колючая зависть затухает так же быстро, как и появляется. Её заменяет мягкий уют, нависший над головой облаком из сладкой ваты, и знакомое, трепещущее чувство глубоко внутри, под сердцем.  Нечто, похожее на жизнь. Полноценную и реальную, существующую на самом деле, а не в голове, в воспалённом мозге.  — Пойдём, Пьеро, — вскоре вырывает из раздумий Влад, откладывает остатки бумаги с клеем, ножницами и конфетти в сторону, поднимается с кровати и кивает в сторону двери. В руках пакет с самодельными петардами, на лице улыбка. Спокойная и привычная. Андрей слабо улыбается, поднимается на ноги и, разминая затёкшую шею, послушно идёт за другом.  Сначала перед глазами пролетела гостиная, из которой, казалось, высосали все краски, потому что выдержано оно было в серых тонах: настенный телевизор, ноутбук на стеклянном столе, обтянутые льняной тканью кресла, ковер с длинным ворсом на ламинатном полу, имитирующем плитку, однотонные стены, пара ваз на невысоких шкафчиках и прочая мелочь, затем — улица.  Раскалённый асфальт дышит зноем, отражая дрожащие силуэты домов. Летний день разлился по улице тягучим золотом. Густой и неподвижный воздух, казалось, можно было потрогать руками. Андрей чувствовал, как задыхался с каждым шагом, и ему это нравилось. Влад шёл чуть впереди, пряча в кармане петарды, изредка оглядывался по сторонам и рассказывал что-то про «Марвел», строил теории, крыл почти что трёхэтажным матом некоторых из актёров или режиссёров с купленным образованием и нулевым опытом в своём деле, мечтал, что однажды перевернёт индустрию кино своими фильмами… Андрей лишь слабо улыбался, предпочитая молчание и роль заинтересованного слушателя. Пока внутри, где-то под сердцем, пригрелось спокойствие и мнимое счастье.  В прохладных тенях от высаженных деревьев прячутся редкие прохожие, неспешно бредущие по своим делам. Их шаги тихие и неторопливые, ленивые и медленные, плечи поникшие, а лица отрешённые и хмурые, отчего на долю секунды становится тоскливо.  «Неужели я стану таким? И Влад тоже? И… даже Алиса?»  Он не хотел взрослеть. Не хотел, чтобы дни превращались в бессмысленную работу, не хотел видеть своих близких обессилевшими, понурыми и злыми из-за усталости.  Не хотел, чтобы неизбежное настигло их.  Вскоре Влад начинает доставать по одной петарды и невзначай бросать на асфальт. Андрей подходит ближе, едва коснувшись чужого плеча своим, убирает руки в карманы и оглядывается по сторонам. Они шли по краю велосипедной дорожки. При полуденной жаре парк с неброским напоминанием в виде камня с высечеными жертвам войны казался вымершим. Памятник на пьедестале, потемневший и загаженный голубями, выглядел чёрной тенью, и ему чудилось, будто раскаленный воздух над ним дрожал, поднимался от нагретого асфальта паром и не уходил даже под напором редкого ветра. Всё замерло. Грунтовая дорожка через несколько километров сменялась землей. Поваленные сучья деревьев преграждали путь: велосипедисты появлялись здесь редко. Колеса тонули в грязи или буксовали в сухой траве, прораставшей по бокам от вытоптанной колеи. Узкая тропинка выходила к обрыву, обрамленному полем. Сюда часто приходили школьники, чтобы выпить пива или побыть наедине с собой. Андрей с Владом часто натыкались на пустые бутылки, окурки, разбросанные в грязи, и целлофановые пакеты, но ничего не могли сделать — только пройти мимо, как все, и забыть про окружающую грязь. На скамейке под старым дубом дремлет старик, его лицо испещрено морщинами, словно карта прожитых лет. В руке потрёпанная газета, но кажется, что читает он не её, а собственные мысли. Рядом с ним воркуют голуби, бесцеремонно выпрашивая крошки закончившегося хлеба. Андрей вдруг вспомнил, как Влад выкурил первую в жизни сигарету в этом парке, на том самом пустыре, позорно подавившись дымом на глазах у всех. Вспомнил, как их прогнали прочь, кидая в догонку тяжёлые камни и покрывая трёхэтажным матом.  