Конец всему, моя любовь

«Я любил тебя больше, чем ангелов и самого, и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих» И. Бродский

«Если человек умер, его нельзя перестать любить, черт возьми. Особенно если он был лучше всех живых, понимаешь?» Д. Сэлинджер, «Над пропастью во ржи»

«Я люблю тебя и буду любить, пока не перестану дышать. Я это твердо знаю. Ты мой горизонт, и все мои мысли сводятся к тебе. Пусть будет что угодно — всё всегда замыкается на тебе. И так было всегда. Всегда» Э. Ремарк, «Триумфальная арка»

Драко Малфой умер в начале ноября. Гарри услышал эту новость за завтраком. Гермиона сообщила её так просто и спокойно, как бы между делом, что Гарри даже не сразу понял, о чём она говорит. — Что? — спросил он, поднимая голову от тарелки с кашей, которую сонно гипнотизировал до этого. — О чём ты? — Драко умер, — повторила Гермиона; её глаза бегали по развороту «Пророка», который она держала в руках. Вот так вот буднично. Акции на рынке гоночных мётел падают. Министр Шелкболт планирует реформации в Визенгамоте. Курс галеона к фунту растёт. Драко Малфой мёртв. — Не может быть, — уверенно сказал Гарри, откладывая ложку. — Я видел его в пятницу вечером, он был в порядке. Гермиона бросила на него быстрый взгляд и вновь уткнулась в газету. Рон, сидевший рядом, перестал запихивать Корнуоллский пирожок себе в рот и взглянул на статью через её плечо. — И правда умер, приятель, — заявил он, звуча немного невнятно, после чего тут же вернулся к еде. Гермиона вздохнула и перелистнула страницу, вероятно, переходя к следующей новости. — Не может быть, — глупо повторил Гарри. Его руки опустились вниз, упали на колени. Большой Зал слабо гудел вокруг. Всё было таким живым, таким простым — солнечный свет, глухой и немного хмурый из-за плотного слоя облаков, проникал сквозь высокие окна; вилки и ложки звенели о тарелки; кто-то дружески толкал соседа плечом, кто-то отвязывал посылку от лапки совы. Гарри чувствовал себя так, словно его окунули в воду. Холодную, холодную воду, в которой, почему-то, жгло затылок. — Как? — только и сумел выдавить он. — Самоубийство, — свернув газету, со вздохом ответила Гермиона. Её губы были недовольно поджаты. — Он ушёл из замка на выходные, Макгонагалл его отпустила, а в понедельник не вернулся. Она сообщила о его пропаже в Министерство — потерять ученика, находящегося на испытательном сроке, не самая приятная вещь, полагаю — и вчера днём, по магическому следу, авроры нашли его тело в Уилтшире. Рядом лежал пустой пузырёк из-под яда. По крайней мере, так пишет «Пророк». — Прямо скажем, потеря небольшая, — пробормотал Рон. — Рональд, — Гермиона многозначительно взглянула на него. — Что? Ещё скажи, что тебе его жаль. — Нельзя так говорить, это просто неэтично… — Почему? — вмешался Гарри. Его друзья замолкли и обернулись к нему. — Почему он… Он не мог. Большой зал вокруг него словно потускнел, уступая место воспоминанию о вечере пятницы. Гарри шёл в гостиную Гриффиндора, кое-как волоча ноги — он летал до посинения, даже когда темнота уже опустилась на