Ты будешь жить для меня?

             Объятый грустью и ненавистью к самому себе Чуя вошёл в сырое помещение бункера, готовясь свернуться калачиком под одеялом и пролежать так до утра, позволяя навязчивым мыслям отрывать от него по кусочку и глотать слёзы собственной никчёмности. Он прошёл по коридору в их общую с Тачихарой комнату, но его ожидал сюрприз. — Приветик, — Николай облокачивался на дверь комнаты, скрестив руки на груди, вид у него был уставший, и пугающе спокойным голосом он продолжил, не дожидаясь ответа на приветствие: — Смотрю, ты прекрасно проводишь время в моё отсутствие. — Привет, не знал, что ты возвращаешься сегодня, решил скоротать время и прогуляться.       Хоть Накахара и не подавал виду, он был напуган. Николай был жутко импульсивен и мог выйти из себя в любой неподходящий момент. Когда тот медленно приблизился вплотную, чтобы обнять и зарыться носом в рыжие волосы, Чуя напрягся, пытаясь вести себя как обычно и не вызывать подозрений. — Я соскучился. Поспишь сегодня у меня? — Извини, — дыхание Чуи сбилось всего на секунду, и он сделал судорожный вздох. — Я плохо себя чувствую, думаю, лучше посплю у себя. — Хм, — Николай медленно опустил голову, чтобы прошептать в самое ухо. — От тебя за километр несёт его ужасными духами. Знаешь, когда я успел запомнить этот запах? — рука парня медленно поднялась к чужой шее и начала смыкаться. — Когда эта тварь направляла на меня пистолет, мечтая прострелить мне голову. — Всё не т...        Рука Николая сжимала бледную шею, мешая говорить, и едва позволяла дышать. Он смотрел прямо в глаза, и улыбка его была подобна той, что бывает у безумцев. — И как он, Чуя? — чужое дыхание щекотало лицо. — Он лучше меня? Он трахал тебя так, как я?       Липкий и холодный пот стекал по спине Накахары, кожа покрылась мурашками. Николай, едва касаясь губами чужого лица, оставлял призрачные поцелуи в уголках губ, не ослабляя хватки. — Милый... — Заткнись.       Чуя не оставлял попыток хрипеть хоть что-то, воззвать к чужому рассудку, пока его безвольное тело волокли в другой конец коридора, но мужчина был глух к его мольбам. Николай швырнул его на кровать и принялся судорожно запирать дверь комнаты на ключ. — Теперь нам никто не сможет помешать.       В комнате Николая всегда был беспорядок. Муха кружила над оставленной чашкой чая, под которой скопилась стопка пыльных бумаг. Накахара лежал на незаправленной кровати, неподвижно и безразлично смотрел в потолок. Исход этого вечера всем уже был понятен, и он не издал ни звука, когда его перевернули на живот и стянули брюки. Бледная кожа встретилась с прохладным постельным бельём и покрылась мурашками, рука крепко держала рыжие волосы, но всё, о чём Чуя мог думать, пока его накрывало тяжестью чужого тела, так это о словах Дазая. //Ты выбрал терпеть, вот и не строй из себя жертву...//       Можно бесконечно сетовать на судьбу и её несправедливость, выдавать свой выбор за неудачное стечение обстоятельств, но сейчас Накахара хотел, чтобы распахнулась чёртова дверь, и бинтованный придурок прострелил горе-любовнику что-нибудь, а лучше выстрелил бы в него самого, чтобы больше никогда не пришлось ощущать собственную никчёмность. Но дверь была закрыта на ключ, редкая возможность ухватить глоток воздуха обжигала лёгкие. Подушка взмокла от слёз, и Чуя никак не мог понять, где же болит на самом деле. Там, где Николай вбивается в его тело в бешеном темпе или там, где о грудную клетку колотится живое сердце. — Хочешь быть подстилкой богатенькому уёбку?! — Николай грубо брал его и кричал в самое ухо. — Хочешь лучшей жизни? Жизни без меня? — Накахара не отвечал, он крепко сжимал подушку зубами, пока чужое тело над ним не застыло в спазме и не обмякло. — Тебе никуда не деться, Чуя. Твоё место в этих проклятых трущобах, со мной, до конца твоих дней. Надумаешь сбежать — и я уничтожу всё, что тебе дорого. Слышишь? Начну с этого самодовольного ублюдка, который посмел трогать то, что ему не принадлежит, и закончу бедолагой Тачи, он ведь твой единственный друг?       