Конец всему, моя любовь

Второе письмо Гарри открыл перед рассветом, так и не сумев сомкнуть глаз. Он вернулся в башню вечером — играли до самой темноты и немного после её наступления, — весь перемазанный в грязи и чертовски уставший. Кучей сбросив одежду на пол, он принял душ и тут же завалился в кровать, отмахнувшись от напоминания Гермионы об эссе по Трансфигурации. Гарри решил, что напишет его утром, встав пораньше, потому что не мог найти в себе ни сил, ни желания сидеть в общей гостиной, склонившись над учебником. В его голове пульсировали, переливаясь, одни и те же слова, написанные острым почерком. Я всегда хотел тебя. Всё дело в буке. Мы никогда не узнаем этого. А затем ты отверг меня. Снова и снова, зацикленная пластинка. Гарри знал, что Рон волнуется, но не хотел ничего ему объяснять. Он полагал, что тот кинется всё рассказывать Гермионе, которая, конечно же, вцепится в него за завтраком. Но всё это были проблемы завтрашнего дня, и Гарри вяло надеялся на то, что сумеет с ними справиться. Сейчас… Сейчас ему просто было нужно поспать. Вот только он так и не смог этого сделать. Строчки не шли из его головы; ощущение раскола, поселившееся в душе Гарри с самого утра, как только страшные новости достигли его сознания, усилилось после прочтения письма. Он искренне боялся того, что сделает с ним следующее непрошеное откровение, но, конечно же, уже не мог отказаться от прочтения. Наконец, проснувшись от очередной муторной дрёмы, в которой перед его глазами порхали белые птицы, и раз за разом разрастался среди рапсовых полей ветвистый бук, Гарри сел в кровати и решительно потянулся к нижнему ящику тумбочки. В спальне было спокойно — тихое посвистывание, мерное дыхание, негромкое похрапывание. Всё то же самое, что и прошлой ночью. Мир продолжал жить, пока где-то в Уилтшире медленно распадались на части обломки старого дерева. Гарри забрался обратно в постель, плотно закрыл полог и наколдовал Люмос. На мгновение его пальцы замерли напротив сургучной печати, не решаясь разломать её. Чернильная двойка, похожая на силуэт изящного лебедя, смотрела на него, приглашая. Он глубоко вздохнул. Это просто Малфой — просто его воспоминания, его последние слова, которые он решил сказать Гарри. И как бы печально это ни было, каким бы неожиданным не оказалось содержание первого письма, Гарри мог с этим справиться. Это не конец света — и даже не Волдеморт. Он сломал печать, пока его сердце гулко стучало о клетку рёбер.

***

«Здравствуй, Гарри. Надеюсь, ты не слишком скучал, читая предыдущий кусочек моей истории. Не буду устраивать долгих прелюдий — давай просто продолжим. Итак, лето перед вторым курсом выдалось уже не таким радужным. Тогда я впервые познал всю силу разочарования отца. В те дни слова «грязнокровка обошла тебя по всем предметам» звучали в нашем доме практически каждый день. Моё робкое замечание о том, что я сумел обойти Грейнджер в зельеварении, было встречено таким взглядом, что я тут же закрыл рот. Пожалуйста, не думай, что мой отец был худшим отцом в мире. Это действительно не так — в то время он просто хотел для меня всего самого лучшего. Конечно, странно говорить об этом, когда я выделяю его — всё, что он постепенно разрушил во мне, что он сделал со мной — в отдельную причину своего самоубийства, а учитывая то, что я собираюсь рассказать тебе о нём в следующих письмах… Впрочем, не буду забегать вперёд. В любом случае, просто знай — есть отцы и похуже, чем мой, и я