Ты будешь жить для меня?

— Куда ты собрался?       Одасаку озадаченно наблюдал, как Осаму цепляется непослушными пальцами за первую попавшуюся в шкафу футболку, чтобы переодеться. После инцидента с таблетками он увеличил дозировку нейролептиков, что сильно изменило физическое состояние шатена, но, кажется, никак не повлияло на психическое. Уже неделю он лежал в постели, отказываясь пить, есть и разговаривать, даже Фёдор не смог вытащить из друга слов, будто весь мир воспринимался Дазаем как предатель, и он объявил ему бойкот. Однако Сакуноске имел опыт работы со сложными пациентами и сохранял хладнокровие, меняя капельницы с физраствором и глюкозой, глядя, как брат собственноручно отказывается бороться за жизнь. — Мне нужно уехать по делам.       Как бы Дазаю не хотелось игнорировать брата и дальше, он понимал, что физически не в состоянии сбежать из-под строгого контроля, и единственный способ выбраться — договориться. Слова осели на языке тяжким грузом, казалось, он уже забыл звук собственного голоса. — Ты никуда не поедешь, пока не объяснишь мне.       Ну да, как же иначе, на другой ответ Осаму и не надеялся, но объяснить свои мотивы он был не в состоянии, потому что сам их не понимал. Его просто тянуло прочь из этой квартиры, всё его нутро горело огнём от одной мысли, что он покинет эти стены и наполнит лёгкие воздухом улицы. — Мне нужно проведать друга, — запутавшись в ткани штанов, шатен упал на кровать. Совладать с ослабевшим телом оказалось труднее, чем он себе представлял. — Я не собираюсь сбегать, я вернусь через пару часов. — Хорошо, — каким бы странным не показалось внезапное воодушевление брата, по сравнению с последней неделей Одасаку расценивал это как положительную динамику. — Я поеду с тобой. — Я уже взрослый мальчик, я справлюсь сам. — Не сомневаюсь в этом, Осаму, но одного я тебя не отпущу.        Дазай и не ожидал, что брат отпустит его одного, к тому же добраться самостоятельно в его состоянии было бы крайне проблематично, но попытаться стоило. — Хорошо, мамуль, — наконец совладав с ремнём на штанах, шатен набрался смелости взглянуть на умиротворённое лицо Одасаку. — Может, немного поторопимся?       Сакуноске молча ушёл в свою комнату, чтобы собраться, пока Дазай с интересом разглядывал свои голые руки, и спустя минуту, собрав остатки сил, он раздражённо ринулся к аптечке, чтобы выудить пару бинтов.       По дороге к машине Осаму несколько раз останавливался, чтобы перевести дух и собрать воедино расплывающуюся картинку перед глазами, но даже несмотря на это он не позволял брату помогать ему. Одасаку же терпел капризы младшего, сдержанно и ненавязчиво подхватывая его в моменты головокружения. Как бы ему не хотелось позволить Дазаю всё делать самостоятельно, сейчас больше внимания требовалось на сохранение целостности его больной головы, потому никакие возмущения его не пугали.       Спустя пару минут изнурительной для шатена ходьбы показался серебристый Mercedes-Benz C класса — подарок отца более сознательному, пусть и не родному сыну на день рождения. Осаму же в подарок от отца получал лишь упрёки и постоянное недовольство его безответственностью. С тех пор, как мать уехала в неизвестном направлении, Дазай не получал от отца подарков, но Мори никогда не жалел на сына денег, что никак не вязалось с воспитательной целью такого поведения. Оказавшись в белом кожаном салоне автомобиля, шатен откинулся на переднем сидении, собирая силы, чтобы назвать брату адрес. Машина мягко тронулась с места, и Осаму провалился в сон, словно в мягкую вату, утопая всё глубже и глубже. — Мы на месте, — шатена выдернуло из сна, сердце зашлось в жуткой тахикардии, сознание прояснилось от выброса адреналина. — Дальше нам не проехать. Ты в порядке? — Хватит уже постоянно это спрашивать.       