Театр чувств

***

«Вместо воздуха — дым, вместо сна — алкоголь; Вновь листаю страницы назад. Заучил уже как сотни строк(я утратил контроль), Выбирая стихи наугад: ...а назавтра опять мне играть свою роль И смеяться в тиши опять невпопад. Помнишь, ты говорила, что любовь — это боль? Ты ошиблась. Любовь — это ад…»  Андрей смотрит на экран ноутбука, всматривается в каждую выведенную букву и стучит пальцем несколько секунд по клавиатуре перед тем, как всё стереть и оставить сплошной белый лист.  Сна не было ни в одном глазу.  Беспокойные мысли зудели под кожей, вынуждая его ворочаться и сбивать простынь ещё с двенадцати ночи: он столкнул одеяло и завернулся в простыню, не забыв перед этим вылезти из футболки и бросить её комом на пол. Мама не раз повторяла, что люди специально придумали шкаф, чтобы складывать туда одежду.  Он не мог уснуть, когда солнце исчезло в ржаво-красных отблесках заката; не мог уснуть и сейчас, когда лиловое небо взгромоздилось над четырьмя высотками. Андрей глядел на темный прямоугольник неба, изрешеченный тонкой сетной на окне, и задавался вопросом: небо — это предел? Однажды ему снился сон, как он взмывал в воздух на крыльях и тут же ударялся головой о невидимую преграду: что-то, превращаясь в стеклянный потолок, не пускало к густым и мягким облакам. Он летел вниз, пока не разбился вдребезги о скалы лазурного моря. Но смерть не спешила за его обмякшим телом. Наоборот, издевалась и мучительно долго давала ему смотреть в небо, чувствовать холодный ветер и собственную душу, выбравшуюся на волю…  Когда Андрей совсем отчаялся уснуть, раздались странные звуки, напоминавшие осторожные шажки маленьких эльфов. Тогда он приподнялся на локтях и вгляделся в темноту, в которой не было ничего, кроме черноты туч и мелких дорожек капель на стекле окна. Только потом он поднялся, зашторил окна и сел за тусклый экран ноутбука. Мрак в комнате душил, стискивал лёгкие раскалёнными тисками и мешал думать. Мысли метались от одной к другой, горькие слёзы изредка подступали, но Андрей упрямо сглатывал их, заталкивал обратно в клетку с тысячью замкóв.  Нельзя чувствовать, нельзя поддаваться слабостям, нельзя думать. Он давно усвоил столь простые правила, но из раза в раз, когда внутри ломалась сухая ветка спокойствия, пренебрегал, нарушал их.  На электронных часах время перевалило за три ночи. В голове пустота — лишь ворох скачущих мыслей, напоминающих белый шум. Пальцы тянутся к клавиатуре и застывают на ней. Он не знает, что писать.  Хочется сказать так много, излить душу мёртвому, показать, что внутри бьётся сердце, а чувства никогда не угасали, но он замирает, не зная, как именно передать бурю внутри через строки.  Андрей думает о справедливости, которая давно превратилась в набор букв; о душащей тоске в родной квартире, в которой он всегда чувствовал себя чужим ребёнком; о людях, которые слишком зависимы от себя, чтобы заметить других; о девочке из страны чудес, которая растворилась в воздухе в один день, превратилась в луч солнца и не оставила после себя ничего, кроме пустой, по-детски наивной веры в лучшее. Думает о парне с голубой прядью в непослушной копне тёмных волос, который подарил глупое прозвище — «загадка», — отдающееся до сих пор в голове гулким эхом, протянул невзначай руку помощи в чужую тьму, бездонную и глухую, оставил след — солнечный ожог, который истошно ноет, зудит под кожей, стоит закрыть глаза — и исчез в толпе. Так же неожиданно, как и появился.  На долю секунды Андрей подумал, что сошёл с ума. Но случайные столкновения плечами в коридоре, мимолётные и быстрые взгляды с разных углов в библиотеке, молчаливые обеды через два стула друг от друга — все недельные странности вернули в реальность и взрастили внутри росток недоверия, колючего и липкого, разрастающегося запредельно быстро, как сорняк, и окутывающего тело ядовитыми лозами.  Все нелепые случайности напрягали.  Он не знал, что делать, как поступать, что думать и как реагировать.  Второй раз в жизни он отдался воле случая и закрыл глаза на всё происходящее.  