действительно продолжаю любить его даже сейчас. Возможно, эту любовь нельзя назвать здоровой, но… Так уж оно повелось. Думаю, тебя развеселит новость о том, что лишь чуть менее часто, чем слова отцовского разочарования, в мэноре звучало твоё имя. Видит Мерлин, Гарри, я просто не мог заставить себя заткнуться! Твоя фамилия не сходила с моего языка. Не подумай, говорил я самые нелестные вещи — о том, как утомительно учиться с тобой на одном потоке; о том, как ты невыносимо туп, нелеп и отвратителен в каждом своём проявлении; о том, как чертовски глупо было со стороны Гриффиндора позволить тебе стать ловцом, ведь очевидно, что тебе просто везёт; о том, как я устал наблюдать твоё лицо каждый день… Список был бесконечным. В конечном итоге даже моя милая мама однажды заявила, что у неё болит от меня голова. Но знаешь, что? Лёжа в своей комнате, в темноте и умиротворении тёплой постели, я тихонько предавался мечтаниям о том, как ты рассоришься с Уизли и Грейнджер, поняв, что они тебе не ровня, а я дарую тебе своё прощение, и мы всё-таки станем лучшими друзьями. Конечно же, я бы ни за что не признался в этих мечтаниях даже самому себе и каждое утро делал вид, что всё это просто мне приснилось. Интересно, как меняется наше мышление на пороге смерти. Когда-то эти воспоминания вгоняли меня в краску; я ненавидел свой детский ум и мысленно клялся себе в том, что никто и никогда не узнает об этом. Но сейчас, когда я пишу тебе письмо, сидя на подоконнике в коридоре Хогвартса посреди ночи, а в мэноре понемногу томится вытяжка из белладонны, которая убьёт меня меньше, чем за минуту, мне больше не стыдно. Скорее смешно и немного трогательно. Ты, наверное, посчитаешь эти откровения жалкими и будешь прав, но я всё равно рад рассказать тебе о них. Прошу прощения за это лирическое отступление — мне несколько забавно наблюдать за изменениями в себе. Итак, возвращаясь к истории: к концу лета мой отец заявил, что я должен попасть в команду по квиддичу. Но, так как, по его словам, с моими лётными навыками я могу и не надеяться честно выиграть отборочные испытания, ему придётся обеспечить мне место самостоятельно. Ты удивлён? Думаю, всё это время ты полагал, что это была моя инициатива, но, увы, вынужден тебя разочаровать. Конечно, я хотел попасть в команду; какой ребёнок, обожающий полёты, не мечтает играть в квиддич, в конце концов, но я планировал попробовать свои силы сам, в следующем году, когда старшие ученики покинут школу. Однако спорить с отцом я не стал. Он закупил Нимбусы, и я невольно потеснил ловца из того состава, заняв его место. Я чувствовал себя униженным, но заглушал неприятные ощущения предвкушением — ещё немного, и я смогу схлестнуться с тобой в схватке! В своём воображении я держал кубок по квиддичу, пока ты, бесславно поверженный, лежал на траве в слезах. Конечно же, насладившись своей победой, я бы скептически хмыкнул и протянул тебе руку… Ладно, думаю, ты уже понял, что в те годы я был чертовски мечтательным ребёнком. Естественно, ни одна из этих фантазий не стала реальностью. Снитч оказался в твоих руках, а я растянулся посреди поля, задыхаясь от силы удара, выбившего из меня весь воздух. После этого матча отец не отвечал на мои письма до начала следующего семестра. А ещё он больше ни разу не пришёл на игру, что было довольно обидно — всех прочих ловцов, кроме тебя, я разносил в клочья. А помнишь ли ты нашу первую дуэль? Пожалуйста, скажи, что помнишь — имей совесть, я