территорию замка, просто чтобы хорошенько утомить себя и уснуть, не видя снов — те слишком часто представляли собой мрачное месиво дурных воспоминаний. Малфоя он встретил у крутой лестницы. Тот был одет в тёплую мантию и шёл вниз. Они не разговаривали в этом году — вообще. Старая вражда давно погасла, а на её месте так ничего и не выросло. Гарри кивнул ему на ходу, но потом что-то заставило его остановиться. Он не знал что. Какая-то вещь внутри него; зудящая точка интуиции. Малфой казался тонким и бледным, но когда он был другим? То есть был, конечно, но так давно, что Гарри уже и не помнил. Малфой тоже остановился, видимо, заметив его пристальный взгляд. Он спросил: «Что?» Гарри пару секунд помолчал, глядя на него. Беспокойное чувство всё росло и росло, но он был таким уставшим, и всё это было так странно, потому что, в конце концов, перед ним стоял Малфой. Просто Малфой — разве были у них причины поговорить? Хоть одна? И поэтому он ответил: «Ничего» Ничего. А потом ушёл. — Почему? — повторил Гарри, вернувшись в Большой зал. Гермиона посмотрела на него так сочувственно, как смотрят на маленького ребёнка, разбившего коленку. — Думаю, у него было достаточно причин, — мягко произнесла она. — Его семья… Всё, что с ними произошло… Да и в Хогвартсе ему было тяжело, полагаю. Он же единственный из Слизерина, кто вернулся. Ему даже поговорить было не с кем. — Нет, ну только не говорите, что мы его жалеем! — вновь встрял Рон. Теперь он выглядел возмущённым. — После всего, что Малфой сделал… — Никто его не жалеет, — раздражённо ответила Гермиона. — Я просто озвучиваю очевидные причины. И было бы неплохо отнестись к мёртвому человеку с уважением. Даже если это Малфой. Отчитав Рона, она обернулась к Гарри. Тот молча сидел, уставившись в свою тарелку, словно та могла дать ему ответы на все вопросы. Был ли он тем, кто видел Малфоя последним? Стало ли его «ничего» решающей точкой, поворотным моментом? Или тот уже всё решил, когда отпрашивался на выходные? — Гарри, — мягко позвала его Гермиона. — Как ты себя чувствуешь? — М-м? — он поднял на неё глаза. — Я… Не знаю. Нормально, полагаю? Он не был уверен в своих словах — не был уверен даже в своих чувствах. Что он должен сейчас испытывать? Малфой не был ему… Ну, хоть кем-то. Уже даже не враг, просто лицо в толпе, но одновременно с этим… Малфой ведь всегда был рядом. Все эти годы. И не так уж важно, что под знаком минуса и неистовым желанием запустить жалящим проклятием прямо в острое лицо. Гарри ощущал себя так, словно от него откололи какую-то частичку. Небольшую, не из несущей конструкции, но всё равно заметную. Пустота на её месте цепляла глаз, притягивала внимание и царапала изнутри. — Нормально, — решительно заявил он, вновь взявшись за ложку. Как бы там ни было, он не видел смысла обсуждать это чувство с друзьями, особенно учитывая воинственное настроение Рона. — Я в порядке. Гермиона смерила его подозрительным взглядом, но ничего не сказала. Рон расслабился и вернулся к Корнуоллским пирожкам. Большой зал продолжал гудеть. Ничего не изменилось.

