Mavericks

🎶 Jack Savoretti — When we were lovers

Пять, семь, десять, двадцать. 

Лишь бы с ней. Всегда с ней. 

Пять лет спустя

Солёный ветер Сан-Франциско упорно зарывался в волосах Эмилии, пока я зарывался в них пальцами, сплетая в неуклюжую косу. Смотрел и думал: она уже большая — почти семь лет, целая маленькая леди, но всё так же любила, когда я возился с её прядями, даже если получалось криво. Всегда криво, с множеством зацепок, как на старом свитере, но Эми всякий раз прихорашивалась у зеркала и говорила, что я самый лучший.  Я поднял глаза на линию горизонта, где волны разбивались о скалы. Эва падала, вставала на доску, ловила очередную волну. Моё сердце замирало каждый чёртов раз, но она упорно выныривала из-под толщи воды, чтобы оседлать монстра. Доска скользила по воде, Эва стояла уверенно, её ноги срослись с причиной моего не до инфаркта, будто за эти годы не изменилось ничего.   Но изменилось.  Я вспоминал, как Эва выбежала ко мне с глазами, полными ужаса. В двух полосках сосредоточилась вся боль, которую она испытывала, терзая себя за сокрытие беременности, но они же и освободили её. И меня. Через пару месяцев врач показал на экране не один, а два крошечных силуэта, тогда я впервые в жизни почувствовал, как земля уходит из-под ног. Двойня.  Беременность давалась легко, даже с двумя Эвтида прыгала, как стрекоза, пока растяжки на животе не обвили паутинкой область вокруг пупка. Я не мог перестать целовать каждую. Даже казалось, что схожу с ума, потому что уровень тревожности перевалил за непозволительную отметку, но Эва быстро отвадила мои попытки контролировать её питание и физическую активность, когда предложила самому заняться обустройством детской.  Хитрюшка Дэвис превратилась в тигровую акулу Армстронг и переиграла меня.  На одном из УЗИ врач сказал, что детей она не родит — слишком крупные, необходимо кесарево. Я не понял, почему Эва так переживает, всё сбросил на гормоны, но чем ближе к родам — тем чаще она закрывалась в ванной, ложилась на пол, прижималась лбом к холодному кафелю и позволяла слезам формироваться в маленькую лужицу, которую я вытирал своими коленями, когда входил к ней.  «Я хотела почувствовать, как это было с Эми.» — её дрожащий голос звучал эхом в голове, когда я вспоминал то время. Эвтида была на родах Дии, поэтому я решил, что мне нужно быть рядом с ней, когда наши пацаны появятся на свет. В тот день я держал её за руку, разминал спину, бродил вместе по палате. В родовую я, естественно, вошёл вместе с ней. Сидел у кушетки, глаза беспорядочно метались по бледному лицу.  Уверен, моё было ещё бледнее.  «Дыши, Армстронг, ты же не можешь упасть раньше меня» — меня кошмарила одна мысль о том, что Эвтиду будут резать. Я держал лицо, гладил её и говорил, какая она умница, пока медсёстры готовили всё к операции, но превратился в ссыкливого мальчишку, когда врачи окружили мою жену.  Меня с трудом выпихали за дверь, а я прилип к стеклу, как грёбаный скат ко дну, и ждал, ждал, ждал, пока не достали Итана. Аарон появился на свет с разницей в минуту, самую долгую в моей жизни. Я ворвался в операционную, готовясь уже разнести её к чертям собачьим, но обомлел, когда пацанов положили к Эве на грудь. Они были шумными и больше походили на маленьких крысят, но безвозвратно влюбили меня в себя с первого крика — точь-в-точь как их мать. Однако и мои гены просочились, сделав их макушки такими же белыми. Одинаковые, но такие разные. К четырём годам Итан больше походил на Эву, стремясь создать хаос везде, где появлялся, а Аарон мог долго терпеть его выходки и подчищать следы после кражи джема со стола, книжек старшей сестры или разгрома клумб, из-за которых у их мамы мог легко случиться инфаркт. Честно признаться, без бабушек и дедушек мы бы не справились, но Эми стоически выдерживала всю задницу, которая происходила дома из-за пацанов, предусмотрительно прятала ценные для неё вещи и часто завлекала Итана с Аароном «чаепитием», за которым позволяла месить песочную кашу в игрушечных чашках.