Дазай медленно выпрямился на сидении и посмотрел в окно. Убедившись, что узнаёт окрестности, он вывалился из машины на улицу, пошатываясь на собственных ногах. В нос ударил резкий запах сожжённой резины и дыма, до бункера нужно было пройти ещё около пяти минут и каким-то образом избавиться от хвоста в виде брата. Сакуноске вышел следом, блокируя двери автомобиля. — Куда нам дальше? — Прежде чем мы дойдём, можно попросить тебя об одолжении? — Можно, Осаму, если это касается меня как брата. Но если одолжение касается меня как врача, то оно автоматически отклоняется.       В такие моменты Одасаку безумно раздражал. Он становился прямолинейным и холодным, и даже вся обоснованность его отстранённости не помогала Дазаю смириться и принять эту часть брата. — Я не знаю, в какую категорию это отнести, но мне нужно поговорить с приятелем наедине, без назойливого психотерапевта и разбора наших детских травм. — Это тот самый приятель, что вышиб из тебя спесь в больнице? — Ага, странное вышло знакомство. — С каких пор ты называешь его приятелем? Я не против, что ты заводишь себе друзей, Осаму, но если это очередная попытка саморазрушения... — Сакуноске поравнялся с шатеном и, несколько растаяв, положил ладонь на чужое плечо. — Я просто хочу быть уверен, что это пойдёт тебе на пользу, а не принесёт вред. — Я обещаю, всё будет в порядке, мне просто нужно объясниться.              Дазай не знал, будет ли всё в порядке на самом деле. Не знал, как отреагирует чокнутый брат Чуи на его появление в бункере, не знал, справится ли со своим телом, если всё пройдёт не по плану и уж тем более не знал, обрадуется ли ему Накахара. Учитывая эхо во время их разговора, он находился в главном зале бункера и не боялся, что Николай застукает его, значит, того не было в здании или... Слишком много пробелов в собранном на ходу плане, если это вообще можно назвать планом. Он просто мчался, движимый смешанными эмоциями и желанием объясниться перед абсолютно незнакомым ему человеком, который отказался от его помощи и приложил головой об асфальт. Но эти неуверенные объятия коснулись ледяной души шатена и поселили в ней сомнения, которые он так ненавидел. — Хорошо.       Сложно сказать, поверил ли Сакуноске в обещание, но в бункер Осаму вошёл один, с трудом отодвинув тяжёлую железную дверь, которая, к его удивлению, снова оказалась не заперта. Он окинул взглядом тусклое помещение, в интерьере которого ничего не поменялось, и неуверенно двинулся в сторону коридора. В полутьме было сложно ориентироваться и Дазай, не заметив, пнул осколки бутылки и заполнил помещение эхом от разбитого стекла. — Тебе что, жить надоело?!       Чуя сразу узнал худощавый силуэт в тусклом освещении и на эмоциях не сразу понял, что задал риторический вопрос. — Я тоже рад тебя видеть, Чу.       Многозначительно фыркнув на странную интерпретацию собственного имени, Чуя зашагал к свету, чтобы оппонент получше разглядел его возмущение. Даже в плохом освещении Дазай выглядел ужасно. Под его тёмными глазами залегли такие же тёмные круги, бледная кожа, казалось, стала совсем белой и , если бы не свободная бордовая толстовка, Чуя уверен, он смог бы разглядеть весь его скелет. — Хреново выглядишь. Словно ты не чуть приболел, а подхватил последнюю стадию рака. — Прямолинеен, как металлический прут. Рад, что ты в порядке. Просто хотел объясниться. — Ты не похож на человека, который перед кем-то объясняется, Дазай, разве что у тебя действительно рак и ты пришёл напоследок покаяться. — Чуя шумно сглотнул, скрестив руки на груди, и изучающе смотрел в тёмный омут глаз собеседника. — Но я всё же рад видеть тебя. Живым. — Твой братик не исправит это прямо сейчас? Мой план подразумевал трагическую смерть главного героя. — Николай уехал, но возможно тебе придётся по вкусу смерть от моей руки? — Накахара шагнул навстречу раздражающему шатену, наблюдая, как тот напрягается и сжимается от его решительности. — Что с тобой, чёрт возьми, произошло?       