Ты будешь жить для меня?

      Жизнь — сплав по бурной реке в дырявой лодке. Ты можешь сколько угодно вычёрпывать воду, молиться и ждать спасения, но итог у неё всегда один и тот же. Лодка Дазая Осаму досталась ему дырявой изначально и стала его личной тюрьмой, в которой он однажды захлебнётся, так и не научившись плавать. Он пьёт виски и курит прямо на идеально вымытой кухне Одасаку, который ни за что ему этого не разрешит, но сейчас его нет дома, так почему нет? Хрупкий замок из положительных эмоций разрушился об очередное "прости меня" от человека, который не должен перед ним извиняться, который не должен ему ничего, ведь Чуе в этом мире не досталось даже дырявой лодки. Дазай вертит в руке пузырёк со снотворным, улыбается и тут же кривится от мимолётной радости в осознании, что может закончить всё прямо сейчас. Сакуноске постоянно прятал аптечки и с недавних пор оставлял ему лишь суточную дозу лекарств, которые даже в скупе не смогли бы убить закалённый годами организм Осаму. Но чего ему стоило вскрыть отмычкой дверь комнаты брата и вытащить из-под кровати желанный контейнер с лекарствами?       Где-то в соседней комнате мирно спит Чуя. Чуя, который пережил куда больше мучительных и несправедливых лишений, который раз за разом получал на арене увечия в надежде построить хотя бы плот и наконец-то спуститься на воду, а Дазай сидит тут и мечтает умереть. Он и сам себя за это готов ненавидеть, жгучей смолой по телу разливается отвращение к тому человеку, что смотрит из него в зеркало, но просто не может остановиться. Стакан за стаканом поглощая крепкий напиток, едва ли он удосуживается запивать, морщится и вновь наливает, пока половина бутылки коллекционного виски не оказывается внутри, обжигает внутренности и так приятно туманит голову. В глазах плывёт, но мысли наконец стали тише, неразборчивей и он может их откинуть, плетясь в душ и включая холодную воду, подставляя под поток больную голову. Сил на снятие бинтов у него мало, однако он выуживает подшитое в штанину лезвие, едва не падая на пол от нескоординированности движений, и филигранно разрезает марлю на своих руках, мельком царапая кожу в местах особенно больших рубцов. Кожа на них не чувствительная, а даже если бы и была, алкоголь сильно мешал почувствовать хоть что-то.       Дазай подлез под прохладную воду, тело сжалось дрожью, он и сам не знал, зачем так напился, чтобы потом пытаться прийти в себя. В какой-то момент тот самый виски показался ему хорошей альтернативой самоистязанию, а альтернативой ли? Спустя какие-то пять минут тело постепенно привыкло к холоду, голова чуть прояснилась, и в неё вернулись проклятые мысли, что запросто могли бы поглотить его вновь в опасной близости от лезвия и снотворного, в самой лучшей из всех комнат в квартире, закрытой в кои-то веки на замок, но тревожный стук в дверь настиг его раньше. Домой вернулся Одасаку и наверняка уже осмотрел прокуренную кухню и допитую бутылку на столе. Ах да, и грёбаный пузырёк со снотворным. Лучше бы Дазаю умереть прямо сейчас, чем ждать, пока брат вышибет дверь, вдохновлённый этой картиной. — Осаму? Я знаю, что ты там, и лучше бы тебе ответить. — Я в порядке, дай мне минутку.       Как бы неубедительно это сейчас не звучало, но оно подействовало, и стучать в дверь перестали, вместе с этим прекратился и ужасный звон в ушах. Дазай выключил воду, наспех обтёр себя полотенцем, насколько позволяли непослушные руки, спрятал лезвие и выбросил грязные бинты. Новые, как назло, остались в тумбочке у кровати, и перспектива выйти к брату без второй кожи ощущалась как поражение. Не то чтобы Одасаку не видел его истерзанных запястий, дело в том, что Осаму не хотел, чтобы кто-то их видел, чтобы кто-то видел его слабости. Но вот он садится за стол напротив брата и кривится, ловя его сочувствующий взгляд. — Снова ты это делаешь. — Делаю что? — Сакуноске как всегда спокоен, сидит за столом, с которого успел убрать все последствия чужих посиделок. — Смотришь так, будто я не человек, а олень на мушке охотника. Со мной всё в