Ты будешь жить для меня?

      Дазай лениво разлепил глаза, в которые ударил яркий свет, свет, который он не хотел бы видеть уже никогда. Белые больничные стены отражали солнце, чьи лучи попадали в большое окно. Светлые шторы не спасали, поэтому парень прищурился и попытался повернуть голову от раздражающего света. "Это точно не ад, в аду нет света, лишь пламя костра. А значит Фёдор всё же успел меня найти", — печальная мысль ворвалась в голову Осаму. Движение сопроводила ноющая боль.       Онемевшие от сильной потери крови мышцы не слушались. С огромным трудом он смог приподняться и рассмотреть повязки на своих руках. Бинт плотно покрывал всё пространство от локтя до кисти, филигранная работа медиков на бледных предплечьях выглядела как произведение искусства, и Дазай не мог оторвать от него взгляд.       Спустя пять минут его задумчивое восхищение прервала медсестра, заботливо справляющаяся о его самочувствии, на что Дазай моментально ответил. — Замеча-а-ательно-о!       Сестра выдавила из себя недоверчивую улыбку и удалилась сообщить показатели врачу. Тот, в свою очередь, не заставил себя долго ждать. Седой худощавый мужчина в медицинском халате выглядел достаточно сурово. — Здравствуйте, молодой человек, меня зовут Рьюро Хироцу, и я ваш лечащий врач. Вы помните, что произошло перед вашей госпитализацией? — стальным взглядом он смотрел прямо в глаза неудавшегося самоубийцы и ждал. — О, да, я, кажется, неудачно упал. Хотел принять душ, а тут чёртово зеркало полетело вниз. Я бросился ему на помощь, а оно в отместку раскололось и больно впилось в мои руки. Несчастный случай! — Дазай расплывался почти в искренней улыбке, изображая полное недоумение. Пальцы машинально ухватились за край чистой повязки и начали теребить марлевый бинт. Врач горько усмехнулся, всем своим существом выражая лишь сочувствие к столь креативному парню, имеющему определённые психические проблемы. Он достал свой блокнот для заметок и начал размашисто исписывать лист шариковой ручкой. — Я назначу вам консультацию психиатра, он оценит ваше состояние и способность продолжать учёбу или же посчитает целесообразным вашу госпитализацию в специализированное учреждение. До его заключения вам запрещено покидать наше отделение, — говорил он холодно, не отрывая глаз от блокнота. Позже что-то из написанного показал медсестре и вновь обратился к Осаму: — Вам всё понятно?       Дазай, не снимая с лица притворной улыбки, быстро закивал. Отчего-то острить в ответ не хотелось. В голове образовалась странная и приятная пустота, усталость в полной мере ощутилась всем телом и он закрыл глаза, погружаясь в сон. Пальцы его так и остались вцепленными в край бинта, как в соломинку, что удерживала его в ощущении реальности происходящего.       В себя он пришёл уже вечером. Его сладкие сновидения потревожила очередная медсестра, аккуратно отключающая капельницу от катетера, и сообщила, что скоро подадут ужин. В горле жутко пересохло, но от мысли о еде воротило сильнее, чем от осознания собственного положения.       Парень попробовал встать и впервые за сутки ощутил не только боль, но ещё и острую нужду. "Ещё бы, они влили в меня столько жидкости", — мысленно отругал своих спасителей самоубийца и, собрав остатки воли к жизни, побрёл искать туалет, держась поближе к больничным стенам и придерживаясь за них рукой. В коридоре хирургического отделения было пусто и тоскливо, стоял характерный запах, исходящий от пациентов, привезённых из операционной.       В уборной же запах резко и противно смешался с запахом сигарет, что озадачило Дазая. Он хорошо был знаком с укладом больниц и знал, что курить внутри строго запрещено. Однако в одной из кабинок струился табачный дым и бил по пересохшей глотке Осаму, отчего появился кашель. Справив нужду и убедив себя, что этот инцидент его не касается, горе-самоубийца почти было направился в свои одинокие покои, но интерес взял верх. Он остановился у выхода из уборной, облокотившись спиной о стену, и начал ждать, пока преступник решит, что остался один. Раздался характерный звук смыва и скрип пластиковой дверцы. К умывальникам вышел молодой парень, взгляд его голубых глаз был суров, но бесстрастен к поджидающему добычу шатену. Нарушитель был стройно сложен, имел уверенную походку и угрожающе-серьёзное выражение лица. Волосы пылали ярко-рыжим огнём, украшенным резинкой в высокий хвост. Он вымыл целую левую руку и повернулся правой перебинтованной к Дазаю, собираясь покинуть место преступления. — Я читал, что курение в раннем возрасте может замедлить рост! — с самодовольной улыбкой прыснул Дазай в сторону бедняги, что от силы дорос до ста шестидесяти сантиметров.       