Лето мятной акварелью

— Мама, мамочка… Ты в порядке? — Голос его срывался, испуганный, умоляющий. — Мамочка…       Молодая женщина лежала на полу около железной кровати и не отвечала. Обе руки её, покрытые жёлто-синюшными пятнами, были неестественно вывернуты. Разорванное платье обнажало небольшую грудь в кровавых подтёках. Лицо повёрнуто к двери, под ним расползалось тёмно-красное пятно. — Ма-ам… — Голос подвёл Виктора, он всхлипнул и испуганно оглянулся.       Пьяный отец спал, уронив голову на дубовый стол. Рядом на полу валялись разбитые глиняные горшки, остатки еды и осколки от трёхлитровой бутыли. В ней плескались остатки алкоголя, остальное уже впиталось в дощатый пол. Это вызвало у Виктора панику. Когда отец проснётся и увидит пролитую выпивку, он вновь станет вымещать злобу на жене и сыне. Мальчишка неспешно, чтобы не скрипела под ним кровать, сполз на пол и, не поднимаясь на ноги, поспешил к матери. Его душили страх и волнение: пока не проснулся отец, они с матерью должны уйти из дома. Только не к соседям, у которых отец их найдёт, вернёт обратно, а уйти из селения навсегда. Он уже большой, на днях исполнилось двенадцать лет, и сам может прокормить себя и мать. Вон в соседней деревне ему уже предложили пойти в ученики к бездетному сапожнику.       Трясущимися руками Виктор прикрыл грудь матери остатками платья, стараясь не смотреть на лужу крови, в которой он стоял коленом. Тряслись не только руки, но и подбородок, ему пришлось закусить губу, чтобы стук зубов не разбудил отца. С трудом заставив себя прикоснуться к материному плечу, он выдохнул — она была тёплая. Значит, живая. Легонько потряс, чтобы не сделать больно. — Мамочка, проснись, мамочка, — Виктор потряс плечо ещё раз, отчего голова дёрнулась, и он тут же обхватил её ладонями, чтобы уберечь от удара об пол. — Мамочка, ты пришла в себя, — обрадованно воскликнул он, заглянув ей в лицо. — Ты только не спеши вставать, у тебя всё тело в синяках.       Она смотрела на него одним широко раскрытым глазом. Виктор вздрогнул, подумав, что выглядит это как-то неестественно. Правый глаз был закрыт, он заплыл, вздулся от многочисленных ударов. Виктор скрипнул зубами, оглянувшись на захрапевшего отца. Смесь страха и отвращения к этому человеку переполняла, лилась через край, и, если бы не опасение огорчить мать, он бы бросился сейчас на пьяницу с ножом, и всё закончилось бы в один миг. Насупившись, он вновь склонился, чтобы помочь матери подняться. — Мама, хорошо, что пришла в себя, я помогу тебе подняться, и мы уйдём, хорошо? Мы уйдём из деревни, и он нас… не найдёт… Мамочка, тебе сильно плохо, да? — Голос срывался, осознание кольнуло где-то в сердце, но Виктор, растягивая дрожащие губы в улыбке, смаргивал слёзы и вновь спрашивал: — Мама, мамочка, тебе плохо, да? Скажи что-нибудь… Пожалуйста, ответь мне… Мамочка, мама, скажи, где болит, я помогу. А хочешь, я за врачом сбегаю? Я быстро, только скажи, — он провёл ладонью по виску матери, нащупал в нём глубокую рану и в ступоре уставился на окровавленные пальцы. Вмиг исчезло всё окружающее, испарились все чувства, мальчишка стал словно пустой сосуд, без эмоций и души. Казалось, это длилось бесконечно, прежде чем он вновь посмотрел в безжизненное лицо родного человека. — Как же так, ты ведь тёплая, мамочка?       Склонившись, приложил ухо к её груди и тщетно пытался разобрать биение сердца. Его не было. Вновь провёл пальцами по виску. Кровь начала запекаться. Ощущая свою голову словно чугунную, с трудом удерживая её на весу, вновь и вновь пытался растормошить мать, разбудить. Её голова соскользнула с ладони, ударилась об пол. Виктор всхлипнул, с осторожностью вновь приподнимая её и бормоча извинения: — Прости, мамочка, я не хотел, не хотел. Ты меня, мамочка, прости. Я случайно. Прости, прости… меня. Прости-и-и-и-и, — завыл он, крепко прижимая к себе тело матери руками и обхватывая ногами, страшась, что она сейчас исчезнет. И так, качаясь вместе с ней, он плакал, завывая, просил прощения, когда голос не прерывался от рыданий. — Это всё я виноват, мамочка, прости меня, прости, мамочка, родная. Что же я натворил? Лучше бы он меня… Лучше бы я не рождался, мама, тогда ты могла бы уйти от него. Прости меня, прости, прости…       Только под утро, спустя несколько часов, Виктор поднялся с ней на руках, уложил на кровать и накрыл тёплым стёганым одеялом, которое она собственными руками делала для него. Закрыв её глаза, опустился на колени и долгим поцелуем прикоснулся к худощавой ладони. Поднявшись, в последний раз посмотрел на усталое, измождённое трудом лицо. Сейчас она выглядела умиротворённо. Виктор огляделся. Старый покосившийся домик с одной комнатой, разделённой на две части цветастой шторой. На второй половине была спальня родителей, он же спал на кухне на узкой кровати рядом с небольшой самодельной печкой. Здесь, в этой комнате, были его счастливые дни, когда он оставался с матерью. И несчастные, полные боли и отчаяния, когда приходил пьяный отец. Пил он часто и сильно, а потом избивал жену и сына. Виктор скользнул взглядом по полу, вздрогнул, заметив хлыст. В пятнах крови. Значит, после того, как отец одним ударом вырубил сына, вставшего на защиту матери, взялся за хлыст и до смерти забил жену. Он закусил до боли губу, тут же почувствовав во рту неприятный привкус. И только сейчас понял, что голова от удара отца просто раскалывается. Выйдя ненадолго в сени, он вернулся с охапкой сухой соломы. Разбросав её по углам, по всему полу, он выходил и вновь приносил солому, чтобы тщательно утрамбовать её под столом, в ногах у спящего отца, под кроватью, где вечным сном спала мать. Железным совком вытащив из печи ворох ещё тлеющих углей, бросил их к столу. Кинув последний взгляд на лицо матери, вышел из дома, заперев дверь на засов.       В это утро потерявший веру во всех богов Виктор пожелал матери спокойного сна и ушёл, не оглядываясь, зная, что домик, покрытый многолетней сажей, вспыхнет очень быстро. Даже если соседи успеют потушить его или взломают дверь, окна были слишком маленькие, чтобы в них пролез даже Виктор, в доме не окажется никого живого.