порядке, как ты уже успел рассмотреть, так что можешь выключать режим заботливого брата. — Осаму, я не... — Да-да, я стащил снотворное из аптечки, вскрыл замок твоей комнаты и напился, я не исправлюсь, ладно? Не нужно ждать от меня этого, — Дазай перебивает, при этом смотрит куда-то в пол, выливая всё накопленное раздражение, рука по привычке тянется к повязке, но натыкается на голую кожу. — Я не хочу тебя исправлять, — с нажимом отвечает Одасаку. — Я хочу похвалить тебя за успехи, вижу, как ты стараешься, исправно ходишь на учёбу, готовишь и заботишься о благополучии Чуи. Уж не знаю, что произошло и через какие испытания вы прошли тогда, но это явно хорошо на тебя повлияло. — Похвалить...— Осаму кривится в усмешке и наконец поднимает взгляд на брата. — Знаешь ведь, как я это ненавижу. — Это не значит, что я перестану. Я тоже бываю упрямым, — Ода напротив мягко улыбается. — У Чуи всё хорошо? — Сводил его по магазинам, кажется, ему лучше. — Рад это слышать. Тогда по какому поводу банкет? — Сакуноске кивает в сторону отставленной к мусорке пустой бутылке виски. — Ты ведь знаешь, как алкоголь плохо усваивается с твоими лекарствами. — Ты ведь знаешь, что мне плевать? — Разумеется.       Ещё с минуту они сидят в тишине, выжидающе глядя друг на друга, и Одасаку уже готов был сдаться, как Дазай заговорил: — Я не понимаю, что со мной происходит, — это даётся ему тяжело, он делает паузы и прячет лицо в ладонях, но продолжает: — Это не похоже на что-то, с чем я сталкивался раньше, это странно. Я не знаю, что чувствую, и это бесит, так бесит, что я боюсь сорваться. — Когда это началось?       Осаму отвечает уклончиво, нарочно упускает детали, которые могли бы связывать его состояние с появлением в его жизни Накахары и его маленьких секретов. Описывает спутанность мыслей и сложные эмоции, в которых не в силах разобраться, в надежде, что брат даст ему подсказку, но Одасаку лишь внимательно слушает, будто мысленно записывает всё сказанное Дазаем в невидимый блокнот, чтобы снова поменять ему таблетки. — Подавленные эмоции, как змеи, будут сжимать тебе горло в надежде, что ты дашь им волю, и чем дольше ты будешь убеждать себя, что это неважно, тем дольше будешь задыхаться, — Сакуноске в своей спокойной манере кидает в Дазая метафору. — Хах. И как же мне понять, что это за эмоции, если они пытаются убить меня? — Убиваешь ты себя сам, а то, что ты чувствуешь, всего лишь последствия деструктивного мышления, Осаму. Не нужно продумывать всё на сотню шагов вперёд, мы — люди и живём эмоциональными порывами здесь и сейчас, это не значит, что ты потеряешь контроль над своей жизнью и неминуемо погибнешь, понимаешь? — Нет, — признаётся Осаму. — Я ничего не понимаю.       И правда, как понять то, что абсолютно противоречит всем закреплённым паттернам? Подавление эмоций не было его личной прихотью, а являлось необходимостью ещё задолго до появления в его жизни Одасаку, отказаться от него — значит потерять себя, потерять призрачную иллюзию контроля, которая так нужна прямо сейчас. — Осаму, — и снова этот снисходительный тон. — Перемены болезненны, но они тебе необходимы, и пока ты будешь избегать их, хаос в твоей жизни, бардак в твоей голове, они никуда не денутся. — С моей жизнью и головой всё в порядке, — не в самой убедительной манере прыскает Дазай, начиная закипать от этого разговора. — Ты и сам прекрасно знаешь, что это не так. — Я не пропадаю целыми днями на работе и важных встречах, предварительно наобещав присматривать за братом-суицидником. Так что, видимо, я в большем порядке, чем ты сам, — Осаму привычно ухмыляется, будто не хочет задеть кого-то своей пламенной речью. — Может, поговорим о твоих проблемах, братишка? — Ладно. Но это долгая история.       