Вопрос, на который Дазай не хотел отвечать, но был к нему готов. Он не хотел признаваться в своей слабости, в попытке уйти из жизни прямо после того, как между ними зародилась хоть какая-то дружеская связь. Когда его взгляд встретился с океаном в чужих глазах, что даже при таком тусклом свете завораживали своим не обыкновением, Осаму чувствовал лишь вину за своё безрассудство. — Это долгая и неприятная история. Я просто хотел, чтобы ты понял. Я не игнорировал тебя. Точнее игнорировал, но не тебя, а вообще всё и всех, — Дазай облокотился на ближайшую стену, потирая рукой лицо, потому что так было легче всего избежать зрительного контакта. — Я говорю это, чтобы ты знал, что я не хотел тебя обидеть. И всё это так странно, я не понимаю, что мною движет. Мне как будто снова двенадцать лет. — Считаешь, что выражать свои чувства глупо? — Не считаю... Просто не знаю, как правильно. — Ты приехал сюда, не зная, найдёшь ли меня или моего брата с ружьём возле входной двери, чтобы сказать, что не знаешь, как правильно выражать свои чувства. Ты чудак и это, наверное, не плохо, но мне бы хватило простого: "Чуя, я не могу отвечать на твои сообщения, напишу тебе, как приду в себя". — Я редко прихожу в себя.       Первая шутка за весь диалог встретилась молчанием. Чуя не знал, почему Дазай так резко переменился и начал разговаривать с ним откровенно. Мысль о том, что тому действительно плохо, и вся его маска беззаботного шутника от того трещит по швам, как-то горько пронзила разум Накахары, который всю свою жизнь был чувствительным к чужим страданиям и не мог пройти мимо нуждающегося в помощи. Ведь когда-то очень давно в этом нуждался и он сам, вот только никто не пришёл его спасти. Осаму оказался первым, кто сознательно ринулся на его защиту.               — Чем я могу тебе помочь?       Шатен за секунду переменился в лице, нечитаемый взгляд блуждал по рингу, каплям чей-то остывшей крови у самой лестницы и трибунам, на которых они сидели с Достоевским. Всё это, казалось, было так давно. — Обними меня.       Чуя не чурался тактильной близости, даже совсем наоборот, жаждал её. В его кругах люди редко обмениваются даже рукопожатиями. Объятия же — нечто совсем редкое и удивительное. В мире боёв, полном насилия, он уже и разучился таким простым вещам. Прошлые объятия с Дазаем были порывом странных чувств благодарности за то, что тот открылся и позволил Чуе стать немного ближе, но то, что Осаму хочет это повторить спустя неделю самоизоляции, озадачивает. Накахара заключил в объятия шатена, наконец замечая, какая у них всё же большая разница в росте. Даже несмотря на то, что Дазай опирался лопатками на стену, Чуе пришлось положить голову на его грудь и волей-неволей слушать чужое сердцебиение, пока длинные руки шатена не сомкнулись на его плечах. Для обоих всё было слишком странно, как и тот факт, что в объятиях друг друга тепло и спокойно, будто они знакомы уже много лет. — Так лучше? — пробормотал рыжий в ткань бордовой толстовки, ощущая лёгкий кивок шатена дыханием на затылке. — Просто признай, что соскучился.       Впервые за неделю Дазай позволил себе немного смеха, и вибрация прямо в ухо Чуи заставила тело под байкой покрыться мурашками. — Просто признай, что я тебе нравлюсь, — это не совсем то, что Накахара хотел бы обсуждать, но Дазай любил обескураживать и ставить его в неловкое положение. Прежде чем признать что-то подобное, он хотел бы быть уверен, что его чувства взаимны. Боязнь быть отвергнутым сильна настолько, что не позволяла ему даже вдохнуть, погрузив в мучительный мыслительный процесс. — Ладно, ладно. Просто я слушал твой эмоциональный монолог ещё до того, как ты поднёс к уху телефон, и мне показалось, что я слышал нечто подобное.       