так старался тебя впечатлить, что наколдовал целую чёртову змею. Но ты, маленький ублюдок, не был бы собой, если бы не переплюнул меня и тут. Парселтанг, чёртов парселтанг! Тебе будет приятно узнать, что я чуть не умер от ужаса в тот момент. Конечно, я ни на секунду не верил в быстро распространившиеся слухи о том, что ты наследник Слизерина (просто посмотри на себя, Гарри), но любопытство с того момента пожирало меня живьём. Я до сих пор не понимаю, с какой стороны родословной до тебя дошли способности змееуста, и даже подумываю о том, чтобы подойти к тебе и прямо спросить об этом. Хотя едва ли мне хватит решимости так поступить. А теперь о неприятном — об убийствах, которые не случились лишь волей какого-то благостного провидения. Думаю, настало время для извинений, хотя едва ли можно просто сказать слово «прости», напоминая о том, как я желал смерти твоей лучшей подруге. Но это всё, что я могу сделать, поэтому, да — прости, Гарри. Не подумай, что я действительно имел в виду, что хочу смерти для всех маглорождённых, ради Мерлина, мне было всего двенадцать, и я не психопат! Я просто, как и всякий подросток, вступающий в неспокойную пору пубертата, рисовался перед друзьями. Мне действительно казалось, что это круто, говорить так (на этом моменте я хочу напомнить тебе о моих словах из первого письма — мир, окружавший меня с детства, сотворил с моим сознанием некоторые вещи). Ну и, конечно же, я хотел довести тебя до белого каления. Если ты вдруг каким-то чудом не заметил, это было моей целью номер один в те времена. А вообще-то я был напуган. Это старшие могли отмахнуться от легенды о чудовище Слизерина, но когда тебе двенадцать, и ты идёшь поздним вечером по коридорам подземелий, спеша в гостиную своего факультета до отбоя, мысль об огромной змее, ползающей по коридорам, не слишком-то радует. Даже если ты чистокровный волшебник в чёрт знает каком колене (отец пытался заставить меня выучить все поколения Малфоев, но я так и не справился с этой задачей, как и со многими другими). Затем… Что ж, затем я испугался ещё больше, когда ты, перемазанный в грязи и крови, совершил очередной громогласный заход в больничное крыло. С этого момента страх окончательно пустил во мне корни, и теперь я беспокоился о твоей жизни каждый год. То, что случилось на первом курсе, можно было списать на волю случая, но я быстро уловил систематичность твоего пребывания на волоске от смерти. Меня до зубного скрежета бесило в то время твоё радостное лицо; чёрт побери, Гарри, разве можно было так беспечно относиться к собственной жизни? Потом ты украл нашего домовика, и мой отец стал ещё злее, чем прежде. Уже позже, на суде над ним, я узнал, что пребывал в ярости он не только из-за этого события, но и из-за провала с дневником, едва не прикончившим одиннадцатилетнюю девочку и тебя, Гарри. Полагаю, за яростью скрывался страх перед неисполненной волей Волдеморта, но едва ли это его оправдывало. Ощутил ли я тогда ужас или разочарование в собственном отце? Увы, нет: на тот момент оба этих чувства достигли пиковых значений. Закончу, пожалуй, на приятной ноте. Помнишь огромную коробку пирожных с патокой на своей прикроватной тумбочке в больничном крыле? Уверен, что нет. Полагаю, тебе будет крайне забавно узнать о том, что мне пришлось прокрасться мимо мадам Помфри среди ночи, чтобы оставить её для тебя. Это был ещё один эпизод, о котором я тут же предпочёл забыть, и который с улыбкой вспоминаю сейчас. ДЛМ».