Одасаку тяжело вздыхает, не решаясь играть с Дазаем в иронию, в которой ему нет равных. Ему требуется сделать несколько кругов по кухне под выжидающим взглядом, прежде чем начать говорить. — Есть одна девушка, пару недель назад я застал её, готовую прыгнуть с Кембринжского моста, и мне пришлось долго уговаривать её этого не делать. Возможно это прозвучит нелепо, но я даже счёл цикличность суицидальных попыток вокруг меня забавной, — Дазай издал сдавленный смешок, в миг утратив нить напряжения, всё же есть что-то приятное в проявлении доверия со стороны брата, даже если он сам на него не способен. — Сейчас я провожу с ней много времени, она приходит ко мне на сеансы, а в свободное время я пытаюсь сделать её жизнь чуть лучше. Знаю, несправедливо между вами двумя выбирать её, но сейчас она гораздо больше нуждается в поддержке. "Нуждается во мне", — читает между строк Осаму. — А ещё она наверняка красивая и сама не прочь зависать с тобой. — Я не... — Не парься, я бы даже не стал выбирать, — ведь не стал бы? Слова вылетели из него так уверенно, словно он действительно предпочёл бы зависать с красивой девушкой, и он ткнул палкой в едва затихший улий собственных противоречий. — Можешь приводить её домой, если хочешь, так будет явно легче уследить за нами двумя. Плюс я бы хотел убедиться, что таинственная девушка действительно существует. — Чтобы ты предложил ей парное самоубийство? — Одасаку смеётся и Осаму невольно улыбается, представляя такого рода знакомство, это вполне в его духе. — Спасибо. Может, чуть позже. Я рад, что мы смогли поговорить об этом, не был до конца уверен, как ты отреагируешь, но, видимо, Чуя хорошо на тебя влияет. — А я рад, что теперь мне не будет доставаться всё твоё врачебное внимание, — не без насмешки, но спокойно парирует шатен. — Кто бы ни была эта девушка, она спасла мне жизнь.       Когда между ними исчезла гнетущая недосказанность, даже дышать стало легче, алкоголь постепенно отступал, но горечь во рту будет преследовать Дазая ещё какое-то время. К тому моменту, как он возвращается в комнату, чтобы проверить Чую и забинтовать излишки голой кожи, за окном уже темно, в помещении видны лишь очертания мебели, и приходится потрудиться, чтобы выудить из тумбочки новые бинты. Наматывал их Осаму на ощупь, так как делал это годами в разном состоянии, слой за слоем укладывал марлю так, чтобы та не сковывала движений и комфортно ощущалась на теле. — Где ты был?       Слабый шелест одеяла и мелкое шевеление матраца Осаму услышал не сразу, увлечённый делом. Наспех он завязал последний узелок на предплечье, прежде чем обернуться и ответить. — Нужно было позвонить отцу, — странные откровения сыпались из него после разговора с братом без должной фильтрации. — Потом пил в одиночку и ещё всякое по мелочи. — Я напугал тебя? // Я виноват? Я не должен был спасать тебя?// — Нет. Я просто не люблю разговоры с отцом, — он ещё ущипнет сам себя за излишнюю резкость. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше.       Накахара, казалось, перенял стиль общения собеседника, что не осталось незамеченным. Дазай и сам бы хотел знать, что с ним снова происходит и почему сейчас он говорит с Чуей так, словно они едва знакомы, а не целовались в безумии пару часов назад. Ему просто нехорошо от всего, что происходит вокруг, от собственных метаний между симпатией к парню и привычным женским вниманием, между радостью за брата и раздражением за то, что его вновь не выбрали. Пока Осаму заваривал в себе эту психоделическую кашу, Чуя успел подползти ближе. — Я бы хотел кое-что попробовать, — Накахара звучал уверенно, чем в миг пошатнул уверенность шатена, — но не знаю, как ты отреагируешь. — Ну... Ладно?       Дазай не знал, что ответить на это, его подогревал азарт, и всё же где-то на подкорке затаилось сомнение. Почему-то ему казалось, что Чуя может выкинуть нечто грандиозно необдуманное, и когда тот несколько осторожно оседлал его бёдра, все сомнения в этом испарились. — П... Почему ты голый? — Раздражаешь.       