Вскоре Влад перестал разбрасываться петардами: убрал остатки поглубже в карман и переключил внимание на Андрея.  Они брели по обе стороны от колеи, глядя под ноги, и начали играть в слова. Ветви деревьев укрывали от солнца и создавали иллюзию защищённости.  Сколько бы лет не прошло, но кожа Андрея никак не привыкнет к солнечным лучам. Она будто отторгала их: загар, не успев появиться, тут же слезал, как шкура змеи. Его часто дразнили, но всегда за спиной. Андрей знал об этом, но не понимал, почему люди не могут сказать всё в лицо, высказаться, открыть глаза на правду? В чём смысл грязных слухов за спиной?  Когда им надоела словесная перепалка, Влад остановился, сошёл на траву и сел под ближайшим деревом. Андрей знал это настроение, граничащее между настоящей скукой и пустым безразличием, и всегда оставался рядом.  — Отстойное лето, — пробубнил Селянин, скрестил ноги по-турецки и рассыпал перед собой скупые остатки петард.  — Бывало и хуже... — ответил Смирнов и сел рядом.  — Ты про то лето, когда я сломал руку? — Когда ты чуть в участок не угодил. Нахмурившись, Влад прикусил нижнюю губу, потупил взгляд о землю и спустя минуту скомкал петарды. Тело пронзила глухая боль от мелких взрывов, но парень не повёл и бровью — лишь буркнул беззлобное «не напоминай» и откинулся назад, облокотившись о ствол дерева.  — Может быть, тебе стоит стать немного добрее и хотя бы иногда разговаривать с одноклассниками, — предложил без задней мысли вдруг Андрей, срывая сухую травинку и вспоминая, какой друг непростой в характере и лёгкий на словах. — Если бы они не были бы конченными, тогда я, может быть, с кем-то да общался. Но они все безнадёжны. — Влад прижал одно колено к груди, повернул голову к Смирнову и со всей серьёзностью и холодом в голосе закончил: — Ты гораздо лучше. Хоть и со своими причудами и вечными разговорами о своей девчонке.  Спорить было бессмысленно. Да и не было у Андрея аргументов, чтобы открыть глаза на ту правду, ядовитую и неприятную, в которой он живёт столько, сколько себя помнит.  Андрей путешествовал, не выходя из комнаты. Ему ничего не давалось так хорошо, как чтение. Он гулял вместе с Диккенсом по узким, черным от копоти улочкам Лондона, блуждал в темном лесу с Вильгельмом и Якобом, отыскивая хлебные крошки. Однажды потерпел кораблекрушение с Дефо и выживал на острове вместе с Голдингом, дрожа при виде отвратительной свиной головы. Андрей проживал несколько жизней одновременно: умирал и снова воскресал, пока другие гоняли мяч на стадионе и курили за школой, пробуя первый дым на вкус. Он опустил голову и стал ковырять землю.  Сердце вдруг заболело. Заскулило, как забитый зверь, нашпигованный свинцом. Удивительно, что оно всё ещё живое. Как и лёгкие, которые первые приходят в себя, чтобы вдохнуть воздух, развеять плотную завесу напряжения и выдавить:  — Я ничем не лучше других. Я просто… просто стараюсь быть собой, вот и всё.  — Ага. Стараешься быть собой и без конца трещишь о своей девчонке из… — Может, по фисташковому мороженому, а? — Чересчур резко даже для себя перебивает Андрей и поднимает голову. Прожигает Влада невидящим взглядом, пока внутри сильнее разгорается желание закрыть тему их отношений с Алисой. Говорить о том, что ему никогда не светит — худшее из худших решений, к которому нельзя притрагиваться. — Ты уже съел порции две, — со вздохом наконец ответил Влад и расслабил слегка плечи. — Скоро и километра не пробежишь.  