Чуя сумел, наконец, вернуть контроль над дыханием и пару раз мысленно прикончить Тачихару. Щёки вспыхнули красным, и он был благодарен судьбе, что Осаму не может видеть его лица. — Я имел ввиду не это, — Накахара шумно сглотнул и отстранился, потеряв тепло чужого тела, собственное пробрала дрожь. — Я... Мне было интересно, нравлюсь ли я тебе. Это не означает что-то серьёзное, просто любопытство. У меня ещё не было опыта в налаживании дружбы, и я просто хотел убедиться, что всё понимаю правильно.       Осаму вновь наполнили непрошенные эмоции. Разум отказывался их принимать и анализировать, казалось, что самым верным будет просто безразлично всё отрицать и уйти, чтобы как следует обдумать. Но перед ним Чуя, слегка напряжённый, плечи его совсем незаметно дрожат в ожидании ответа, и каким бы Дазай оказался подонком, если бы надел свою маску прямо сейчас? Он не знал ничего о чувствах, привыкший анализировать лишь чужие, совсем потерялся в собственных и даже не мог дать Накахаре однозначный ответ. Ему претила сама мысль о близости с парнями, и он никогда не ловил себя на том, что его возбуждают одногруппники или что-то в этом роде, он даже не уверен, знает ли достаточно об этом виде отношений. Окончательно запутавшись, Осаму принял решение, которое, возможно, изменит его жизнь, но иначе всё это так и останется для него загадкой. Он сделал шаг навстречу, едва совладав с собственными ногами, теперь уже дело было не только в таблетках, но и в ужасном волнении, что мешало даже чётко видеть опешившего напротив Накахару. — Кажется, есть только один способ это выяснить.       Всё произошло быстро, и Чуя едва успел подумать. Губы Дазая мягко коснулись его собственных в ожидании ответа, тонкие запястья вновь обняли за плечи, а пальцы нервно вцепились в одежду. Чуя робко ответил, встречая искусанные губы шатена и позволяя тому углубиться и пройтись языком по ряду зубов, сливаясь в полном противоречий и недосказанностей поцелуе. Осаму ощутил, насколько всё иначе: от крепких рук, вцепившихся в ворот его толстовки, до более грубой кожи чужого подбородка, однако это не вызвало у него яркого чувства отвращения, чем сделало всю эту ситуацию ещё сложнее, чем прежде. Попытка разрешить внутренний конфликт утонула, когда рыжий отстранился на секунду и, глотнув воздуха, сам припал к губам Дазая. Теперь поцелуй был более глубокий, более страстный и уже мало походил на попытку исследовать свои ощущения и гораздо больше на желание продемонстрировать мастерство и, чёрт возьми, Осаму был не против потягаться в этом. Они отстранились друг от друга также резко, восстанавливая дыхание, изучая лица друг друга и пытаясь осмыслить произошедшее. — Я... — Дазай попытался заговорить, но вышло из ряда вон плохо, мысли спутались, а в животе всё скрутилось тугим узлом от одного только взгляда в эти потемневшие синие омуты глаз, которые ждали объяснений. — Прости. Мне нужно было кое-что проверить.       Чуя с полминуты стоял в недоумении, но, в отличие от Дазая, в его голове всё было достаточно прозрачно. Он и раньше задумывался о своих чувствах к шатену, но всё это казалось таким далёким и нереалистичным, что не имело никакого значения, но сейчас, наблюдая, как Дазай тушуется в попытке его не обидеть, он понял, насколько его фантазии весомы. Он ответил на жалкую попытку Осаму понять самого себя, потому что в глубине души надеялся, что это сделает их чуточку более совместимыми. — Ты ведь никогда не делал этого с парнями, да? — Нет. — И что ты понял? — Понял, что хочу повторить.       