Следующий вопрос ему приходится проглотить с шумным выдохом, когда его губы накрыли чужими и втянули в поцелуй. Это не было медленно и вдумчиво, как раньше, Накахара отбирал у него воздух, пальцами напряжённо хватался за плечи, и Осаму смог бы почувствовать, как тот дрожит, если бы только мог отличить чужую дрожь от собственной. Руки сами потянулись к чужой талии, наткнулись на голую, покрытую мурашками, кожу. И если существовал какой-то невидимый выключатель, в эту самую минуту он был бесповоротно сломан. Дазай не любил чужих прикосновений, не выносил женских рук на своём теле и поэтому всегда брал процесс под контроль. Но о каком контроле может идти речь, когда он позволяет снять с себя футболку, и эти чёртовы прикосновения чужих губ к его груди кажутся такими правильными, словно он весь был создан для этого самого момента. Чую сложно назвать решительным, он действовал скорее наобум, чем осознанно, исследовал губами чужое тело, то и дело натыкался на мелкие рубцы, нарочно останавливаясь на них подольше, и это уже слишком интимно, чтобы остаться незамеченным. — Если продолжишь в том же духе, я уже не останавлюсь, — это должно было звучать как предупреждение, но сказанное вслух, кажется, только сильнее распалило интерес.       Накахара на секунду замер, тяжело дыша где-то в районе чужого живота, и Дазай уже было почувствовал облегчение, но в ту же самую секунду чужие ловкие пальцы обхватили его через брюки. — Твою ж мать, — он шипит и мысленно молится всем богам, чтобы им снова ничего не помешало, и этот хаос в мыслях прояснился хоть чуточку, толкается навстречу чужому прикосновению, не совсем понимая, куда девать руки, комкающие простынь, поэтому тянется к ремню. — По... Подожди, — шёпотом произносит рыжий, и Осаму готов удариться головой о стену, если всё это снова закончится на пол пути. — Я сам.       Взять контроль над ситуацией едва ли не лучшее, что мог придумать Чуя со своими флешбеками, и шатен понимает это, но чёрт возьми, всё это так медленно для измученного долгим ожиданием Дазая. И всё же он позволяет ему то, чего, вероятно, не позволил бы ни одной из его прошлых девиц, даёт ему справиться со своей одеждой, и это едва ли не лучшее ощущение, когда теснота, наконец, отступает. Но лучшее ждало его там, где рука рыжего вновь обхватывает его и в кои-то веки не встречает сопротивления из одежды, заставляет шатена шипеть и сильнее комкать постельное бельё. В безумии Дазай думает, что нет ничего плохого в том, что Чуя решил подрочить ему, но прямо сейчас этого так мало, и от невозможности взять всё в свои руки он издаёт сдавленный стон отчаяния, который, видимо, интерпретируется как согласие на что-то большее, потому что Накахара обхватывает его губами, и всё становится намного сложнее. Хвалёный Дазаевский самоконтроль рушится с каждой чёртовой секундой, с каждым пошлым звуком, срывающимся с собственных губ и этим чёртовым горячим ртом на его члене. Чуя не торопится помочь ему с этим, дразнит языком самые чувствительные зоны, медленно опускается, пытаясь вобрать в себя, полностью пропуская в горло, сглатывает. Его старания стоят Осаму многого, ответственность за чужое благополучие не даёт ему толкаться в горячий рот, поэтому он тянется рукой к длинным волосам, чтобы контролировать темп, и Чуя позволяет ему хотя бы это. И как же хорошо, что в комнате достаточно темно, если бы Осаму мог видеть, как эротично рыжий собирает языком капли преэдикулята, то наверняка бы долго не продержался. В общем он и так не уверен, что продержится долго, поэтому тянет Чую выше, и пока тот анализирует происходящее, переворачивает их так, чтобы теперь самому взять под контроль ситуацию. Теперь он сверху, и это даёт чуть больше уверенности. — А теперь я хочу кое-что попробовать, — парирует Дазай с ехидной улыбкой, прежде чем накинуться с поцелуями на бледную шею.       Он не совсем понимает, что делать дальше, но он точно хочет заставить Накахару сойти с ума, и для этого готов на что угодно, но... // Прекрати, пожалуйста, не надо так.//       Видимо он проводит достаточно времени, зависнув на одном месте, чтобы Чуя почувствовал неладное. — Пр... Прекрати думать, сбиваешь настрой, — Накахара обхватывает его ногами, позволяя себе шалость в виде небольшой разрядки, когда их эрекции встречаются, и если для него это достаточно невинно, то для первого опыта Осаму уже слишком.       