***

Кричер появился перед Гарри, когда тот рылся в сундуке, безуспешно пытаясь отыскать пару для одинокого красного носка с вышитым на нём снитчем. Хлопок прозвучал в тишине пустой гриффиндорской спальни так неожиданно, что Гарри подпрыгнул, едва не влетев лбом в столбик кровати. — Кричер! — воскликнул он, прижимая руку к грудной клетке, о которую в истерике билось сердце. — Мерлин, помоги! — Хозяин Гарри, — прогнусавил домовик, кланяясь — не слишком глубоко и недовольно сведя кустистые брови к переносице. Его отношение к Гарри стало в разы лучше после того, как тот вернул ему медальон Слизерина, служивший Кричеру памятью о Регулусе, но это никак не могло исправить его дурной характер. — Что случилось? — Гарри опустился на пол рядом с ним; его сердце продолжало отбивать нервную дробь. — Что-то произошло на Гриммо? Кричер выпрямился и покачал головой. Широкие уши хлестнули его по лицу, и он слабо скривился. — С домом всё в порядке, хозяин Гарри, Кричер следит за ним. Нет, Кричер должен вам кое-что передать. Хозяин Драко просил его. Что-то в желудке Гарри ухнуло, а затем стянулось в ледяной ком. Он пытался не думать о Малфое весь день, и у него это почти получалось. Почти — потому что мысли о нём всё равно вертелись на периферии сознания, как движущиеся пятна, заметные боковым зрением. В целом, это было неудивительно, учитывая, что самоубийство Малфоя стало темой дня среди студентов. Гарри никак не мог поверить. Возможно, он просто не хотел. — Хозяин Драко? — переспросил Гарри. — С каких пор он тебе хозяин? Кричер смерил его осуждающим взглядом. Затем ответил таким тоном, словно читал лекцию: — Хозяин Драко наполовину Блэк, а Кричер всегда служил дому Блэков. Кричер услышал его зов и принял решение прийти. Он взглянул на Гарри с вызовом, как будто бы тот мог осудить его за это. — Я понял, — медленно произнёс Гарри. — Хорошо. Ладно. И что, э-э, он хотел от тебя? Кричер кивнул, явно удовлетворённый его реакцией, и полез за пазуху, шурша в складках белоснежной наволочки, повязанной на манер тоги. Гарри сам не знал, что ожидал увидеть; честно говоря, готовился ко всему, вплоть до какого-нибудь проклятого артефакта, и удивился, когда домовик протянул ему стопку конвертов. Гарри с осторожностью принял их из его узловатой руки. Он запоздало подумал о том, что ему следовало сначала наложить диагностические чары, но ситуация была настолько странной, что все меры предосторожности вылетели из его головы. В любом случае, когда его пальцы коснулись бумаги кремового цвета, ничего не произошло. Взяв первый конверт из стопки, Гарри повертел его в руках, но не обнаружил на нём ни слова — ничего, кроме изящно выведенной чернилами единицы и сургучной печати с гербом Малфоев. Он слабо улыбнулся. Вот ведь пафосный ублюдок. — Они точно для меня? — спросил Гарри, подняв голову на Кричера. — Хозяин Драко сказал передать это хозяину Гарри, — недовольно повторил тот. — Ладно, — глупо отозвался Гарри. Затем нахмурился: — А когда он тебя вызвал? — В пятницу, — проскрипел домовик. — Он сказал, что Кричер должен передать их именно сегодня. Гарри тяжело вздохнул. В пятницу. Вновь — в пятницу. Сцена на лестничном пролёте снова пронеслась перед его глазами, оставив горечь на корне языка. Он не должен был винить себя, но почему-то всё равно винил. Где-то там, на задворках сердца, это чувство понемногу прорастало, устойчивое, как сорняк. И, получается, Драко хотел, чтобы конверты оказались у Гарри уже после его смерти. Это было странно, как и всё остальное. Гарри откинулся назад и сел поудобнее, отложив стопку конвертов на кровать — всю, кроме верхнего, который он продолжал вертеть в руках. Кричер вдруг тяжело вздохнул, привлекая тем самым к себе