Ты будешь жить для меня?

— И что планируешь делать дальше?       Дазай сидел за небольшим круглым столиком, на котором красовалась ваза с искусственными цветами непонятной конфигурации, и весь интерьер кафе вызывал у него смешанные эмоции. "Слишком много декораций для заведения среднего класса", — размышлял шатен, разглядывая искусственный фонтан прямо у входа. — Ты о чём?       Чуя сидел напротив и за искусственным растением едва ли был способен уловить эмоции собеседника. Он нервно заливал в себя уже вторую чашку кофе за утро и с искренним интересом изучал меню заведения. — Я о твоём будущем, — Дазай с неким раздражением сдвинул несчастную вазу на самый край стола и уставился на Накахару. — Или ты планируешь никогда не стареть и провести вечность на ринге? — Ну... Я... — Накахара съёжился под пристальным взглядом. — Я больше ничего не умею, так что... — Понятно, ты не думаешь о будущем, потому что считаешь, что у тебя его нет, — шатен положил подбородок на сцепленные в замок кисти рук и с некой тоской вглядывался в нервный взгляд Чуи, бегающий по сторонам. — Я тебя понимаю. — Пф! — рыжий резко откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Конечно, богатенький студент Гарварда меня понимает, нет сомнений.       Подобные высказывания не задевали Осаму, он уже привык к ним. Никто и никогда не мог подумать, что у него бывают мрачные мысли о будущем, в которое он не хотел бы попасть. За его лукавой улыбкой и дорогими одеждами было сложно разглядеть его настоящего, и Чуя не был в этом виноват. Однако на мгновение Дазаю показалось, что рыжий сможет его понять. Этот диалог, который доказал обратное, лишь усилил его ощущение одиночества. — Как скажешь. Но тебе стоит задуматься о том, что с тобой будет дальше. Ты не сможешь вечно держать братика абьюзера за ручку или за что ты там его держишь в свободное от тренировок время. — Ну почему ты просто не можешь промолчать?! — Чуя вскочил, стул из-под него опрокинулся на пол, и немногочисленные посетители заведения с интересом уставились на разворачивающуюся драму. — Неужели тебя так сильно беспокоит моя личная жизнь?       Осаму продолжал скучающе смотреть на рыжего, лицо которого искажалось миллионом недоступных шатену эмоций, многие из которых он был даже не в силах понять. Изучение Чуи стало своего рода хобби, которое приносило достаточно удовлетворения, чтобы протянуть в живых ещё пару тройку месяцев. — Может и так. Пройдёмся?       Такого ответа Накахара ожидать не мог, посему молча переваривал информацию, наблюдая, как Дазай кладёт на стол купюру и снимает со спинки стула пиджак. Он покорно пошёл за ним на выход и пытался сформулировать не менее обескураживающий вопрос. — Непривычно видеть тебя одетым как порядочный студент. Рубашка не прошла дресс-код? — Непривычно видеть тебя одетым. Но я польщён, что ты считаешь меня порядочным студентом.       На улице было тепло, и солнечные лучи приятно согревали кожу, лаская тёмную ткань костюма. Небольшое количество машин двигалось в сторону центра, не превышая допустимой скорости и ловя лучи солнца лобовыми стёклами.       Осаму шёл по направлению к дому, боковым зрением отмечая растущее недовольство Накахары. — То, что ты выглядишь как порядочный, ещё таковым тебя не делает, хамло. — Как ты меня назвал?       Дазай зашёлся в приступе искреннего смеха, такого непривычного, даже его собственному слуху, чем ещё больше обескуражил Чую. — Хамло! — рыжий выкрикнул, на ходу развернувшись к шатену и искренне недоумевая, чем заслужил такую странную реакцию. — Да что, мать твою, тебя так веселит?! — Это очаровательно, — шатен демонстративно вытер несуществующие слёзы и продолжил хихикать, раздражая Чую до бордового оттенка лица. — Если ты продолжишь так ругаться, рано или поздно я умру от смеха. — Надеюсь, ты умрёшь намного раньше, иначе я самолично лишу тебя жизни. — Было бы славно.       