В общем-то для Осаму слишком вообще всё происходящее в этой комнате. Он находит себя вцепившимся в чужие ягодицы, уплотняет контакт между ними, чтобы получить максимум трения, и толкается навстречу жару, исходящему от чужого тела. — Так и знал, что тебе не даёт покоя моя задница, — Чуя пытается шутить, за что получает особенно сильный толчок от Дазая и издаёт непозволительно громкий стон. — Если Чиби продолжит так кричать, Одасаку явится нас проверить, и я вряд ли смогу объяснить ему эту смущающую картину. — Что? — рыжий глупо моргает, переваривая услышанное, и даже в столь скудном освещении Дазай может прочесть удивление в голубых глазах. — Я думал, мы одни. — В следующий раз потрудись уточнить это прежде, чем раздеваться и хватать меня за... Ай!       Осаму получает не очень аккуратный удар пяткой, прежде чем успевает высказать претензию, да и претензию ли? Он наклоняется ближе к чужому лицу, ловит сбившиеся дыхание. — Кусай, — кивает шатен куда-то в сторону собственного плеча. — Я не смогу делать это медленно.       И Чуя кусает аккуратно, боясь причинить боль, но едва ли он помнит об этом, когда Дазай начинает толкаться снова. И это дико приятно, то, как он ищет правильный угол, чтобы создать максимальное трение. Накахара так давно не ощущал ничего подобного, он готов закончить от одной только мысли, что кто-то берёт его так, стараясь доставить, а не получить удовольствие. Приглушенные чужим плечом стоны всё же вырываются из него, и он крепче сжимает Дазая ногами, предчувствуя собственный предел, о котором он даже не имеет возможности сообщить. Благо Осаму ещё в состоянии почувствовать, как напрягается чужое тело, нарочно замедляется, позволяя наваждению отступить, мнёт чужие ягодицы отвлекая внимание, прежде чем обхватить рукой Накахару и продолжить. Ощущая, как тугой узел в его животе становится невыносимым и, прежде чем сорвётся сам, он чувствует под собой чужую судорогу, и зубы Накахары впиваются в него, тёплое и вязкое заполняет руку, и это его предел. Он изливается следом, пачкает живот, а после на ощупь находит чужие губы, чтобы разделить этот момент на двоих.       Наконец они отстраняются, чтобы глотнуть свежего воздуха, Дазай падает рядом на кровати, и стоит ему пережить произошедшее, как мозг начинает генерировать раздражающие комментарии. — Ну, будем считать, что айфон ты отработал.       Подушка с размаха приземляется прямиком в его довольное лицо. — Да пошёл ты!       Чуя наспех натягивает домашнюю одежду и уходит в душ, оставля Осаму наедине с его демонами. Этот новый опыт был хорошим, и он надеялся, что тот позволит ему разобраться в своих предпочтениях, но нет. Сейчас он просто знает наверняка, что с радостью трахнет Накахару, когда появится возможность, когда его прошлое будет достаточно прожито, чтобы он смог справиться с этим, и всё же он упрямо отрицает в себе эту тягу к мужскому телу. — Да это просто какой-то бред.       Он тянется к тумбочке и выуживает свою вечернюю дозу таблеток, во рту пересохло но ему удаётся проглотить их без воды, потому что перспектива собирать по полу свою одежду и идти на кухню казалась слишком энергозатратной. Усталость охватила его и почти затянула в сон, но раздался телефонный звонок. Чтобы найти мобильник, пришлось включить свет и приложить некоторое усилие, разбирая комок из простыни и одеяла. — Да, Федь. — Осаму, привет,— Фёдор звучал обычно, даже несколько воодушевлённо. — Я проездом тут рядом, может, выйдешь на перекур? — Мы не виделись два дня, а ты уже соскучился настолько, что караулишь меня у подъезда? — Дазай добивается смешка на том конце провода. — Выходи уже, я не буду ждать тебя всю ночь.       Достоевский скидывает звонок, а Дазай мечтает выпить кофе, чтобы взбодриться, потому что глаза предательски смыкаются. В моменте пока он собирается и ищет подходящую одежду, из душа возвращается Чуя в одном повязанном на пояс полотенце, и если до этого осознание произошедшего не сильно било по мозгам, то сейчас они оба красные глупо смотрят друг на друга. — Не пялься. — А ты меня заставь.