внимание. — Что? — осторожно спросил Гарри. К его удивлению, домовик выглядел… печальным, пожалуй. Не хмурым, не недовольным, каким бывал обычно, а печальным. — Блэки исчезают, — пробормотал Кричер, не глядя на Гарри. — Осталась только хозяйка Андромеда и совсем юный хозяин. — Да, — тихо согласился Гарри. — Да, это правда. Ты в порядке? Кричер ничего не ответил. Поклонившись, он исчез с громким хлопком, оставив Гарри в недоумении и смутном чувстве тоски, появившейся после его слов. — Что ж, — пробормотал Гарри в тишине. — Что ты оставил мне? Отложив конверт в сторону, он взялся за следующий, обнаружив на нём так же выведенную чернилами двойку. Бегло перебрав каждый, Гарри понял, что все они помечены цифрами — от одного до восьми. Вероятно, так Малфой обозначил порядок, в котором их стоило открывать. Гарри обернулся, подняв конверт, и проглядел его на свет, падающий из окна. Внутри, по виду, лежал сложенный вдвое листок. Письмо? Малфой оставил для него письма, да не парочку, а целых восемь? Это было так… Дверь открылась, привлекая его внимание, и в образовавшуюся щель просунулась рыжеволосая голова. — Гарри! — Рон нетерпеливо взглянул на него. — Ты идёшь? Все вот-вот пойдут за мётлами… Это что? Он кивнул на конверты, которые теперь были хаотично разбросаны вокруг Гарри, по-прежнему сидевшего на полу. — Письма, кажется, — ответил он, неуверенно взглянув на Рона. — Письма? — Рон открыл дверь шире, вставая в проходе. — От кого? Я думал, ты всю свою почту перенаправил на Гриммо, чтобы Кричер сжигал каждое послание от сумасшедших фанатов. — Так и есть. Но… в общем, их не сова принесла. Неважно. В любом случае, они от Малфоя. Брови Рона взлетели вверх, потерявшись за рыжей чёлкой: — Что? — Знаю! — воскликнул Гарри, пожимая плечами. — Я сам удивлён. — Так, приятель, — лицо Рона приобрело озабоченное выражение. — Давай-ка покажем их Гермионе. Я не удивлюсь, если этот… Если он решил хорошенько проклясть тебя перед смертью. — Нет, — тут же сказал Гарри. Заметив недовольство на лице Рона, он быстро добавил: — Я сам. Слушай, правда, мне пришлось научиться накладывать диагностические чары на свою почту. Он сам не знал, почему так не хотел показывать эти письма хоть кому-то — даже Гермионе. Вероятно, ему просто хотелось поскорее их прочесть. Любопытство с каждой секундой зудело в нём всё сильнее. — Ладно, — неохотно согласился Рон и сделал шаг вперёд. — Тогда давай быстренько глянем, что там, да пойдём уже полетаем. — Э-э, нет, — Гарри сам не заметил, как подался назад, глупо сгребая конверты поближе к себе. — Нет? — Нет, — повторил он уже увереннее. — Я имею в виду… Слушай, Рон, полагаю, это его предсмертное желание — отдать мне их. Думаю, будет неправильно сделать эти письма достоянием общественности, понимаешь? Рон остановился, неуверенно глядя на него. Его лицо всегда было открытой книгой, и Гарри видел, как раздражение на Малфоя борется в нём с тем, что они, всё-таки, говорят о мёртвом человеке. Наконец, он сдался, с неохотой произнеся: — Я буду ждать тебя в гостиной. — Хорошо, — Гарри попытался улыбнуться ему, но вышло криво. — Спасибо. Я мигом. Он дождался, пока Рон уйдёт, затем собрал разбросанные вокруг конверты и перебрался с ними на кровать. Наверное, читать сразу все не стоило — в конце концов, его ждали, — но он не смог бы дотерпеть до вечера. Устроившись поудобнее, Гарри бросил несколько диагностических чар на помеченный чернильной единицей конверт (больше для того, чтобы выполнить обязательство перед Роном, чем из реальных опасений), и сломал печать. Внутри действительно оказалось письмо — кремовый лист пергамента, исписанный убористым, острым почерком. Гарри сразу узнал его. Откинувшись на подушку, он принялся читать.