Осаму расплылся в лукавой ухмылке и вдумчиво уставился вперёд, не замечая, как под боком его крайне внимательно изучают. Чуе было в новинку общение с человеком, желающим смерти не кому-то, а самому себе. А всё новое и непонятное до боли увлекало его сознание, не видевшее ничего, кроме бункера и его обитателей. Осаму был другим: от растрёпанных каштановых волос до худощавых забинтованных рук и искреннего восхищения мыслью быть убитым. В голове у Накахары никак не могла сложиться полная картинка о причине странностей шатена, поэтому его сознание оправдывало чужое поведение банальной жаждой внимания. — Куда мы идём? — Хочу тебя кое с кем познакомить.       Чуя обернулся по сторонам, замечая знакомую конфигурацию улицы, и никак не мог вспомнить, где он видел её раньше. В душе поселилось беспокойство, граничащее со страхом. Излишки кофеина играли на нервных клетках, как на электрогитаре, а дискомфорт от подобного заявления Дазая побуждал задавать глупые вопросы, лишь бы только отвлечься от накатывающей паники. — А ты не думаешь, что меня ещё рано знакомить с родителями?       Осаму нахмурил брови, вероятно не ожидая подобного вопроса, и покосился взглядом на нервно потирающего руки Накахару. — Ну, я ведь уже знаком с твоим... Братом. Почему бы и тебе не познакомиться с моим? Он тоже спец по насилию, правда объект его воздыхания — мои мозги. — Тебе обязательно быть таким козлом?       Уличённый в ошибочном суждении о мотивах Дазая, Накахара спрятал руки в карманы тёмных джинс и уставился в пол, выискивая камень, на котором можно сорваться, запустив его в полёт мощным пинком. — Не обязательно, наверное. — Возможно ты не понимаешь, но мне сложно каждый раз выслушивать твои насмешки. Для тебя это лишь забавная история, но ведь это моя жизнь, которую я не выбирал. — Ты выбрал терпеть, вот и не строй из себя жертву, чтобы тебя пожалели. Людям плевать, что тебя там склонило к твоему решению быть для братишки надувной куклой, они видят лишь последствия.       Осаму не успел опомниться, как оказался на земле. Чуя мгновенно подсёк его и повалил на землю, устроившись сверху жертвы. Коленом он упёрся в грудь Дазая, а руками ухватился за лацканы пиджака.       Несколько прохожих покосились на потасовку, но предпочли не вмешиваться, завидев разъярённый вид Накахары. — Как насчёт теперь порассуждать о последствиях?       Дазай скривился от резкой боли в затылке и не сразу смог открыть глаза, чтобы собрать расплывающуюся картинку лица нападающего. Рыжие кудри свисали с его плеча и отливались медью на полуденном солнце, а ярко-голубые глаза, искажённые яростью, смотрели, казалось, прямо в его измождённую душу, вот только едва успевший посветлеть синяк под глазом служил болезненным напоминанием. "И как только можно быть таким суровым с такой внешностью?" — раздумывал шатен, пока Накахара настойчиво требовал от него ответа, усиливая давление коленом. — Тебе говорили, что для красавчика ты слишком хорошо дерёшься? — едва смог прошипеть Осаму. — Чёрт тебя подбери, Дазай! Ты хоть иногда бываешь серьёзным?!       Терпение рыжего явно подошло к концу, он кричал прямо в чужое лицо, не обращая внимания на глупые шутки, слетающие с губ несчастной жертвы. — Если серьёзно, я предпочитаю доминирующую позицию.       Накахара встряхнул бедолагу за пиджак, с силой ударив об асфальт и заставляя поморщиться от очередного болевого приступа. Намёк на серьёзность разговора шатен понял мгновенно и, казалось, решил исполнить волю сильнейшего. — Ладно–ладно! Что ты хочешь от меня услышать?!       