Эва

Волна снесла меня с доски, стоило увидеть наших мальчишек, несущихся к воде в сопровождении Тизиана. Я вынырнула, ухватилась за доску и замерла ненадолго, умилённая моментом. И когда они успели так вырасти? Перевела взгляд на Амена, сидевшего у воды. Он был увлечён причёской Эмилии, но краем глаза поглядывал на Итана и Аарона. Теперь и он знает: как бы не были хороши наши мальчики в плавании, лёгкая тревожность всё равно навсегда останется с ним, как и со мной. Но это всё равно не сравнится с тем, как он переживал во время моей беременности. Улыбнувшись, я забралась на доску и села, вспоминая то время. Чем больше был живот — тем сложнее становилось, но Амен всячески облегчал последние месяцы, заботясь обо мне. Он был моей опорой, моим безумным, тревожным, невероятно нежным Армстронгом. Он часами массировал мне спину, когда она ныла под тяжестью живота, заваривал травяные чаи, которые я терпеть не могла, но пила — просто потому, что он старался. Когда врачи сказали, что роды будут через кесарево, я расплакалась. Не из-за страха — мне хотелось почувствовать то же, что и с Эми. Амен не понимал, почему это так важно для меня, но он не спорил. Он просто был рядом. В день операции я видела, как дрожат его руки, когда он держал меня за пальцы, как бледнел, когда врачи уводили меня в операционную. Было страшно, но наблюдать за встревоженным и таким смешным Армстронгом оказалось лучше любого выброса окситоцина в кровь. После родов мне нельзя было держать ничего тяжелее ребёнка, а у нас было целых два близнеца, заботу о которых Амен частично взял на себя. Не из необходимости. Просто потому, что хотел этого. Он менял подгузники, принимал участие в купании, приносил мне детей по ночам, пел им дурацкие песни, которые сочинял на ходу. И Эмилия… я переживала, что появится ревность к мальчикам, ведь она была такой крошкой, но Амен и здесь справился. Он рисовал с ней, строил замки из подушек, заплетал ей эти ужасные косы, от которых она была в восторге и могла подолгу крутиться возле зеркала.

Амен

Я безмерно гордился детьми и Эвой, которая родила их и каждый день совершала невозможное, собирая в сад, а Эмилию в школу. Готовила завтраки, любила, заботилась и раздавала под хвоста, когда было нужно, а я старался разгружать её: хвалил на работе, помогал в быту и баловал. — Пап, ты опять запутался! — Эмилия вырвала меня из воспоминаний, дёрнула за рукав, показывая на косу, которая больше напоминала птичье гнездо.   — Это новый стиль, — серьёзно ответил я. — пляжная небрежность.   — Ладно… ты всё равно самый лучший, даже если тебе сделать такую же причёску. Она фыркнула, как когда-то Эва, и поднялась на ноги, заметив на пляже Дию с Тизианом. Их сын и наши пацаны мчались к воде, размахивая масками для снорклинга . Тизиан оголтело бежал следом, держал в руках полотенца, трубки и их обувь, стараясь ничего не выронить. Я не представлял себе Тизиана в роли отца, на нашей свадьбе он снова надел свою рубаху в гавайских цветах и отшучивался до восьмого месяца беременности Дии.  Гормоны с любым могут сыграть шутку, но Тизиану повезло меньше, чем мне. После нашей свадьбы Дия вдруг решилась на свою, и Тиз упал перед ней на колени прямо в супермаркете. Торжество было шумным, пьяным, совершенно крышесносным, настолько, что даже у меня сердце зарывалось в песок. Дия танцевала на столе, а Тиз, красный как рак, умолял её слезть, опасаясь преждевременных родов, а после положенного срока превратился в папочку-квочку. Собственно, как и я. Я помнил наши созвоны по ночам, когда малые орали, все эти колики, срыгивания, руки в говне, лицо в говне… всё было в нём. Оказалось, что лучше зарыться в подгузниках, их хотя бы можно было выбросить, в отличие от поломанных любимых игрушек, которые Итан и Аарон вырывали почти зубами из моих рук. Я проводил взглядом детей, убедившись, что всё в порядке, и посмотрел на Дию и Эмилию, уже в вцепившуюся в её руку.  — Забираем бандитов! — Дия крикнула, опускаясь на корточки перед моей дочкой, — Вы хоть на час свободны.   — Спасибо, — я ухмыльнулся, заметив Габриэля с Патрицией, приближающихся на катамаране к берегу, — но тебе нужно поспешить, иначе те двое отвоюют кого-то из наших детей на ночь.  Час — скромная оценка Дии, а как известно, со временем и пунктуальностью у неё всегда были проблемы. Мы периодически забирали детей друг у друга, чтобы слегка разгрузить и вымотать всех, но их бабушки и дедушки были не прочь вступить в бой и провести время со всеми внуками, забирая и Натаниэля с собой. Малкий пацан с большими кудрями буквально прирос к нам с самого рождения, его любили все: от нас с Эвой до Фрэнсис, не говоря уже о Габе. Даже Патриция влилась в роль бабушки, хотя, признаться, от неё я никак не ожидал.  На нашей свадьбе она зачитала наизусть стихотворение из сборника, который Габриэль посвятил ей больше двадцати лет назад. Габ держался молодцом, но после фразы:  «Любовь — это не выбор, это приговор, который я принимаю с улыбкой» Он расплакался, как мальчишка. Эва плакала, Фрэнсис прикрыла рот рукой, чтобы никто не видел её дрожащий подбородок, Дия размазала тушь по всему лицу и сидела так, пока Тизиан не намекнул на то, что она похожа на панду. Дия, конечно, поняла это по-своему и тут же запричитала, что набрала за беременность совсем чуть-чуть, а Тизиан молча отвел её в уборную, чтобы не получить ещё больше за то, что не решился сказать прямо об испорченном макияже.  Габриэль не сразу женился снова, сначала он ездил к Патриции, а после её переезда к старшей Дэвис долго скрывал отношения и прятался как подросток по углам. Иногда мы приезжали к ней и заставали голубков на веранде, читающих книгу, с переплетёнными пальцами. Фрэнсис это очень забавляло поначалу, но потом она собрала всю семью вместе и прижучила их, призывая к благоразумию. Негоже взрослой женщине иметь отношения с мужчиной и не иметь статуса «замужем», и было не важно, что у них есть взрослая дочь и больше двадцати пяти лет любви за плечами.  Где-то я это уже слышал. 