Откинувшись на спину стула, Андрей отпрянул от ноутбука и уставился в потолок. Невидимый, скрытый во мраке, с едва заметными трещинами, которые он выдумал ещё в детстве. Тогда окружающий мир казался до ужаса большим, необъятным и необычным. А пределы комнаты, четыре стены, в которых он был заперт, казались отдельным вакуумом — хрупким, маленьким и потерянным в пространстве, со стеклянным куполом над головой. Лишь однажды он разбился вдребезги, оставил шрамы от острых осколков на теле и паутину трещин, которые невозможно было заделать, скрыть, убрать с глаз, чтобы не чувствовать ноющую боль внутри, не чувствовать душащую вину за неизбежное, не чувствовать…  На электронных часах перевалило за четыре утра. Через час Андрей должен проснуться, заправить сбитую кровать, выйти из комнаты, умыться в душе и начать собираться в школу. Должен вернуться в привычную рутину, от которой тошнило.  Слыша отдалённый стук настенных часов, Андрей поднялся с кресла, прикрыл крышку ноутбука, отошёл к окну и откинул шторы в сторону. С минуту пытался вглядеться во тьму с размытыми огоньками спящего города, затем перевёл взгляд на свою комнату. Невольно в голове скользнуло, как на льду, воспоминание, как Арина лежала на кровати в своей комнате, уткнувшись лицом в большую мягкую подушку, и этим напоминала диснеевскую принцессу. Он сидел рядом на стуле и неловок разглядывал комнату: разбросанные диски, книги, одежда, рваные плакаты на стенах, куски которых валялись на полу; задернутые шторы и неубранная постель.  Комната настоящего меланхолика.  Тогда у него даже в голове не укладывалось: меланхолия и Арина.  Из-за беспорядка он не мог усидеть на месте: мысли метались, словно рой пчёл, и ни одну из них было не поймать. Однажды отец ему сказал, разбираясь на полках в родительской спальни, когда Андрей стоял у дверях, чувствуя, как медленно проваливается вниз, под пол, от грызущего изнутри стыда: «…что у человека в комнате, то у него и на душе.» Но это было правдой лишь отчасти.  В его комнате всегда царил порядок, но в душе властвовал настоящий хаос, скованный металлическими цепями выработанного годами равнодушия.  Подавив вздох, Андрей повернулся к окну, тихо открыл его нараспашку, впуская во внутрь ледяной зной, наклонился чуть вперёд и высунул голову на улицу. Волосы развевались на слабом ветру, лезли на глаза и ещё больше напоминали спутанное гнездо. Андрей упёрся руками о подоконник, с минуту-другую засмотрелся на пустой вымерший город, раскинувшийся перед глазами как на ладони, сомкнул губы в тонкую линию и после повернул голову вправо. В небольшом углублении, которое он сделал от скуки в лет восемь маленьким ножом, прячась от матери за шторами перед открытым окном, между стеной дома и внешним водоотливом была спрятана пачка сигарет, которую ему дал отец больше недели назад. Взял её, бегло проверил и, закрыв окно, убрал в карман штанов.  Встреться он сейчас со своей маленькой копией, тут же получил бы красноречивое молчание. В своих же глазах, наполненных мягким, едва ощутимым светом и слишком хрупкой надеждой на лучшее, он увидел бы разочарование, обиду. Слёзы — мало вероятно. Они давно высохли, а он разучился плакать ещё тогда, когда мать отвесила пощёчину из-за собственных проблем и натянутых нервов.  Андрей достал из шкафа заранее подготовленную одежду и повесил на крючок дверцы. Пригладил незаметные складки, отошёл к кровати и бездумно стал разглядывать полки. Учебники, пособия, искусственные растения, сложенные аккуратно грамоты, кубки и медали, спрятанные книги и коробки с самодельными подарками от Арины. Затем перевёл взгляд на окно — «Интересно, за сколько секунд я бы разбился о землю?», — тихо хмыкнул, взял аккуратно сложенную сухую тряпку и прошёлся по полкам.  Ни одной пылинки так и не собрал.  Идеальная чистота душила, заставляла чувствовать себя не в своей тарелке. Андрей никогда не успевал убираться сам. В собственной комнате всегда был чужой порядок, с которым бесполезно было бороться.  Арина рассказывала, как уборка помогает ей «выйти из депрессии». Как она погружается в заботы, увлекающие её подальше от реальности, как она забывает обо всем. Она всегда перед уборкой надевает наушники и окунается в мечтания, что дарит музыка.  «Я воображаю себя успешной. Фантазирую, как поднимаю свою самооценку. И представляю любимых сорок кошек рядом в одиноком домике в Питере!»  Мечты всегда хороши, когда на душе дурно.  Мечты всегда сбиваются лишь отчасти. Бог помогает тем, кто хоть как-то карабкается в гору к своим целям.  Андрей и к подножию не подходил. Стоял вдали, среди лесов, прятался под ветвями могучих деревьев, сидел в кустах и сквозь колючие ветви наблюдал за счастливчиками, удачливыми работягами и умницами, наглыми и смелыми, что уверенно шли вперёд и вверх. А он лишь сильнее тонул в болоте. Иногда внутри просыпалась ядовитая зависть, но она тут же стихала, стоило вспомнить своё положение, вспомнить, где он живёт, сколько денег лежит в кармане, сколько острых взглядов провожает его в спину.   Вздохнув, Андрей убирает тряпку на место, отходит от кровати и, убрав руки в карманы штанов, поворачивается к зеркалу, висящему на шкафу. Замирает и бездумно разглядывает себя, как вещь на полке.  Бледная кожа, глаза темнее рыхлой земли почти сливались со зрачками и тьмой, обветренные губы цвета молодой гвоздики, тёмные брови и круги из-за подруги-бессонницы. Высокий рост, ткань свободной футболки облегала мышцы, отросшие волосы смиренно лежали на плечах, скрывая сбритый участок черепа вместе с висками.  Он был красив, словно сам Бог лепил его лицо и тело, вкладывая в своё творение сил больше, чем в остальных. Но, даровав по глупости редкую внешнюю красоту, о которой мечтают многие, он уничтожил руками родной матери самое ценное, важное и необходимое — внутренний мир.  Хотелось вырывать себе глаза, содрать кожу, брызнуть в лицо серной кислотой. Сломаться, зарыдать, завыть от отчаяния. Забыться, утонуть в реке и провести последние дни в её ледяных объятиях. Хотелось умереть.  Он ненавидел и любил, наивно и по-детски, родную мать. И терпеть не мог себя себя от того, что являлся точной её копией.  Сглотнув горькую слюну, Андрей отвернулся от зеркала, подошёл к столу, открыл крышку ноутбука и взглянул на экран.  На электронных часах стукнуло пять часов. Он закрыл все вкладки с заметками, выключил ноутбук, убрал едва заметно сбившуюся кровать, подождав с минуту-другую, взял одежду и вышел из комнаты. В дýше Андрей, стоя под горячими струями, снова поддался больным воспоминаниями, которые часто захлестывали его поднявшимся внутри цунами. Память обломками кораблей бередила старые раны, которым он не позволял зажить: расковыривал их каждый раз, как только они начинали затягиваться. Закрыв глаза чёрной повязкой, он отчётливо видел себя в маленьком растерянном мальчике, что метался в темноте и натыкался на сплошные острые углы. Возможно, вся его жизнь похожа на блуждание во мраке. Стоило только где-то забрезжить свету, как он сразу мчался к нему, словно мотылёк, не зная, как огонь может обуглить крылья.  Он отчаянно жаждал любви матери; любви праведного отца; любви всех вокруг и льнул к рукам, даже когда эти руки отталкивали, пытались скинуть обратно в глубокую бездну. Глупо и наивно, а он уже давно не маленький ребёнок.  Выйдя из душа, Андрей быстро вытер тело и волосы почти насухо, переоделся, убрал всё использованное на свои места — зубную щётку с пастой в стакан рядом с раковиной, два мокрых полотенца на батарею — и вышел из ванной, тихо прикрыв за спиной дверь. На кухне послышался звон посуды и вскипевшего чайника. К горлу в момент подступит ядовитый и липкий ком, а дышать стало труднее: воздух одним махом выбило из лёгких. Ладони инстинктивно сжались в кулаки, и парень миновал гостиную, схватил с островка шоколадный батончик и развернулся в сторону прихожей.  Остаться незамеченным оказалось легче, чем в первые пять классов, когда каждый шаг и вдох нужно было докладывать по телефону, который работал каждый день по три часа из-за родительского контроля.  