***

«Здравствуй, Гарри. Надеюсь, ты простишь мне это обращение, а даже если и нет — ну, теперь ты не можешь меня ни в чём упрекнуть, так что я просто позволю себе называть тебя так, как всегда хотел. Я знаю, что это странно, но потерпи немного эту вольность, хорошо? В конце концов, тебе предстоит недолгая дорога — всего восемь небольших посланий. Итак, если ты читаешь это, значит, я уже мёртв. Прошу прощения за то, что воспользовался твоим домовиком. Это не слишком-то красиво, но у меня не было других вариантов — во-первых, я бы не хотел, чтобы эти письма затерялись в горе посланий от других людей, а, во-вторых, мне было жизненно важно, чтобы ты прочёл их тогда, когда меня уже не станет. Думаю, у тебя миллион вопросов, главный из которых можно выразить в двух словах: какого чёрта. Я и сам повторял это последние несколько недель, пытаясь отговорить себя от столь сомнительной авантюры, но в конечном итоге понял, что хочу этого слишком сильно. Опять же — ты уже ни в чём не сможешь меня упрекнуть, так что какая разница? А дело вот в чём: я хочу, чтобы ты узнал, почему я это сделал, я хочу, чтобы ты узнал мою историю. Мне нравится идея превратиться в позабытого всеми призрака; строчки на могильном камне, до которых никому не будет дела, но, одновременно, за всем этим я хочу, чтобы ты увидел меня. Почему именно ты? Всё очень просто, ужасно банально и вместе с тем сокрушительно страшно — из всех людей, что окружали меня все эти годы, ты был самым важным. Да, Гарри. Можешь посмеяться. Уверен, ты уже это делаешь. Итак, перед тобой восемь конвертов. Восемь причин. И даже если ты остановишься, дочитав лишь до этих строк (или не открыв конверт вовсе), я всё равно об этом не узнаю. Что ж, я предлагаю начать. Извини, если вступление тебя утомило. Моё детство было счастливым. Небольшие волнения вызывал отец — он всегда был довольно отстранён от меня и требователен, но мама смягчала мои переживания по этому поводу. Мне жаль, что ты не видел мэнор тех лет: совершенно непохожий на то, что сделал с ним Волдеморт, он сиял солнечным светом, проникавшим сквозь огромные окна, бросал на пол цветастые блики от витражей (я любил скакать на одной ноге по этим ромбам, треугольникам и квадратам, пока никто не видел) и был полон воздуха. Я мог часами играть с эльфами в прятки, носиться по извилистым коридорам, изучая каждый уголок, и, усевшись на чердаке с заглянувшими в гости Крэббом, Гойлом и Панси, выдумывать страшные истории. В садах бродили павлины, от которых мне порой приходилось удирать, росли розы, которыми моя мать занималась лично, и лились несколько небольших фонтанов, что в пять лет казались мне достаточно большими для того, чтобы плескаться в них, пока не видит отец. Но всё это не могло сравниться с Уилтишрскими холмами и полями. Я сбегал туда, носясь среди нежной травы; мои рубашки покрывались зелёными пятнами, а волосы липли ко лбу. Я мог часами играть там в одиночестве, воображая себя то одним из оруженосцев Мерлина, то великим волшебником. Особое удовольствие мне приносило начало лета, когда расцветал рапс. В ту пору поля становились жёлтыми, такими яркими, что на солнце слепило глаза. Я падал среди них, валясь на спину, и просто лежал, нежась в лучах и пытаясь поймать тонкокрылых бабочек, что пролетали надо мной. Среди этих полей, на самой границе довольно обширных территорий мэнора, рос бук. В те годы дерево казалось мне по-настоящему огромным. Я обожал его — ускользая из-под сурового взгляда отца, в очередной раз отправившего меня заниматься в пыльную библиотеку, я забирался по извилистым веткам, прячась в раскидистой кроне. Часто ко мне присоединялась мама. Укрывшись от солнца за широкополой шляпой, она брала с собой сладости и хорошую книгу, которую читала мне вслух, пока я сидел на одной из веток, болтая ногами и вслушиваясь в её успокаивающий голос. Мы проводили под буком