Такая маленькая и глупая откровенность заставила Чую усилить хватку на чужой толстовке. Едва он заметил, как взгляд Дазая упал на его губы, Накахара приблизился, чтобы прижаться к чужим, услышать рваный и шумный выдох и раствориться в ощущениях. Дазай хорошо целуется, даже слишком хорошо для скудного опыта рыжего, и это просто сводило с ума. Они медленно изучали друг друга, пока рука шатена бессознательно не легла на чужие крепкие ягодицы. Чуя приглушённо простонал в чужие губы и инстинктивно подался вперёд бёдрами, окончательно теряясь в происходящем.       В сыром прохладном помещении вдруг стало слишком жарко, слишком близко их тела были прижаты друг к другу, и слишком мало воздуха удавалось ухватить в перерывах. — Подожди, — первым отстранился шатен, шумно глотая кислород. — Мне нужно идти, пока брат не ворвался сюда с бригадой скорой помощи. — Он ждёт тебя снаружи? Ты что-то рассказал ему об этом месте?       Строгий взгляд Чуи блуждал от чужих покрасневших губ до тёмных глаз собеседника. Они так и стояли, прислонившись друг к другу, не желая прерывать связь. — Нет, он ничего не знает. Просто отказался отпускать меня одного. — Хорошо, — рыжий наконец сделал шаг назад, теряя тепло чужого тела. — Тогда встретимся завтра? — Я... Да, конечно... — Только не пропадай, ладно?        — Постараюсь.       Осаму ушёл, а Чуя остался приковано наблюдать за ним, и едва тот скрылся за тяжёлой дверью бункера, где-то за плечами раздались аплодисменты, и Тачихара вышел из полутьмы коридора с улыбкой до ушей. — Я и не знал, что мой друг на самом деле злодей-сердцеед. — О чём ты только думал, когда набрал его номер?!       Накахара импульсивно развернулся на голос Мичизу и бросился отвесить ему дружеский подзатыльник, однако парень увернулся и поднял руки в примирительном жесте. — Ну ты чего, всё же вышло идеально. Ты хотел завести себе друга, а друг с привилегией, это даже как-то круче звучит. Если не брать в расчёт то, что ты развратил натурала... — Ой, да иди ты, — рыжий прошёл мимо, скрываясь в тени коридора. — Мне нужно в душ. — Не сомневаюсь...       Кажется, Мичизу говорил ещё что-то пошлое вслед Накахаре, но тот его уже не слышал. Он ворвался в сырое помещение и второпях сбросил с себя одежду. Всё происходящее было так неправильно и так естественно одновременно, что смесь воодушевления и вины заставила Чую просто стоять под струями тёплой воды и вести внутреннюю борьбу. Но против природы не пойдёшь и он был болезненно твёрд от одних только воспоминаний о недавнем поцелуе, чужих неловких прикосновениях к своим бёдрам и шумном дыхании Осаму. Хотелось что-то сделать с естественным напряжением, прежде чем чувство вины и мысли о Николае сожрут его, пусть это случится после, но только не сейчас. Не тогда, когда он дрочит в душе на едва знакомого парня, который неделю его игнорировал и не поддавался никакой логике. Ноги подкосились, когда он ускорился, а плечи мелко задрожали. //Понял, что хочу повторить//              Чужой голос эхом пронёсся в воспоминаниях и его выломало на одной секунде, заставив выгнуться и хрипло простонать от наступившего оргазма.       "Чёрт, чёрт, чёрт!" — Накахара принялся царапать плитку на стене, затем слабо колотить её кулаком, молясь, чтобы мысли о предательстве Николая не наступили ему на горло, но они уже начинали заполнять блаженную пустоту в голове и заставляли рыжего искать себе оправдания. Он спустился по стене на пол, шипя от прикосновения к холодному полу, и слушал шум собственного сердцебиения вперемешку с шумом воды. Николай не всегда был груб с ним, и больная зависимость подкидывала воспоминания их совместного времяпровождения, игнорируя всё плохое, выделяя невидимым маркером лишь нежность и любовь, которой Чуя не получал уже несколько лет, но по-прежнему видел в лице брата. Он не был готов потерять его, но вести двойную жизнь просто-напросто опасно, и оставалось только отдаться воле случая и получать столько счастья, сколько сможет, пока всё не рухнет и не наступит темнота.