На долю секунды Андрей подумал, что матери стало плевать на него, пока она не окликнула с утренней хрипотцой и привычным холодом в голосе:  — Напиши, когда будешь в школе. Андрей ничего не ответил. Лишь невнятно хмыкнул, кивнул пустоте, в прихожей быстро надел кроссовки, подхватил сумку и, перекинув её через плечо, вышел из квартиры. Провернул ключ два раза в замке, сжал до боли связку и, не давая себе долго думать, зашагал в сторону лестничной клетки. На электронных часах в телефоне стукнуло половина седьмого. Он сжал переложенную в карман джинс пачку сигарет и минул три этажа, пока Арина не отправила короткое сообщение:  «Я сегодня не приду». Одиночество всегда ходило за ним уставшей тенью, поэтому, ответив сухое «Не умирай там», Андрей тяжело вздохнул, убрал телефон в сумку, а руки — в карман кофты и зашагал дальше, бездумно считая пропущенные ступеньки лестницы.  Самоубийцы считают жизнь бесполезной вещью лишь тогда, когда контроль над ней теряется. И выбрасывают её без задней мысли. Ведь гораздо легче выбросить ненужное. Но потом, когда оно понадобится, ты его уже не вернешь. Никогда.  Андрей тушит до тлевшую до фильтра сигарету об открытое запястье, жмурится и стискивает зубы от колкой боли, выбрасывает окурок в мусорку, убирает руки в карманы кофты и нехотя идёт в сторону школы. Привычная тропинка с чуть разбитыми тротуарными плитками, голые деревья в ряд, незнакомцы с опущенными головами, осунувшимися лицами и пустыми глазами — всё в точности, как день, два, неделю назад.  Однажды он наткнулся на зелёный парк с велосипедными дорожками и живым забором из подстриженных кустов. В нём собирались все мамы города с колясками, становясь настоящим препятствием для велосипедистов, и обсуждали каждого прохожего на своём пути. Они не заботились о мнении окружающих, отчего тогда Андрею стало до ужаса стыдно и больно внутри.  Может быть, ничего в жизни не происходит случайно, и он оказался в парке по велению судьбы. «У Бога на все есть план, — уверяла его бабушка, когда он с разодранными в кровь коленками и стаканом тёплого молока в руках сидел на кухне в старой квартире на окраине города. Бабушка умерла ещё до развода родителей, но Андрей хорошо помнил её пронзительные глаза и холодные руки. Как у матери. — Никогда не знаешь, какая роль тебе отведена. Никогда не знаешь свое предназначение.» Каждая жизнь людей соприкасается с другими, и никто не знает, какой след оставляет в людях, какие ожоги расцветают на коже и тихо ноют от боли каждую ночь. В Бога он перестал верить тогда, когда перестал верить в Деда Мороза — однако это не мешало ему слушать бабушку с волнительным трепетом. Андрей всегда пытался понять, в чём состоит его предназначение. Что он мог дать миру и что мир мог дать ему в ответ без внезапных подножек и боли? И как только он научился писать, стал придумывать истории, чтобы, соприкасаясь с чужими жизнями через строки, давать надежду на невозможное, лучшее, то, чего в жизни так мало.  После смерти бабушки мама заплакала только раз. Когда горстка сырой земли из чьей-то ладони упала на крышку мрачного гроба, а отец развернулся и ушёл с территории кладбища, чтобы докурить на половину полную пачку сигарет в одиночестве, без чужих сочувственных взглядов и едва слышных всхлипов и рыданий. Тогда Андрей и решил, что любому нужна надежда. Он мог сотворить вымышленные миры, в которых не было смерти и горя…  В тот день, когда он оказались в парке, мать не впустила его в квартиру из-за двойки за контрольную по русскому, а отец был на работе и смог подобрать его лишь поздним вечером, когда Андрей сидел перед подъездом на лавочке, прижимая колени к груди, и считал камни на дороге. Ещё с детства он напоминал сорняк: его можно было топтать, рвать и прятать в тени, но он все равно рос с неистовой жаждой жизни. Чем яростнее его втаптывали в землю, тем сильнее он разрастался, отвоёвывая себе больше места в жизни, но не в материнском сердце. Если Андрей не оправдывал возложенных ожиданий, мама прибегала к тому, что умела лучше всего: игнорировала, не замечала, словно он — набор неудачных генов, а не маленький, пытающийся понять жизнь человек с душой и сердцем. «Чепуха, — говорила она с холодом в голосе и закатывала глаза, обводя губы карандашом цвета бордо и задумчиво оценивая себя в зеркале. — Никакой души нет. Ни у меня, ни у тебя. Душа не принесет тебе денег. Только страдания и боль. Вот вырастишь и поймёшь. — Чуть подумав, она заходила за контур губ, откладывала карандаш и, поправляя декольте, принималась за брови и ресницы. Даже через зеркало Андрей, стоя в проёме двери, не получал ни одного, даже случайного взгляда. — Мой дорогой мальчик, если считаешь, что у тебя есть душа, избавься от нее как можно скорее, пока не натворил дел.» В подобном тоне она отвечала на его заветные мечты стать великим писателем со своей огромной библиотекой, где пахло бы старыми книгами, дубом и грушей.  «Мой дорогой мальчик, — говорила она заготовленными фразами, а Андрей беззвучно шевелил губами, мысленно повторяя каждое слово. Они говорили в унисон, но, если она замечала его кривляния, он получал сильный подзатыльник, от которого шея неприятно хрустела. — Все писатели — несчастные бедняки. Либо пьяницы, либо бедняки. А порой и всё сразу. Понимаешь? Моя задача, нравится тебе это или нет, — научить тебя здраво смотреть на жизнь. Начинай уже думать о чём-то реальном и важном, пока окончательно не потерялся в своих глупых фантазиях.»  Будучи ребёнком с рисунками в руках и целым миром за спиной он понятия не имел, какие вещи можно отнести к более реальным и важным, а какие — к детским глупостям, поэтому мама каждый раз выходила из разговора победителем. Но Андрей всё равно путешествовал, не выходя из комнаты. Стопки книг едва ли не заменили мебель в его старой спальне, когда всё было хорошо и терпимо, без трещин на стеклянном куполе и с крепкой землёй под ногами.  Он ничего не умел делать так хорошо, как читать: он гулял вместе с Диккенсом по узким и чёрным от копоти улочкам Лондона; блуждал в мрачном лесу с Вильгельмом и Якобом, отыскивая хлебные крошки; однажды потерпел кораблекрушение с Дефо и выживал на острове вместе с Голдингом, дрожа при виде отвратительной свиной головы или мёртвого тела матроса на берегу. Андрей проживал несколько жизней одновременно: он умирал и снова воскресал, пока другие гоняли мяч на стадионе и курили за школой, пробуя первый дым на вкус…  Быстро миновав школьный двор, переступив порог и повесив в раздевалке куртку, парень бегло посмотрел расписание и список замен на первом этаже, убрал руки в карманы джинс и перед первым уроком пошёл в библиотеку.  Словно рой потревоженных пчел, младшеклассники уже носились в коридорах и с ловкостью огибали разъярённых, не до конца проснувшихся дежурных учителей. Старшеклассники же бездумно бродили, разминая ноги, или сидели на новых диванах, обмениваясь новостями, недовольством и планами на вечер. Приятные голоса девчонок перемешивались с басом парней — никто не хотел слушать и слышать друг друга. Под ногами — едва заметная пыль и обрывки бумаги, следы недавних баталий и тайных записок. Воздух пропитан запахом столовой, пота и подросткового бунтарства. Смех взрывался то тут, то там, подобно фейерверкам, ненадолго разгоняя серую повседневность. Голова болела, перед глазами темнело и слабо плыло, ноги напоминали вату, на приветливую улыбку для библиотекарши и тщетные попытки понять учителя на первом уроке едва хватало сил.  День тянулся мучительно долго, медленно, словно реклама перед началом фильма в кино. Андрей, скрываясь все перемены в библиотеке и шарахаясь от каждого случайного стука об открытую нараспашку дверь, мечтал оказаться как можно скорее на улице, лишь бы глотнуть свежего воздуха и ощутить на одно мгновение лёгкую свободу. Проходя вдоль стеллажей и бездумно рассматривая корешки книг, Андрей не сразу заметил, как задумался о собственном одиночестве в школьных стенах. Которое стало ощущаться… по-другому, не так, как дома, на улице.  Не так, как всю жизнь.  Школа гудела, как растревоженный улей, но в этой гудящей какофонии шума, его собственное одиночество ощущалось особенно остро. Словно прозрачный купол, оно окружало его, позволяя видеть и слышать других, но надежно отгораживая от непосредственного участия. Коридоры, заполненные смеющимися группами, кабинеты, где кипела жизнь на уроках, столовая, где чаще всего яблоку негде упасть — всё было для него как кино, которое он смотрит в одиночестве. Всё такое же приятное, потому что он погружался в в собственные мысли, терялся в недописанных строчках стихов в заметках на телефоне, вслушивался в переливы музыки в наушниках среди библиотечных стеллажей и забывался.  