Чуя, недолго думая, ослабил хватку на чужой одежде и продолжил пытать жертву, глядя прямо в глаза. — Почему тебя, блять, так волнует Николай? Я же уже объяснил тебе, что не нуждаюсь в твоей защите! — Дазай шумно сглотнул и заёрзал, чтобы убрать чужое колено с болезненной точки, но Чуя ему не позволил, уперев руками в плечи. — Отвечай. — Просто я не понимаю, как можно закрывать на такое глаза! Он же причиняет тебе боль. Почему ты так за него держишься, будто никто больше в этом мире не захочет быть с тобой? Ты молодой, красивый и перспективный парень, а гробишь свою жизнь в сыром бараке, вручаешь своё сердце трусливому кретину и даже не собираешься ничего из этого менять!       Шатену крайне тяжело давались подобные откровения, ведь любые эмоции можно было использовать против него, как зачастую и поступал с ним его отец. Эмоции в его понимании являлись слабостью и не достойны обнародоваться ни при каких обстоятельствах, однако сейчас именно эмоции помогали ему объясниться. — Никто больше и не захочет быть с таким как я! У меня больше никого нет, понимаешь?! — взгляд у Накахары стал мягче, несмотря на сведённые к переносице брови. — Тебе легко рассуждать о чужих перспективах, у тебя есть всё! Но даже несмотря на это ты бинтуешься, как ёбаная мумия, чтобы никто не узнал о том, что ты хочешь сдохнуть. И кто из нас гробит свою жизнь?       В паре метров от развивающихся событий уже начали собираться неравнодушные зеваки, кто-то даже достал мобильник и снимал происходящее на камеру. Чуть выпустив пар, Накахара, наконец, смог трезво оценить всю неловкость ситуации и отпустил Дазая из плена, помогая подняться. Меньше всего ему хотелось светить лицом на весь интернет, ведь если Николай узнает о подобных откровениях с человеком, наставившим на него пистолет, то простым фингалом он уже не отделается. Как только с конфиденциальностью появляются проблемы — им приходится переезжать. Так сменилось уже много городов и стран, что делало невозможной любую попытку завести друзей.       Осаму отряхнулся и поправил одежду, мило улыбнувшись столпившимся в знак благодарности за беспокойство, а после схватил Чую за руку и повёл прочь от лишних глаз. — То, что ты считаешь "всем", на самом деле ничто. Деньги не сделали из меня счастливого человека, потому что они принадлежат не мне и крадут мою свободу. Тебя же ничего не сдерживает, кроме страха остаться одному, но, поверь мне, это пройдёт, — Дазай повёл Накахару дворами, не ослабляя хватки на чужой руке. — Если страх одиночества — единственное, что не даёт тебе отшить придурка брата и начать думать о будущем, то я могу пообещать, что никуда не денусь. — Что ты несёшь, мы с тобой едва знакомы! Как ты можешь обещать мне такое? — Чуя податливо брёл за шатеном, не разбирая дороги, мысли его путались, как и чувства, что активно мешало мыслить здраво. — Тебя вообще не должно волновать моё будущее, раз даже меня оно не волнует! — Да, ты прав, но я всего лишь псих, поэтому не нужно искать логику в моих словах и поступках, просто позволь мне быть собой, раз уж сам решился ввязаться в эту дружбу. — На этой ноте шатен пропустил Накахару в подъезд, придерживая дверь. — Мне просто нужно спасти хоть кого-нибудь, раз я не в силах помочь себе.       И, чёрт возьми, это такая простая и искренняя вещь, что неловко услышать о ней было даже самому Дазаю, не говоря уже об окончательно запутавшемся рыжем, который ещё пару часов назад считал шатена самым обыкновенным надменным выскочкой, желающим удовлетворить свою нужду во внимании. Отвечать на подобное казалось странным, поэтому оставшийся путь до квартиры оба молчали, переваривая услышанное.       