Эва

Дия снова украла мою дочь, желая провести с ней время, пока не приехал Ливий. Если отвоевать Эмилию у бабушек ещё можно, то бороться с патологоанатомом шансов не оставалось. Эми его обожала, могла подолгу слушать занудные рассказы о строении тела человека и смотреть, как он показывал на её куклах, где переплетаются мышцы. Ливий не менялся, отдавая предпочтение работе. Он переквалифицировался и стал преподавать анатомию в университете Сан-Франциско, так же ездил везде на велосипеде и вёл здоровый образ жизни. Наверное, у него не было выбора, ведь больше никто не таскал его по клубам, как это делала Дия. После замужества и родов кудряшка осталась всё такой же весёлой и болтливой, так же опаздывала, но рождение Натаниэля принудило стать чуть собраннее. Джеймс и Долорес предложили ей работу в галерее, от которой невозможно было отказаться, ведь организация мероприятий — её настоящие призвание. И хотя старший Армстронг ворчал на непоследовательность Дии, Долорес это нравилось, и она всегда говорила: «Зато у Дии есть вкус и тяга к прекрасному! А это уже успех!»

***

Я словила ещё несколько волн и поплыла к берегу, аккуратно и не спеша, наслаждаясь видом влюблённых родителей. Не думала, что у них получится начать все заново. Что у меня… получится. Патриция была сложным человеком, я принимала и любила её такой, какой она была, однако простить предательство смогла не сразу. Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к её ненавязчивому присутствию в моей жизни, чтобы поверить в её искренность, увидеть заботу по отношению к папе. Она складывалась из интереса к его творчеству, из робких касаний пальцев, из мимолётных взглядов, которые со временем стали увереннее и продолжительнее. Переглядки Патриции и Габриэля выглядели так, будто они имели свой собственный язык, который не требовал слов. И я поверила. Фрэнсис была обеспокоена тем, что родители топчутся на месте и не решаются заявить о своих отношениях, однако вмешиваться не стала, позволила маме с папой снова привыкнуть друг к другу, прежде чем собрать всех вместе и задать вопрос о женитьбе в лоб. Мы были в шоке с того, что бабушка продержалась больше месяца. Дедушка бы гордился ей…