Чуя нашёл в себе силы повернуть голову и набрать воздуха в лёгкие. Он чувствовал слишком много и ничего одновременно. Будто плотина, сдерживающая всё скопленное с годами презрение к самому себе, рухнула и выпустила наружу огромный поток ненависти.        — Почему ты так жесток ко мне?       Мужчина замер с поднесёнными к замку ключами и издал нервный смешок, прежде чем ответить. — Что за глупый вопрос, Чу? Конечно потому что я люблю тебя. И я никому не позволю тебя отобрать, слышишь? — раздался звук открывающейся железной двери, и Николай обернулся, на миг встречаясь с мутным взглядом голубых глаз. — Поспи немного, завтра у тебя важный день.       Дверь закрылась и оставила Накахару в полной тишине. Двигаться было больно, да и не хотелось. Он слизывал кровь с прокушенной губы и повторял хриплым голосом снова и снова: "Потому что люблю тебя."

***

      Ему знакомо это ощущение, когда открываешь глаза и долго не можешь понять, где находишься, словно очнувшись от крайне реалистичного сна или выйдя из комы, но оглядевшись, он не нашёл ни белых больничных стен, ни капельницы у кровати. Пахло сыростью и пылью, он лежал на бетонном полу и пытался разглядеть хоть что-то сквозь темноту помещения. Желание встать с холодного бетона быстро испарилось с первой же волной боли от необдуманного движения. Он потянулся руками к лицу и обнаружил на них наручники. В воспоминаниях медленно всплывал образ мужчины, как чёрные массивные берцы с размаху врезаются ему в живот, вкус сырого асфальта и собственной крови, а после... После лишь тьма. Он остался лежать, разглядывая ладони, грязные бинты со следами запёкшейся крови, и пытался осмыслить происходящее. Много кто захотел бы попросить выкуп у его отца, так что подобное было лишь вопросом времени, но в Америке никто не знал имя Мори Огая, а фамилию Осаму он унаследовал по материнской линии; и всё же он здесь, а значит кто-то узнал в нём сына успешного бизнесмена. Можно было бесконечно размышлять о причинах, но следствие отобрало у него возможность предпринять хоть что-то, оставалось лишь ждать, что похититель выдвинет условия и прольёт свет на ситуацию, в которой он оказался. В шумном потоке собственных мыслей он провёл почти два часа, прежде чем распахнувшаяся дверь впустила свет в сырое помещение. От резкой вспышки Дазай сощурился и закрыл глаза ладонями. Звук шагов приближался к нему, и он попытался разглядеть человека перед собой, но не поверил собственным глазам. — Ну что, придурок, помнишь меня?       Мужчина навис над ним, излучая самодовольство. Длинные светлые, почти седые волосы были собраны в тонкую косу и свисали с его плеча, одет он был так, словно впопыхах натягивал на себя одежду. Мятая полосатая рубашка была застёгнута всего на пару пуговиц и небрежно заправлена в помятые серые джинсы. — Я редко запоминаю тех, кто мне неинтересен.       Николай громко рассмеялся и с размаху ударил острым носком туфли в чужой живот. — Уж поверь, теперь ты меня запомнишь.       Осаму согнулся пополам от острой боли и болезненно откашлялся. Несмотря на постоянные попытки причинить её самому себе, он ненавидел боль, со скрипом он принял её неизбежность и продолжил хриплым голосом: — Меня не так часто пинали, но ты ничем не отличаешься от остальных. — Кое-чем отличаюсь, — Дазай не видел его лица, но готов был поклясться, что тот улыбался, присев перед ним на корточки. — У меня есть то, что ты пытался украсть. Он нужен тебе, да? — Я не понимаю, о чём ты, — шатен пытался врать, несмотря на нарастающую тревогу, нужно было понять, как много он знает. — Что такого может быть у тебя, чего нельзя купить за деньги? — Дай подумать, — крепкая рука схватила его за волосы и грубо дёрнула, заставив посмотреть на обидчика. — Что-то маленькое и рыжее, что принадлежит только мне.       