много времени, от первых ростков весны до наступления холодов, и эти часы были воплощением упоённой нежности, которой мама меня щедро одаривала. Однажды в бук ударила молния, расколов его пополам и уничтожив половину кроны. В тот день, когда мы это обнаружили, я почти плакал — только поистине Малфоевская гордость смогла удержать слёзы в моих глазах. Я думал, что на этом наша с деревом история, длившаяся всю мою сознательную жизнь, закончится, но мама смогла спасти его. Один Мерлин знает, сколько чар ей пришлось наложить, чтобы собрать ствол воедино и заставить листья вновь взвиться вокруг отросших ветвей. Я был так благодарен ей, что добрых пятнадцать минут висел у неё на шее, словно мне было не десять лет, а пять. А в начале следующего лета, когда рапс начинал покрывать своим жёлтым ковром поля, случилось то, чего ждёт каждый юный волшебник, знающий о своём происхождении — я получил письмо из Хогвартса. Конечно, я знал, что оно придёт ко мне, но всё равно ждал его с волнением и затаённым дыханием. Когда сова (до сих пор ярко помню её бурые крылья) бросила заветный конверт на обеденный стол передо мной, я едва не принялся танцевать от восторга. Но отец сидел напротив, не сводя с меня глаз, и поэтому мне пришлось принять новость со всем возможным достоинством. В любом случае, это был замечательный день. И вот здесь, Гарри, где-то в этой точке, начинается наша с тобой история. Так забавно думать об этом — ты был рядом половину моей жизни, а по ощущениям заполнил собой её всю. Ты помнишь тот день у мадам Малкин? Вероятно, нет; вероятно, наша первая встреча уже давно потускнела в твоей памяти. А вот я помню и уже не забуду — до тех пор, пока мои глаза не закроются навсегда. Не поверишь, но мне тогда ужасно понравились твои волосы. Они были такими чудными — мне тут же захотелось к ним прикоснуться, но я понимал, что это странно и неприлично, а потому решил познакомиться с тобой. Знаю, знаю, я был ужасен, но пойми вот что, Гарри — я старался показать себя с лучшей стороны. Дело в том, что ни один из нас не рождается с готовыми убеждениями. Всё, что поселяется в голове ребёнка, приходит извне. Я сразу оговорюсь, что это ничуть не оправдывает ни меня, ни мои взгляды тех лет, но я просто хочу, чтобы ты понял, как это было с моей стороны. Итак, я сделал всё для того, чтобы понравиться тебе и, естественно, тут же облажался, наговорив мерзостей про твоего первого провожатого в волшебном мире — я о Хагриде, конечно же. Этот момент и стал началом всего. Началом восхитительной катастрофы, которая произошла со мной дальше. Дело в том, Гарри, что я всегда хотел тебя. В разное время в разных смыслах, но хотел. Я был довольно эгоистичным ребёнком и яро желал обладать тобой — мальчиком с чудными волосами. Вероятно, все эти годы ты думал, что я протянул тебе руку в поезде лишь потому, что ты был Гарри Поттером, но, уверяю тебя, для меня всё началось намного раньше. А затем ты отверг меня. И нет, нет, не подумай, что я обвиняю тебя. Я совру, если скажу, что во мне до сих пор не сидит крупинка обиды, но, в самом деле, разве ты был не прав? Сейчас я понимаю, как это выглядело — я по очереди оскорбил двух людей, которые показались тебе глубоко симпатичными. Но, пожалуйста, помни о том, что я действовал сообразно правилам мира, в котором я рос. Я старался распушить свой павлиний хвост как можно сильнее, чтобы завоевать тебя. К сожалению, эта тактика сработала против меня. И тогда я решил тебя возненавидеть, потому что ненависть была куда лучше нужды и горькой обиды. Возможно, ты считаешь, что я ненавидел и твоих друзей, но это неправда. Я просто не мог их терпеть — лишь из-за того, что у них был ты. О, Гарри, я переживал в то время такую обиду! Подумать только, Уизли и маглорождённая девчонка стали твоими друзьями, а я, я, Малфой — нет. Смешно, не правда ли? Но такими в то время были мои мысли. Я