Он улыбнулся и протянул руку, пытаясь схватить друга за щеку. На самом деле Андрей был всё таким же худощавым, как и в детстве, но Влад всегда любил приписывать ему несуществующие изъяны шутки ради.  Они поднялись с земли. Андрей успел увернуться и едва не зацепился за корень, торчащий из-под земли. Запутался в собственных ногах и рухнул обратно. Распластавшись на мокрой отчего-то траве, он услышал отдалённый мат Влада и поднял голову: увидел велосипед, мелькнувший перед глазами и быстро скрывшийся между деревьями, как тень. Тропинка, ведущая к обрыву, резко поворачивала вправо. Обычно велосипедисты возвращались в парк, как только специальная дорожка сменялась землей. В левом боку вдруг расцвела тупая боль. В глазах потемнело, фейерверками взорвалась радуга, а небо растеклось синей кляксой: теперь оно висело перед носом, как красная тряпка перед быком.  Андрей быстро моргнул, постарался привыкнуть к такому раскладу и прийти в себя. Только тогда он понял, что упал. Чувствуя, как в ушах неистово трезвонили церковные колокола, а тело прогоняло из груди сердце вместе с душой, становилось чужим, Андрей коснулся локтя и стиснул зубы от боли: на пальцах осталась кровь. Несмотря на то, что рубашка оставалась повязанной на бедрах, из-за моего падения она была уничтожена грязью. На долю секунды он представил реакцию мамы: она молча вздёрнет тонкую бровь и попросит кинуть футболку в стиральную машинку. Чем спокойнее будет тон, тем злее будет мама. — А ты?! Совсем уже рехнулся? — Услышал вдруг Андрей у себя над головой. Раздражённый знакомый голос, проникая под кожу, передавался по нервным импульсам прямо в мозг. — Чего под колеса бросаешься? Жить надоело?  Влад не переставал задавать вопросы, пока Смирнов всё ещё глядел в небо, иногда погружаясь в темноту от медленного моргания и чувствуя себя космонавтом без скафандра в открытом космосе.  Вскоре мир обрёл свои привычные краски. Андрей поднялся на ноги, приняв с колебаниями протянутую руку помощи друга, оглядел футболку и разочарованно выдохнул: она была безнадежно испорчена. Рукав порвался. На штанах через небольшую дырку торчала коленка, стесанная сухой землёй. Всё ещё не чувствуя боли, первым делом Андрей постарался оттереть грязь с груди, но Влад одёрнул его. — Давай обратно под дерево. Реанимирую тебя, так уж и быть, по старой дружбе, — в голосе послышалась добрая усмешка, смешанная с  иронией, и Андрей без особого сопротивления последовал за другом. Тёплая и сухая ладонь обхватила тонкое запястье, отчего по телу пробежались мурашки, а сердце забилось в разы быстрее.  «Странная ситуация, странные чувства и странный день…» Они сели обратно под дерево, и Влад развязал кофту на поясе, вывалил из кармана бутылку воды, пузырёк зелёнки и пачку пластырей и молча принялся рассматривать небольшие ссадины. Андрей прикусил нижнюю губу до привкуса крови во рту, сжал пальцами траву и отвернулся, усиленно стараясь вспомнить, кто такой Пьеро. Но тёплая вода, полившаяся на коленку, выдернула из размышлений, и он возмущенно взглянул на парня. Теперь штаны были не только грязными, но и мокрыми. Очистив рану и игнорируя грозный взгляд, Влад плеснул туда зеленки, отчего положение Андрея стало совсем безнадежным. Не выдержав такой несправедливости, Смирнов зачерпнул пальцем зелёнку с колена и оставил длинный изумрудный след на чужой щеке. После секундного замешательства Влад повторил за ним с особым напором.  