Рыжий резко остановился и лишь повернул голову в сторону раздражителя. Он осматривал горе-суицидника, не выражая никакого интереса к его персоне, лишь лёгкое непонимание читалось во взгляде, устремлённом на плотно забинтованные предплечья. — Слышь, мумия, шёл бы ты обратно в свой саркофаг или откуда ты там сбежал, — сунув левую руку в карман джинс, он строго смотрел в глаза улыбающегося Дазая. — О, я вижу, ты посещал уроки остроумия, — не выдержал Дазай, любивший нарываться на разного рода неприятности. — Не расскажешь, после какого занятия тебя выгнали за плохую успеваемость?       Нарушитель нервно сжал челюсти, развернулся и сделал шаг навстречу раздражающему незнакомцу, но тело второго даже не дрогнуло от столь резких движений. Парень молниеносно и сильно ударил Дазая в живот, а после наблюдал, как тот повержено сползает на пол, корчась от острой боли. Рыжий брезгливо потряс больной рукой в воздухе и вышел из уборной, оставляя Дазая наедине с ощущением болезненной эйфории. Боль позволила ему отвлечься от ощущения собственной никчёмности, от чувства несовершенности и пустоты, что съедали его уже много лет. Вся его жизнь превратилась в бесконечный поиск боли. Как идущий в пустыне мечтал о воде, так и он скитался в поисках острых ощущений, а когда находил — вгрызался с жадностью и съедал без остатка, упиваясь собственными страданиями. Вот и сейчас он нашёл то, что было ему необходимо, — ощущение реальности происходящего и, лишь слегка, но всё же, угасание огромной и тяжёлой, как гиря, вины. //Ты мне нравишься.// //Лучше бы она просто вонзила нож мне в сердце, чем заявила, что влюблена в другого//       Влюб-ле-на. Как много значения в слове, которое абсолютно не имеет значения для Дазая.       "Меня невозможно любить, так не бывает, это всё какая-то злая шутка или игра. Да, точно, всё игра, сейчас выбежит человек с камерой и вручит мне приз за актёрскую игру. Боже, пусть это всё окажется неудачным сценарием из дешёвого сериала". Но для сериала боль была слишком реальной. Холодные больничные стены соприкасались с кожей через рубашку, остужая разум. Обманчивое телосложение незнакомца как-то не вызывало у Осаму тревогу, однако сейчас, сидя на больничном кафеле, он очень отчётливо осознал, сколько искренней силы тот вложил в удар за колкие комментарии.       Кое-как Дазай дополз до палаты, где его уже поджидали две пары глаз, в которые он не хотел бы смотреть после произошедшего, никогда.       Фёдор весь сжался на стуле, как только услышал шаги. Одасаку же был спокоен, расправив плечи и скрестив руки на груди, он буравил взглядом вошедшего, словно хотел дистанционно прожечь в нём дыру. — Пока ты не начал полоскать остатки моего и без того пострадавшего мозга, — начал ехидничать Дазай, натягивая фирменную улыбку, — хочу отметить, как тебе идёт этот суровый взгляд и наставническая поза.       Ода тяжело вздохнул, вмиг теряя всю свою оборонительную серьёзность. Взгляд его стал мягким и сочувствующим, словно он смотрел не на суицидника, а на щенка, что сгрыз его любимые туфли. Фёдор же продолжал сжиматься всем телом, вцепившись руками в свои колени и опустив взгляд в пол. Что-то в его поведении заставило сердце Осаму горько взвыть. Он помнил, как Достоевский держал его за руку в машине скорой помощи, когда смог наконец открыть глаза. Лицо друга было бледным, влажным от слёз и страха, а вся одежда того была измазана чужой кровью. Жуткая картина, всплывшая в памяти, снова будила острое чувство вины, которое Дазай ненавидел больше всего на свете.       Парень сел на свою постель и принял бутылку воды из рук проницательного Сакуноске. Сделал пару глотков, морщась от неприятных ощущений в больном горле, и протянул обратно.       