***

Никакое эссе Гарри в то утро так и не написал. Честно говоря, он едва ли смог бы связать между собой два слова, такой потрясённой и оторванной от мира стала его голова. Отчего-то, сильнее всего подействовал последний абзац письма. Гарри и правда не помнил ничего о коробке пирожных, в то время ему присылали много сладостей, но он не сомневался в том, что Малфой сказал правду. Зачем ему было лгать? Этот эпизод не делал его сильнее или привлекательнее в глазах Гарри — просто нелепая история, полная тайной заботы. Мерлин, Малфой заботился о нём. Малфой боялся за него. Голова Гарри была готова взорваться. Он пробыл в сомнамбулическом состоянии всё утро и пришёл в себя лишь в Большом Зале. Оглушительное осознание реальности набросилось на него, когда его взгляд скользнул по слизеринскому столу и остановился на том месте, где в этом году всегда садился Малфой — в стороне от всех, у правого края. Оно было пустым. Конечно же, пустым, и глядя на него, Гарри вспомнил о чертовски важной вещи. — Кто будет оплачивать его похороны? — спросил он у сидевших напротив Рона и Гермионы, впервые за утро связав слова в столь длинное предложение. Друзья удивлённо воззрились на него. Гермиона как-то неловко подтолкнула вилкой несколько стручков красной фасоли, оставшихся на её тарелке, и ответила: — Министерство, полагаю. У Малфоев не осталось родственников, по крайней мере, в Великобритании. Гарри вздрогнул, вспомнив место захоронения оставшихся без семьи Пожирателей, фотографию которого ему довелось мельком увидеть в «Пророке» ещё пару месяцев назад. Это был ряд одинаковых, мрачных могил на самой окраине Литтл Дроппинга, давным-давно ставшего деревней-призраком. Крохотные надгробия, грязь и засохший кустарник — вот и всё, что там было. Гарри замутило, и он отложил тост, от которого за весь завтрак с трудом сумел откусить лишь один кусок. Вероятно, что-то отразилось на его лице, потому что Гермиона поспешно добавила: — Может быть, Андромеда займётся этим вопросом? Я имею в виду… Она же обеспокоилась похоронами Люциуса и Нарциссы. Её слова сделали только хуже — тошнотворный комок увеличился в размерах, перекрывая дыхательные пути. Гарри закашлялся. Он смутно помнил, в какой момент умерла Нарцисса. Кажется, сразу после Люциуса — в начале июня. В газетах писали, что её сердце не выдержало потери мужа, скончавшегося в Азкабане. Гарри тогда хотел пойти на её похороны; видит Мерлин, он благодарил её за смелый поступок в Запретном лесу, но водоворот жизни в то время крутил его, как магловская стиральная машинка. Бесконечные судебные заседания, слёзы над погибшими, семья Уизли, расколотая и убитая горем невосполнимой потери… Ему стало ужасно, до отвращения стыдно. — Я должен навестить Андромеду, — решительно заявил Гарри. — Думаю, ей не помешает финансовая поддержка. Да и вообще любая помощь — она уже похоронила мужа, дочь, зятя и сестру. — Погоди-ка, — вмешался до этого молчавший Рон. — Ты что, собираешься оплатить похороны Малфоя? — Ты видишь в этом проблему? — сквозь зубы процедил Гарри, охваченный чувством несправедливой злости. Он ведь злился на себя, а не на Рона. — Это как минимум странно, приятель! — сказал тот, с суровым видом вонзая вилку в кусочек зажаренного бекона. Тот слабо хрустнул под натиском острых зубчиков. — Что, чёрт побери, с тобой происходит? Это из-за тех писем? — Я просто хочу похоронить его достойно, — твёрдо ответил Гарри, рывком поднимаясь со своего места. — Он должен лежать рядом с родителями, а не среди толпы Пожирателей. — Но он и есть Пожиратель! Ты не… Гарри не стал дослушивать — это было уже слишком. Всё внутри него вспыхнуло гневом, и он, подхватив с пола сумку, решительно кинулся прочь, не обращая внимания ни на любопытные взгляды однокурсников, ни на встревоженный оклик Гермионы, донёсшийся ему вслед.