Амен

Солнце близилось к закату, Дия с Тизианом отвоевали детей и забрали их с пляжа, Габ увёл свою голубку, и я остался в одиночестве. Эва вышла из воды с доской под мышкой, капли стекали по длинным волосам, багровые лучи играли россыпью бликов на загорелой коже. Эвтида стала ещё красивее — время лишь подчеркнуло её черты, добавив мягкости и уверенности, хотя в чём-то она осталась прежней.  Каждый раз, когда мы приезжали в Сан-Франциско на сезон Мавриков, Эва брала доску и катала до заката, пока конечности не начнут содрогаться от судорог. Упорная и сильная, всегда такой была. Она не могла делать что-то вполсилы, не могла сидеть без дела, не могла жить без своеобразного драйва, который могла выжать из чего угодно: домашней рутины, хобби, рабочего процесса.  Мы переехали в дом побольше, и она усадила его цветами, выйдя из декрета разработала и презентовала систему упрощённой подготовки специалистов, даже здесь, в Сан-Франциско, она вспомнила о деле, которое свело нас. Мы впервые приехали сюда спустя два года после рождения пацанов и так удивили своим появлением Бена Тейлора, что бедолага прервал обед и даже вытер руки о брюки, зная, что я терпеть не мог его потные ладони.  Шериф любезно предоставил Эвтиде доступ к архиву почти пятилетней давности, потому что знал, что миссис Армстронг не отступится, не уймётся, пока не вычитает дело от корки до корки, а ещё потому, что супруга Бена знатно нагадила нашей семье. На Агнию Эва была зла, хотя и не искала возможности поквитаться за закос под дуру в тот самый судьбоносный день. Слишком хотела узнать, чем закончилась история, с которой у нас всё началось.  Исмана Вуда нашли повешенным на разорванной простыни спустя пару лет после того, как он оказался за решёткой. Все апелляции были отклонены из-за ряда доказательств, которые невозможно было опровергнуть, и Вуд, видимо, совсем отчаялся без своих питомцев. Его тело не пополнило кладбище в северной части города, в отличие от других людей, о смерти которых не жалел ни капли. Если сначала я думал, много думал, с какой стороны мне прилетит пинок под зад от кармы, то спустя семь лет стало абсолютно насрать на то, что сделал в прошлом. Я понимал, что решение подстроить аварию было единственно верным, и если бы сама судьба воспротивилась моей задумке, Василий и Аш были бы живы. Совесть не грызла, кошмары не мучали, сердце не билось в конвульсиях, потому что каждый день я смотрел на своих пацанов, на маленькую-взрослую дочь и счастливую жену, которым ничего не угрожает.  — Опять отдали детей? — Эва бросила доску на песок, села рядом, прижимаясь мокрым плечом к моему.  — Дия сказала, что мы «заслужили отдых».  — Ну, если так… — она прищурилась, глядя на домик спасателей через плечо. Тот самый, где мы когда-то устроили адский беспредел, едва не разнеся всё вдребезги.   Наши взгляды схлестнулись, улыбки сами растянулись на лицах. — Может?  — Может…, — она встала, лукаво дёрнула бровью, протягивая руку, — поможешь мне переодеться?    Мы быстро шли по песку, переглядываясь, как два подростка. Когда появляются дети, ты начинаешь ценить моменты близости, даже если это просто завтрак вдвоём или шалость на побережье. Шалость — в особенности. Дверь домика скрипнула, когда я потянул ручку на себя и пропустил Эву вперёд, бросив последний взгляд на побережье. Внутри пахло деревом и солью. Ничего не поменялось: голубой дружок-спасатель так же коллекционировал всякий хлам, но после свалки игрушек в нашем доме он не врезался в сетчатку, а лишь навевал ностальгию.  Решив не терять ни секунды, я прижал Эвтиду спиной к стене и врезался в её губы, как тогда, — жадно, с голодом, который не утих с годами. Пальцы впивались в бёдра, зубы стучали о зубы, руки наизусть знали каждый изгиб, но я не переставал терять самообладание перед своей женой.  — Армстронг, если мы снова его разгромим, городские власти простят нас?   Тихий шёпот мешался со сбитым дыханием, распаляя меня до предела. Я спешно сорвал с Эвы мокрый купальник, не отрываясь от губ, направил себя и замер на долю секунды, отвечая на вопрос:  — Смирятся. Мы всё равно это сделаем.   Шум океана заглушал её стоны, солнце наверняка со стыдом свалило за горизонт, а где-то далеко наши дети наводили суету. Но здесь и сейчас существовали только мы — два человека, которые когда-то ворвались друг в друга, как ураган, и остались навсегда.   Я усадил обмякшую Эву на стол, убрал спутанные волосы от лица и поцеловал, на этот раз с нежностью, вкладывая в короткий жест немое обещание быть рядом до конца нашей жизни и всю благодарность за неё, которую не способен был сложить в предложение, а сам думал:  Пять, семь, десять, двадцать.  Лишь бы с ней. Всегда с ней.