В квартире ничего не изменилось, всё стояло там, где Чуя и запомнил в свой первый визит. Осаму снял туфли и прошёлся по комнатам, кого-то разыскивая, но вернулся ни с чем. Одасаку в последнее время всё реже бывал дома и почти не пользовался выигранной функцией звонка в любое время дня и ночи, вот и сейчас, вероятно, не ожидая увидеть Дазая раньше ужина, Сакуноске проводил время вне квартиры и даже не оставил записку. — Кажется, знакомства сегодня не выйдет, но я могу просто напоить тебя чаем и вызвать такси. А можем посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм, который я буду раздражающе комментировать. — Знаешь, мне на сегодня уже хватило впечатлений, я, пожалуй, пойду. Чем меньше я буду бродить, тем меньше у Николая будет поводов приставить ко мне наблюдение, — Чуя извиняюще покосился на Дазая, резко сократил расстояние между ними до сантиметра и обнял остолбеневшего шатена. На минуту ему это показалось плохой идеей, он неловко вслушивался в чужое дыхание и уже было собрался поскорее убежать, чтобы забыть о своей смущающей наивности, но, почувствовав чужое неловкое прикосновение рук вокруг своей талии, выдохнул. — Спасибо, что был со мной честен. — Да... Я... Пожалуйста, — Дазай не выносил чужих прикосновений, всё его существо противилось этому мерзкому соприкосновению с другим человеком, кем бы он ни был, но в искренних и неловких объятиях Накахары было что-то успокаивающее, что-то означающее его ценность для другого. Он расслабился и позволил Чуе прикасаться к нему, пока тот сам не решит отпрянуть. — Но я не сделал ничего такого, за что можно меня благодарить.       И прозвучавшее далее, едва слышное, где-то на уровне груди, где рыжий приложил свою голову, навсегда отпечатается в памяти, подобно тавру: — Ты открылся мне и ответил честно, это уже намного больше, чем "ничего". //Твоя слабость отвратительна.//       Мощный контраст между устоявшимся мнением о собственных чувствах и эмоциях и тем, что Чуя благодарил за то, что сам Дазай считал проявлением слабости. Он молчал, когда скучал по матери, и не проронил слезы, когда она садилась в машину возле здания суда, ни разу не взглянув ему в глаза. Она не обещала вернуться, не сказала, что любит, она просто исчезла без следа. Отец же терпеть не мог его просьб, жалоб и истерик, наказывал за упоминание женщины, разбившей его сердце, и никогда не говорил о ней с сыном. Подростку оставалось лишь прокручивать в голове моменты и выискивать ошибки, которые он совершил. Ведь если к нему так относятся, значит он был в чём-то виноват? Значит, он не заслужил их любви? Когда Осаму впервые крутил в руках лезвие, он думал только о своей слабости, несовершенности, вине. Острый край шёл по коже, будто раскалённый нож по маслу, одно только наблюдение за этим даровало освобождение, а когда следом подоспела боль, всё вокруг обрело смысл. Увечья не даровали ему исцеления, он по-прежнему не мог себя простить, но бушующий поток мыслей и эмоций стихал, позволяя протянуть ещё пару дней в роли хорошего сына.       Наконец, Чуя отпустил Дазая из объятий и направился к выходу. — Ещё увидимся, псих, не скучай.       Дверь захлопнулась и оставила Осаму наедине с воспоминаниями, от которых хотелось избавиться навсегда. Мозг упрямо не укладывал, что всё произошедшее годами ранее происходило именно с ним, будто вся жизнь шатена разделилась на разные реальности. Он так и простоял порядком десяти минут, просто глядя на закрытую дверь, теребил край бинтовой повязки и всё глубже тонул в омуте своего сознания, пока таймер на телефоне не подсказал принять проклятые таблетки.