***

Тем же днём с характерным для аппарации хлопком Гарри приземлился перед домом Андромеды. С трудом высидев уроки до конца — даром, что их было всего три, — он тут же направился к Макгонагалл, чтобы оповестить о своей отлучке из школы. Именно оповестить, он не собирался отпрашиваться и ушёл бы в любом случае, наплевав на субординацию и возможные последствия. Макгонагалл удивлённо взглянула на Гарри поверх очков, когда он нервным ураганом ворвался в её кабинет, но не стала задавать никаких дополнительных вопросов после того, как он сообщил, что ему нужно заняться организацией похорон Малфоя. И Гарри был чертовски благодарен ей за это. Стучась в дверь небольшого коттеджа, сложенного из потёртых временем белых досок, Гарри запоздало подумал о том, что ему следовало сначала отправить Андромеде письмо или патронуса, но менять что-либо было уже поздно. Если её не будет дома, он может попросту подождать, усевшись на крыльце. Время разом оказалось ценной единицей — никто не будет его дожидаться, и Министерство попросту похоронит Малфоя, как бездомного пса. Гарри больше не мог отнестись к этому с всеобщим равнодушием — более того, он не был уверен, что смог бы и до того, как ему пришли письма. К его огромному облегчению, Андромеда открыла дверь практически сразу. Взгляд Гарри бегло скользнул по ней — она похудела и казалась уставшей. Тедди, сидевший на бедре Андромеды, запихивал в рот кудрявую прядь её волос так сосредоточенно, что даже не взглянул в сторону неожиданного гостя. — Гарри! — она перехватила Тедди поудобнее, ногой придерживая входную дверь. — Что ты здесь делаешь? Что-то случилось? — О, нет, — он покачал головой, поспешив успокоить её, но потом до него дошла абсурдность собственных слов. Пришлось поправиться: — Вернее, да, но не со мной, не беспокойся. Я… Можно мне войти? — Конечно, — она посторонилась. Гарри снял форменную мантию, которую, торопясь, даже не сменил на уличную, и стянул ботинки, поочередно надавливая на пятки то одной, то другой ногой. Как только он это сделал, в его руках оказался Тедди — Андромеда всучила малыша с явным вздохом усталого облегчения. — Твоя очередь его держать, — заявила она, проходя вглубь коридора. — Моя спина меня убивает. Чаю? — Э-э, да, — Гарри покрепче прижал Тедди к себе. Он всё ещё боялся его хрупкости, несмотря на то, что за последние полгода неоднократно держал малыша на руках. — А что с той магловской штукой, которую подарила тебе Гермиона? Она неудобная? — Слинг? — рассеянно спросила Андромеда, сворачивая на кухню. — Тедди в последнее время отказывается в нём сидеть. Как и лежать в манеже. Он превратился в сущую липучку. Она тяжело опустилась на стул, взмахнула палочкой в сторону чайника, который тут же принялся бурлить медленно вскипающей водой, и добавила: — Не подумай, я очень люблю его, но иногда хочется иметь при себе две руки и здоровую спину, понимаешь? — Да, подозреваю, что это так, — ответил Гарри, потянувшись к полке с чашками. — Если устанешь, зови меня — я без проблем с ним посижу. — О, брось, тебе ещё сдавать ТРИТОНы, — она махнула рукой. — Хотя, если у тебя вдруг появится время на выходных, я буду рада твоей помощи. Так что случилось? — Я по поводу Драко, — сердце Гарри на мгновение сжалось, непривычное к звучанию имени. Ухватившись пальцами за ручки сразу двух чашек, он обернулся к Андромеде. Уголки её губ разом опустились вниз, углубив морщины, отчего лицо приняло ещё более уставшее выражение. — Да, конечно, — негромко сказала она. — Я узнала из газет, Министерство даже не прислало мне письмо. — Разве они могли не сообщить тебе? — Гарри нахмурился, слегка подбрасывая Тедди, чтобы поудобнее устроить его на своём бедре. Тот радостно залепетал. — Гарри, они могут что угодно, когда дело касается тех, кто был на стороне Волдеморта, — она