И одновременно напряжённое, потому что в каждом отблеске света, в каждом шорохе шагов чудилось приближение его.  Парня с вьющимися волосами, голубой прядью, с заразительным смехом и улыбкой, способной растопить самый стойкий лёд в душе. Андрей знал, что это глупо. Школа огромна, вероятность случайной встречи ничтожно мала, но надежда отчего-то теплилась в груди, горела маленьким огнём под сердцем. Привычное одиночество превратилось в игру ожидания, в которой главным призом была мимолетная улыбка, случайное прикосновение, обмен ничего не значащими взглядами без слов.  Иногда казалось, что он видит его тень в коридоре, слышит отголоски его голоса в шуме перемены. Но, протерев глаза, понимал, что это оказывалась лишь игра воображения, жестокая шутка реальности. И тогда приходилось возвращаться в свою скорлупу, в свой уютный, но такой одинокий мир. Но глаза всё равно отчаянно искали его. После уроков Андрей, сам того не заметив, бездумно бродил по школе, погруженный в свои мысли, и то и дело оглядывался по сторонами на каждом этаже. В библиотеке, между стеллажами с книгами, в столовой, среди галдящей толпы, у доски объявлений, где пестрели разноцветные листовки. Он дарил себе слабую надежду, подпитывал слабый огонь внутри мечтами, как в кино, что парень может появится в любой момент, выбежит сейчас из любого угла и накинется на него со спины, обняв за плечи и ярко улыбаясь.  Но, оказавшись в раздевалке и надевая куртку, Андрей сомкнул губы в тонкую белую нить, скомкал пустые мечтания, как бумагу, в комок и выбросил в мусорку. Он перестал мечтать с третьего класса, но так легко поддался глупым играм воображения сейчас, когда незнакомый парень из параллели всего лишь улыбался ему в коридоре и зачем-то скрашивал его одиночество собственным присутствием то в библиотеке, то в столовой.  «Как же тошно и противно…» Андрей вышел из школы, вспомнил про погоду, на ходу достал зонт и, остановившись на широком крыльце под бетонным навесом, не сразу заметил, как не особо яростный и сильный дождь, про который писали в прогнозе, окутал город пеленой серости. Напротив стоял тот, кого Смирнов втайне искал в коридоре, столовой, библиотеке и открытых классах, но так и не нашёл — парень с голубой прядью. Он копошился в рюкзаке в поисках зонта, пока капли, словно крошечные осколки льда, беззвучно разбивались о тротуар, превращая его в скользкое зеркало, отражающее унылое небо. Ветер, пронизывающий насквозь, забирался под воротник, заставлял поёживаться и кутаться плотнее в куртки и пальто. Солнце, казалось, на ближайший век забыло о существовании их города, оставив его во власти серой меланхолии. На улице почти не было видно прохожих. Лишь редкие, прячущиеся за поворотами и голыми деревьями силуэты спешили укрыться под зонтами, образуя маленькие островки тепла и сухости в этом царстве моросящей серости. Дома на фоне казались призрачными, словно сошедшими со страниц старой, забытой книги. Лишь редкие огни в окнах мерцали слабым проблеском, напоминая о тепле и уюте, спрятанных за холодными стенами. Шум машин растворился в шепоте дождя, шаги проходящих мимо школьников стали тише. Андрей сильнее сжал в руках зонт и долго разглядывал спину парня, пока кто-то не задел его плечом, возвращая в реальность.   Смирнов сглотнул вставший отчего-то поперёк горла ком и сделал несколько шагов вперёд, пока не оказался сзади. Хотелось положить руку на плечо, но он не мог — тело не слушалось, а ноги будто бы прилипли к полу, который с каждой секундой превращался в мягкий каучук и медленно утягивал вниз. — Эй, — сорвалось вдруг с губ, и Андрей прикусил язык и застыл под пристальным взглядом голубых глаз. На жалкую долю секунды он провалился сквозь землю и очутился в прошлом, где солнце светило ярче, а улыбка девочки из страны чудес грело израненное сердце. Саша склонил голову на бок, чуть выпрямился, придерживая рюкзак, и с немым вопросом уставился