Через несколько минут оба, смеясь и выкрикивая шуточные ругательства в сторону друг друга, были в зелёнке. Каждый пытался отвоевать пузырек и нанести как можно больше урона противнику. Когда Влад выхватил из рук Андрея зелёнку, тот тут же откатился в траву с возгласом ужаса, зная, чем это может закончиться. Зелень растеклась по шее и застыла на ключицах, сам же Селянин теперь напоминал воинственного амазона с длинными линиями, пересекающими скулы и переносицу. Андрей рассмеялся почти во весь голос, пока Влад не набросился на него, на этот раз предпочитая щекотку в качестве оружия. Смирнов отбился из последних сил, чувствуя, как рёбра пронизывала ядовитая боль, а сердце ломало их с каждым новым ударом. Когда стеклянный пузырек совсем опустел, а силы иссякли, они легли на траву, щурясь от солнца и тяжело дыша. Влад нашарил рукой бутылку с водой и сделал несколько больших глотков, после чего передал её Андрею.  Влад постоянно спасал его. Спасал тем, что никогда ни о чём не расспрашивал — читал вместо этого вслух о пчелах, ботанике и эволюции. Спасал тем, что без лишних вопросов давал поносить и не требовал вернуть одежду. Спасал, сидя рядом за обеденным столом и меняя тему разговора, стоило кому-то задать вопрос, на который Андрей не мог ответить. Спасал чтением вслух, зелёнкой с пластырями и простой водой, прогулками в парке, глупыми прозвищами, видеоиграми, посиделками в его квартире, где каждый из них мог либо наслаждаться тишиной и заниматься своими делами, либо они вместе могли разговаривать часами напролёт.  Спасал своими душой и сердцем.  Андрей улыбнулся, раскинул руки в стороны и уставился в небо. Бездумно считал облака, вдыхал раскалённый воздух и чувствовал, как бешено бьётся сердце, а по телу пробегают разряды тока. Внутренности приятно скрутило, губы начали болеть от улыбки и внезапных воспоминаний о поцелуях в тёмной комнате.  Нет абсолютно ничего плохого в том, чтобы иметь сердце, да? Андрей всегда хотел почувствовать жизнь по-настоящему, как все дети, как все нормальные люди. И Влад помогал, делал невозможное и оставлял яркие мазки красок на чёрном полотне. Как и Алиса.  Андрей сглотнул ком в горле, зажмурился, наслаждаясь тёплым летним ветром, и постарался отключить голову. Боли в коленке он почти не чувствовал. Или сейчас она казалась совсем незначительной. — Ладно... Извини, — выдыхает Влад и поворачивается к другу лицом, уперевшись локтем в землю и подперев голову кулаком под висок. — С меня фисташковое мороженое в качестве извинений следующий раз, лады? Если тебя выпустят из дома, конечно…  Андрей всё ещё лежал с закрытыми глазами; от земли исходил холодок, проникающий сквозь одежду. Не дожидаясь ответа, Влад, судя по звукам, поднялся и навис сверху, убрал испачканные руки в карманы и молча стал разглядывать его с ног до головы.  — Не умирай, тебе ещё домой возвращаться. Андрей глухо смеётся, открывает глаза и, чуть погодя, поднимает одну руку перед собой. В задумчивости разглядывает раскрытую ладонь, длинные пальцы, засохшие дорожки зелёнки, напоминающие ядовитые лозы или стебли роз, после чего поднимается на ноги.  — Выглядишь так, будто на тебя напал зеленочный монстр, — рассмеялся Влад и потрепал друга по голове, отчего непослушные волосы встали дыбом.  — Сам не лучше! — Улыбнулся Андрей, убрал чужую руку и мотнул головой. Чёлка спала на глаза, но он её не убрал. Рана на колене подсохла и уже покрывалась корочкой. — Можно сказать, что мы герои и спасли мир от зеленой лихорадки ценой собственных чистых лиц.   — Значит, героям полагается мороженое. Несмотря на развязность, лёгкость в теле и глупую радость, Андрей всю дорогу думал о том, как будет оправдываться перед матерью насчёт своего внешнего вида, что скажет, какой наказание получит, что будет делать в четырёх стенах без бумаги с карандашами и возможности выбраться к Владу и продолжить работать над диаграммой своей мелкой, незначительной жизни или увидеться с Алисой, ощутить её мягкие касания, заглянуть в удивительные голубые глаза, едва коснуться губ и испортить всё из-за страха сделать ошибку, а потом покормить котов из подвала как ни в чём не бывало. Каждый из них был отдельным мазком краски — ярким и насыщенным, не оттирающимся так просто.  Влад был ценным другом, необычно близким и отдававшим тёплыми эмоциями при каждой встрече. В своих наивных мечтах о будущем, Андрей думал о нём как о человеке, сидящим рядом в большой квартире и играющим вместе с ним в приставку. Думал как о человеке, всё таком же забавном, временами нелепом и уютном. С кучей совместных историй о совместном прошлом. И никого больше, мешающего и отвлекающего… А стоило Алисе появится в жизни, как каждый день стал по-своему особенным. Утренние подъемы давались удивительно легко, совсем не как в остальные дни. Андрей был готов к приключениям ещё на рассвете, амбициозный и горящий, тающий в предвкушении создания абсолютно новой истории. Весёлой, спокойной и счастливой. Главное — их, совместной. А остальное становилось совершенно неважным на фоне блеска в голубых глазах и чуть подрагивающих от волнения бледных губ… Через десять минут они оказались перед вывеской кафе. Зелёные и растрёпанные, сели за дальний столик, но это не спасло нас от насмешливых взглядов. — Героев нигде не любят, — с грустным вздохом заметил Влад, развалившись в мягком кресле и потягивая из трубочки молочный коктейль. — Такова наша участь, — Андрей смахнул челку со лба и постучал по столу пальцами. На долю секунды он поднял глаза и зациклился на переливах изумруда на загорелой коже. — Терпеть насмешки? — Пить молочные коктейли и размышлять о жизни.  Андрей тихо хмыкнул, пил из трубочки апельсиновый сок, опустив наконец взгляд и разглядывая мякоть на дне стакана, и не заметил сразу, как начал тереть щеку, пока зелёная краска не смешалась с красным цветом кожи. — Прекрати, — вскоре раздражённо фыркнул Влад и отнял его ладонь от лица, и Смирнов почувствовал кожей тёплое прикосновение пальцев, отчего по телу пробежали ледяные мурашки. — Это бесполезно. Теперь мы обречены ходить с зелёными лицами и кошмарить всех вокруг. Андрей заметил, как друг бросил взгляд на его пальцы: на фалангах темнело несколько пятен от ручки с черной пастой, маркера и зелёнки. Вспомнил, как утром, когда родителей не было дом, снова рисовал и что-то писал, отдавая предпочтение вымышленному, а не реальному миру. — Нужно уметь принимать последствия, — серьёзно вдруг заявил Андрей и снова уткнулся в стакан с апельсиновым соком. Влад тоже замолчал и отвернулся к окну. Дал возможность погрузиться в свои мысли, остаться наедине с собой, когда вокруг толпа незнакомцев без лиц. Снова спас его. Из открытых окон доносятся отдалённые, словно из другой вселенной звуки: мелодия старого радио, детский смех, жужжание мухи, бьющейся о стекло, и гул машин. Легкий ветерок доносил аромат свежескошенной травы и сладкий запах липы, цветущей в соседнем палисаднике. Кажется, будто время остановилось. Хотелось просто жить, дышать полной грудью и ловить каждый солнечный луч, что оставлял ожог на коже.  