печально улыбнулась. — Всё это ужасная трагедия. Мне… действительно будет не хватать Драко. — Вы общались? — О, да, конечно. С тех пор, как его отпустили из-под следствия, он часто приходил к нам. Замечательный, добрый мальчик. Тедди его обожал. Если честно, даже больше, чем тебя. Гарри едва не уронил чашки. Он никогда не слышал, чтобы кто-то отзывался о Драко в таком тоне. — Да? — спросил его глупый язык, пока руки ставили посуду на стол, от греха подальше. Андромеда лишь утвердительно промычала, потянувшись за чайником. Гарри опустился на стул напротив неё. Ручки Тедди уже тянули форменный галстук, и он собирался позволить малышу обслюнявить полосатую ткань — это было проще, чем препятствовать небольшому акту вандализма. — В общем, я хотел спросить, — сказал Гарри, пока чудесно пахнущий мёдом чай лился в его кружку, — Ты собираешься заняться его похоронами? Андромеда скривилась так, как будто бы ей стало физически больно. Очередным взмахом палочки она отправила чайник обратно на плиту, подпёрла подбородок рукой и ответила: — Я бы хотела, дорогой, но у меня не осталось финансов. Я… — она тяжело сглотнула, — провела слишком много похорон. Иногда мне кажется, что это всё, чем я занималась последние полгода, если не считать заботы о Тедди. Мне отвратительна мысль о том, что его похоронят в Литтл Дроппинге, но я просто не представляю, как мне выкрутиться. — Я всё оплачу, — твёрдо сказал Гарри. — И похороны и всё остальное, что может тебе понадобиться. Правда, Анди, я ведь уже говорил тебе обращаться ко мне. — В этом никогда не было нужды, — она махнула рукой. — Мы справляемся. Но вот похороны… Да, конечно же, я буду счастлива принять твою помощь. — Хорошо. Где, хм, ты хочешь это сделать? — О, я думаю, в том месте под Касл Комбом. Кладбище священных двадцати восьми, — она ненадолго замолкла, будто запнувшись, сделала быстрый глоток чая, а когда вновь заговорила, её голос звучал немного сдавленно. — Там уже покоятся Нарцисса и Люциус. Ещё Белла, хотя, конечно, Драко не был бы рад соседству с ней, но уже ничего не поделаешь — практически все древние семьи хоронят своих родственников на этом кладбище. Там, кстати, есть и Поттеры — из тех далёких времён, когда они ещё были в священном списке. Последние три столетия твоя семья предпочитала Годрикову Впадину. Гарри почувствовал, как утренний ком вновь встал поперёк его горла. Какая-то часть него по-прежнему не верила в то, что они действительно обсуждают, где будет похоронен Драко. Он рассеянно провёл рукой по спине Тедди, всё ещё увлечённого терзанием галстука, и коротко, тихо ответил: — Хорошо. — Тело нужно забрать уже завтра. Ты сможешь отлучиться после уроков? — Предпочту отлучиться вместо, — Гарри поморщился. Заметив мигом посуровевший взгляд Андромеды, он поспешно добавил: — Я наверстаю, не волнуйся. Ты же знаешь Гермиону. — И правда, — уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. — Что ж, ты знаешь, где магический квартал в Бермондси? — Да, слышал о нём. — Тогда аппарируй туда к десяти утра. Я буду ждать тебя у входа. Это небольшая арка с плющом возле парка Саутварк. Морг сразу за ней. — Хорошо, — повторил Гарри, кивнув. Слово никак не вязалось со всем, что происходило. Некоторое время они пили чай в тишине, которую ни один не хотел нарушать. Гарри чувствовал, как его постепенно затапливает горе, и он уже не знал, чьё оно — Андромеды или его собственное. Она нарушила молчание первой: — Почему ты решил заняться этим? Разве вы были близки? — Мы… Гарри осёкся. Он подумал о пирожных с патокой, о протянутой руке, о мечтах двенадцатилетнего мальчика с острым лицом. Подумал о буке, о рапсе, о кубке по квиддичу. О вытяжке из белладонны. — Может быть, в какой-то степени, — наконец, сказал он. Может быть, в какой-то вселенной, где всё пошло по-другому.