на него. Сглотнув с трудом ком в горле, Смирнов прошёл вперёд, раскрыл зонт, спустился на ступеньку вниз и, развернулся в пол-оборота, протянул парню. — Держи, раз свой забыл… Простая фраза, напоминающая дешёвку из клишированного романтического фильма, а столько эмоций внутри. Смотреть в чужие небесно-голубые глаза было до колкой дрожи страшно, но он всё равно заглянул в них. На долю секунды зацепился и в момент утонул, сам того не заметив и не ощутив. Саша, чуть опешив, улыбнулся слабой улыбкой, приблизился, перехватил ручку зонта и, не дав Андрею развернуться и уйти восвояси, положил руку на плечо. — Мы в каком-то фильме, да? Признавайся, где скрытые камеры! Смех, звонкий и по-настоящему живой, больно ударил под дых, отчего Смирнов забыл, как дышать, и не сразу почувствовал, как чужая рука приобняла его за плечи. Вместе они спустились с крыльца и зашагали в сторону выхода за территорию школы. Саша держал зонт над их головами, улыбался и живо о чём-то говорил, не обращая внимания на растерянный взгляд и скованность парня напротив. Андрей не особо вслушивался: подмечал только шевелящиеся как в немом кино губы и удивлялся чужой простоте. Саша разговаривал с ним на равных, не заботился о том, что их ничего не связывает. Как будто между ними не было пропасти, длинной в бесконечность. Как будто они были давними друзьями, которые встретились спустя несколько лет разлуки. Андрей молчал. Лишь изредка кивал и угукал, не решаясь задать очевидный вопрос: «Что, мать твою, происходит?» или «Тебя ничего не напрягает?». В груди неприятно кольнуло, по телу пробежались волной колкие мурашки. В кроссовки пробралась мокрота с ощущением целого океана внутри.

***

Андрей лежал на кровати, забыв про включённый ноутбук и непрочитанные сообщения от Арины, и бездумно разглядывал каждую цифру нового номера в телефонной книге. Он не верил собственным глазам, ждал, когда контакт Саши пропадёт без следа. Впервые за неделю странностей и незначительных, мимолётных взглядов в коридоре они познакомились. Хоть так странно и непонятно. Потому что внутри вспыхнул слабый огонь желания помочь и компенсировать тщетные попытки найти в толпе голубые глаза. Прокручивая в голове с каждой минутой внезапную встречу и прогулку до метро, Андрей смеялся про себя в голос от абсурдности ситуации и чужой открытости, в которой находил до боли знакомые отголоски прошлого… Сердце забилось чаще, глуша размеренный ритм обыденности гулким барабаном. Этот парень — беззаботный, как летний ветер, являющийся воплощение легкости, беспечности, словно сотканный из солнечных зайчиков и беззаботного смеха, вечно улыбающийся, будто окружающий его мир — огромная вата, которую можно жевать и наслаждаться, — как яркая, кричащая картина в галерее строгих, монохромных портретов. Он выделялся, не боялся быть живым и мог заговорить почти с каждым прохожим, лишь бы не остаться наедине с собственными мыслями. Вместе с тупым раздражением под кожу прокрадывалось что-то другое. Нечто вроде зависти. Зависти к этой способности быть таким… простым. Открытым. Свободным от груза собственных мыслей. Он не боится казаться глупым, смешным, нелепым. Он просто есть. И эта его непосредственность одновременно отталкивала и притягивала. Андрей смотрел на него и не мог понять, что чувствует. Злость? Восхищение? Отвращение? Желание быть таким же?  Всё смешалось в странный коктейль, опьяняющий и горький. Но они не друзья, не знакомые. Они никто, которых связывают лишь случайные пересечения взглядов в коридорах, мимолетные кивки и глупое прозвище «загадка» из ниоткуда. Чрезмерная беспечность и открытость раздражала и вызывала странный, почти болезненный трепет, от которого кружилась голова и воспоминания накрывали с головой новой волной. Сглотнув горький ком, Андрей выключает телефон, ставит его на зарядку, кладёт на пол и, не глядя на часы, укутывается в одеяло, отворачивается к стене, закрывает глаза и медленно проваливается в сон, всё равно с каждым тиком настенных часов прокручивая в голове их встречу, прогулку и странности прошедшей недели. «Ну почему сигареты закончились именно сегодня…»