до сих пор думаю о том, что было бы, извинись я перед тобой в тот же день. Что было бы, сядь ты в моё купе. Мне хочется верить, что ты смог бы объяснить, чего стоят мои убеждения до того, как всё рухнуло, смог бы, если хочешь, взять мою руку и провести меня по другой дороге. Мы могли бы быть друзьями, могли бы быть счастливы. Но, возможно, всё пошло бы совершенно иначе. Возможно, я бы утащил тебя в свою тьму, и тогда мир бы погиб в тот момент, когда Волдеморт возродился. Мы никогда не узнаем этого. Вероятно, так только лучше. А сейчас, когда я рассказал тебе начало истории моей нужды в мальчике с чудными волосами, мне придётся вернуться немного назад. Всё дело в буке. В июне этого года авроры переворачивали вверх дном мэнор, ища темномагические артефакты. Они шли по следам любой магии, разбирая особняк по кирпичику. Это было не больно — к тому моменту мэнор оказался осквернён, и я больше не мог считать его домом своего детства. Но бук… Он был прежним. Он был моим, только моим; последний оплот светлых воспоминаний, мамина нежность и тёплые дни, проведённые в широких ветвях. Конечно, он до сих пор источал магические следы — всё его существование держалось на чарах уже много лет. И авроры уловили это. Когда я пришёл, от него остались лишь вывернутые из земли обломки. Думаю, на этом моменте пора закончить. До встречи. ДЛМ».

***

Гарри глупо смотрел на строчки перед собой, не в силах оторвать от них глаз. Его сердце билось медленно, глухо, заторможенно. Он никак не мог осознать прочитанное — вернее, не мог в него поверить. Глаза то и дело бегали по исписанному пергаменту, вверх и вниз, пристально изучая почерк, который, несомненно, принадлежал Малфою — Гарри прекрасно знал его остроту по множеству дурацких записок полученных на третьем курсе. И всё же он не мог поверить. Просто не мог — не в историю о мальчике с чудными волосами. — Я всегда хотел тебя, — пробормотал Гарри, скользя кончиком перепачканного в чернилах пальца по аккуратным строкам. — Я всегда… Дверь в спальню отворилась рывком, и Гарри, всё это время пребывавший в трансе, подпрыгнул на месте от неожиданности. Теперь на пороге стоял Симус — возбуждённый и слегка недовольный. — Ты идёшь или как? — спросил Финниган. — Хотелось бы начать играть до темноты. — Да, — спохватившись, Гарри принялся запихивать письмо обратно в конверт. — Уже иду. — Будем ждать у главного входа, — Симус громко захлопнул за собой дверь. Подождав, пока шаги на лестнице стихнут, Гарри собрал разбросанные по кровати конверты в аккуратную стопку. После недолгих размышлений, он убрал их в нижний ящик своей тумбочки и наложил сразу несколько запирающих чар — не то чтобы его друзья имели привычку копаться в чужих вещах, но ему хотелось точно знать, что письма не попадут в чьи-то руки. К этому моменту он уже не сомневался, что прочтёт их все. Выйдя из спальни, Гарри кивнул Рону, который ждал его, развалившись на диване в общей гостиной, и поспешил прочь из гриффиндорской башни, стараясь отворачивать от друга лицо, с которого не сходило потерянное выражение. Рон то и дело выпрашивал, что такого было в письме, но Гарри только отмахивался, обещая рассказать ему позже, точно зная, что ни за что не сделает этого. Он отчаянно нуждался в одиночестве, в том, чтобы переварить только что прочитанное, но ему не хотелось привлекать к себе внимание, разжигая и без того буйствующее любопытство Рона. В главном холле, где возле дверей уже собрались все участники импровизированной квиддичной команды, которую восьмикурсники собрали для товарищеских матчей, Гарри удалось придать себе более-менее безмятежный вид. Чуть позже, стоя на квиддичном поле, он оказался прострелен простой и ужасной мыслью — Малфой любил летать. Малфой любил летать, но он больше никогда не сможет этого сделать. Уголки глаз защипало, и Гарри, ошеломлённый этим, поспешил оторваться от земли.