Дазай шумно проглотил смешавшуюся с кровью вязкую слюну, привкус железа обжёг горло, в слезящихся глазах всё ещё плыло, а в голове крутилась отпечатавшаяся в больном сознании картинка, как эта самая рука сжимается в рыжих волосах, прижимает несопротивляющееся тело к холодной бетонной стене. И как бы он не хотел забыть — он не мог. Ничто не властно над памятью, и притуплённая таблетками злость вновь разрасталась в нём, подобно раковой опухоли. И раз Осаму не может выразить её физически, он хотя бы плюнет в это самодовольное лицо. — Нужно было пристрелить тебя, когда у меня был шанс, — Дазай хищно оскалился, наблюдая, как раздосадованно выглядит Николай, вытирая с лица его слюну. — Он не какая-то собака, чтобы принадлежать тебе. И тебе пора бы уже это наконец-то понять и отпустить. — О-о... Он не собака, нет, но я защищаю его, и если это означает, что он проведёт всю жизнь в этой бетонной коробке, — так тому и быть. — Грёбаный псих.       Николай утратил всю свою глумливость и с некой тоской смотрел в карие глаза, казалось, на секунду шатен уловил в его взгляде намёк на осознанность, но уже спустя минуту тот снова расплылся в улыбке и, похлопав его по плечу, поднялся. — Когда-нибудь и ты поймёшь каково это. Хотеть закрыть от всего мира то, что тебе дорого. — Издевательство — это не форма проявления заботы.       За спиной Николая вырос массивный силуэт мужчины, того самого, что притащил Дазая в логово зверя, предварительно отпинав до потери сознания. Сейчас шатен отчётливо рассмотрел его монотонное лицо, он смотрел куда-то вперёд, не обращая внимания на происходящее в комнате, будто его ничего не интересовало, и мыслями он был где-то далеко отсюда.       Парень быстро поднялся, заметив чужое присутствие, и вышел из комнаты, не проронив ни слова. Дазай ожидал, что тот воспользуется своим преимуществом и изобьёт его, выйдет из себя и решит отомстить, но он совершенно точно не ожидал, что тот просто уйдёт. Это казалось чем-то нереальным, неправильным, будто вот-вот добрый доктор попросит разряд, и его выдернет в реальность, в жизнь, которой он жил до встречи с Чуей, в жизнь, которая давно потеряла цвет и вкус, как пережёванная жвачка, но ничего не происходило. Осаму с трудом подобрал под себя ноги и вытер лицо грязным рукавом любимой рубашки, ненароком засмотревшись на выпачканные бинты. Он уже видел эту картину раньше. Он уже давно не напивался, но когда женщина, приходившаяся ему матерью, сменила номер телефона и даже не удосужились оставить ему свои контакты, он был настолько зол, что выпил слишком много. Около двух недель исчезли из его памяти, он просыпался в дорогих отелях в обнимку с красивыми девушками и стремился снова напиться, он бежал от реальности, как от пожара, всё глубже и глубже туда, где ему не придётся думать о том, что он вновь оказался ненужным, брошенным, забытым. И когда очнулся в очередной раз, вместо шикарного интерьера увидел сырой и грязный подвал, он сидел на полу и разглядывал свои руки. Грязные, мокрые бинты едва держались на худых предплечьях, в местах, где повязки не скрывали бледную кожу, свежие глубокие порезы уродливо глядели на него в ответ. Канцелярский нож лежал подле его ног, кровь на нём уже запеклась и покрылась пылью. Только чёрт мог знать, сколько он просидел там, пока обрёл возможность встать и уйти. Сейчас же у него не было даже этой возможности, похлопав по карманам джинс, шатен не обнаружил ни телефона, ни бумажника. Он сидел, прислонившись к холодной стене, и смотрел на дверь в надежде, что Николай просто вышел за оружием и скоро вернётся завершить начатое.