Вскоре Андрей, искренне и скомкано извинившись, снова начла разговор, который, напоминая бурную горную речку, перетекал с одной темы на другую. Стаканы опустели, и, уставшие и опьяненные жарой, они заплатили, поднялись с мест и вернулись на улицу. Брели медленным шагом по раскалённому асфальту, скрываясь от солнца в тени вывесок, зонтов кафе и редких деревьев. Пиная камешек и не вслушиваясь в тихую болтовню Влада, Андрей даже не подозревал, что боль от разбитой коленки — это сущие пустяки. В жизни есть боль, которую не замаскируешь таблеткой но-шпы и толстым слоем зелёнки. Андрей не помнил, когда он распрощался с Владом, проводил его пустым взглядом до подъезда и развернулся в противоположную сторону. Раскалённый воздух дрожал над асфальтом, словно марево в пустыне. Внутренний двор замер в немом ожидании. Обычно шумный и оживлённый, сейчас он стал притихшим и настороженным. Редкие прохожие спешили укрыться в ближайших подъездах или магазинах. Листья деревьев потемнели и повисли неподвижно. Каждая веточка, каждый листик словно затаили дыхание. Пыль, поднятая дневным зноем, осела, прибитая влажным, тяжёлым воздухом. Вдалеке, на горизонте, сгущались тёмные, свинцовые тучи. Они надвигались медленно, неумолимо, заслоняли собой яркое летнее солнце. Сквозь мрачную пелену изредка пробивались последние лучи, окрашивая окружающий мир в тревожные, неестественные тона. Первые порывы ветра пронеслись перед глазами, как в кино, всколыхнули застоявшийся воздух, сорвали с деревьев несколько сухих листьев и закружили их в причудливом танце. Затем раздался отдалённый раскат грома, и первые крупные капли дождя упали на асфальт, оставляя тёмные, расплывающиеся пятна. Андрей не помнил, как провёл ключ-картой по электронному замку, вошёл в просторный холл, прошмыгнул мимо охранника и очутился в лифте. Как вышел из него, миновал коридор, провернул два раза ключ в замке и тихо шагнул за порог квартиры. Сквозняк лизнул его щеки, едва он переступил порог. Не то чтобы на улице было теплее, но в родном доме холод всегда проникал куда-то глубже, в кости, в сердце, в душу. Лишал возможности дышать и дарил страх перед неизвестным.  Квартира встретила привычным молчанием, гулким и давящим. Андрей поёжился. От недавних радости и лёгкости и след простыл.  Он знал свою родную квартиру как пять пальцев, лучше, чем свои чувства и эмоции или спрятанные в комнате рисунки.  И сейчас что-то изменилось. Воздух пропитался тревогой, липкой и ощутимой. Не такой, как всегда, другой. Подсознание кричало о приближающейся буре, прямо как на улице.  Андрей нервно сглотнул и сделал шаг вперёд. Половицы тихо скрипнули.  Ему вдруг захотелось развернуться и убежать, вырваться из ледяной хватки и оказаться на другом конце света, только не здесь, но любопытство и привычное чувство долга заставили остаться. В углах затаились тени, словно сговорившись наблюдать за каждым его движением. Ощущая себя чужим, лишним, словно его присутствие здесь нарушает некую хрупкую, зловещую гармонию, Андрей прошёл в гостиную и заметил на кухне склонившуюся над островком мать. Плечи напряжены, голова опущена, пальцы застряли в не уложенных волосах, которые не открывали лицо — наоборот, скрывали его и прятали.  Внутри нарастало необъяснимое беспокойство. Плохое предчувствие с каждой секундой становилось всё сильнее, отчего он не мог сдвинуться с места, а с пересохших губ вдруг сорвалось хриплое:  — Мам?..  Она не сразу подняла голову. Тихо втянула ядовитый воздух сквозь стиснутые зубы, расправила плечи и, не поворачиваясь, в один короткий миг убила всё, что напоминало жизнь внутри:  — Алисы больше нет. Она умерла от рака.