Ода поднялся со стула, игнорируя протянутую руку и подошёл к парню. Осторожно и мягко взъерошил его волосы и опустился рядом на кровати, положив руку на чужое плечо. — Я не лучший пример старшего брата, Дазай, но можно мне иногда справляться о твоём самочувствии и не получать в ответ эмодзи с большим пальцем вверх? — мужчина мягко сжал плечо шатена в поддерживающем жесте. — Договорились, братишка, теперь буду присылать тебе в ответ висельницу, — паясничал горе-суицидник, не умеющий реагировать на заботу иначе. — Ты готов рассказать нам, что произошло? — для справки уточнил Сакуноске, игнорируя очередную шутку. В ответ Одасаку получил лишь отрицательный взмах головой.       Дазай и сам был бы рад узнать, что произошло. Впервые мысли о смерти посетили его лет в девять, когда разъярённый любовник матери решил избить женщину прямо на глазах ребёнка. Иногда он отрывисто вспоминал, как умолял мужчину остановиться, закрывая тело матери собственным. Тогда он осознал, что человеческие тела слишком хрупкие и легко ломаются. И раз тело ребёнка было неспособно ни на что, кроме отчаянного вопля о помощи, в голове поселилась мысль о бессмысленности существования. А далее всё как в страшном сне: затянувшийся развод родителей, мучительные судебные процессы. Законом он был вручён в опекунство отцу. Мать же на суде он видел в последний раз, больше она не пыталась выйти на связь. Сейчас Дазаю двадцать один год, он хорошо справляется с точными науками, поэтому поддался желанию отца и поступил на экономический факультет, дабы продолжать вести бизнес, как единственный наследник. После раскола семьи у него достаточно быстро появилась миловидная мачеха и сводный старший брат, по горькому стечению обстоятельств являющийся действующим психотерапевтом. — Дазай, — неожиданно подал голос Фёдор. — Мне не нужно ничего знать о произошедшем, но мне всё же нужно понять. Я виноват перед тобой? — парень посмотрел в глаза шатена и лицо его выражало глубокую печаль.       Осаму округлил глаза и внимательно посмотрел на товарища. "Неужели он действительно винит в произошедшем себя? Какой кошмар". — Конечно нет, ты не виноват, что у меня очевидно проблемы с головой, — шатен тепло улыбнулся и покрутил пальцем у виска. — Я не об этом. Я не должен был спасать тебя, так? — голос парня дрожал, пока он выдавливал из себя вопрос.       Этого Дазай услышать не ожидал. Он крупно вздрогнул всем телом, но продолжил улыбаться, будто и не чувствовал ноющей боли, растекающейся в груди. Он не хотел очнуться, не хотел отвечать на вопросы, не хотел жить, но совершенно точно он не винил Фёдора в своём спасении. Всё же он не мог до конца понять, зачем оставил дверь ванной незапертой. Вдруг подсознательно ждал спасения и нуждался в помощи? — Спасибо тебе за всё, Федь, и прости. Я не должен был делать это в общежитии. Ты не должен был этого видеть, — улыбка медленно покинула лицо, и Осаму более внимательно осмотрел друга, что за сутки заметно побледнел и осунулся из-за стресса. — Какой же ты придурок, Дазай Осаму, — Достоевский быстро поднялся и, оказавшись рядом, крепко обнял того за плечи. — Пообещай, что побесишь меня своим присутствием хотя бы до выпускного. — О, разве я могу отказаться от такого предложения? — хрипло рассмеялся суицидник и обнял в ответ.       Ода наблюдал за воссоединением друзей и улыбался. Он не мог наверняка знать, насколько Осаму верил в свои же слова, но знал точно, что тот постарается ради близкого человека. — Ладно, завтра утром я приеду за тобой. Будь паинькой, хорошо? — Сакуноске смотрел полным надежды взглядом. — Ты решил сорвать моё знакомство с психиатром? Это как-то не в твоём духе! — шатен звонко рассмеялся. — Ты прав. Стоит дать тебе шанс неудачно пошутить и заработать шизофрению в личном деле, — Ода улыбнулся и поднял руки в примирительно жесте.       Какое-то время они вели беседы на отдалённые от происшествия темы, будто и не случалось никаких кровавых рек и горьких слёз.       В одиночестве же, ковыряя пресный рис в тарелке и наконец расслабившись, Осаму думал о странном незнакомце с хрупким телосложением, сильным ударом и, очевидно, отсутствующим чувством юмора. Что-то в сложившемся образе было не так. В силу собственной проницательности Дазай в первую минуту знакомства смотрел на человека, как на открытую книгу, но рыжий парень повёл себя совсем не так, как ожидалось. Либо из-за кровопотери суицидник потерял хватку, либо этот человек был куда сложнее, чем казалось на первый взгляд.