***

      Резко распахнув глаза, Лисица с колотящимся сердцем вглядывался в потолок, пытаясь понять, был ли это сон или воспоминания. За окном едва забрезжил рассвет, кучистые облака окрасились в золотисто-оранжевый, несильные волны бились о борт корабля, их тихий плеск успокаивал Лисицу. Встав с кресла, на котором он задремал, потянулся с протяжным стоном, с усилием потерев ладонью грудь. С палубы уже доносились топот и голоса его команды — дверь Лисица оставил открытой. Накинув на плечи тёплую рубашку, он забрался на широкий подоконник и, наблюдая, как поднимается над морем ещё не слепящее солнце, вновь погрузился в воспоминания.       Сколько Виктор себя помнил, его всегда манило море, которое он видел лишь однажды, в пятилетнем возрасте, когда матушка возила его в свою родную деревню повидаться с бабушкой и дедом. Кажется, это было его первое осознанное воспоминание. Простирающаяся вдаль синевато-серая гладь моря, жёлтый диск солнца, спрятавшийся за свинцовыми тучами. Шум прибоя, пенные волны, омывающие каменный берег. С того момента влюблённый, он поставил себе цель выйти в море. С каждым годом эта цель всё больше обрастала ярым желанием, он бы ушёл в море ещё год назад, если бы не боялся оставить матушку с отцом. И взять её с собой он не мог: тяжёлый труд по хозяйству, недоедание и постоянные побои превратили некогда цветущую девушку в больную, осунувшуюся женщину, былая красота которой угадывалась лишь в редкие минуты, когда её лицо освещалось искренней улыбкой. Виктор твёрдо решил дождаться шестнадцати лет и просто увезти матушку, поселить её в каком-нибудь приморском городке в отдельной квартире. А самому уйти в море, чтобы окружить её жизнью, которую она заслуживала как никто: хорошее питание, лучшие врачи, помощники по дому. В мечтах и во снах Виктор видел, как она, красиво одетая по последней моде, посещает театры, как гуляет вдоль морского берега, высматривая возвращения сына, и как она счастливо улыбается, ни дня больше не проводя в слезах, залечивая синяки и раны. Этому не суждено было случиться, Виктор потерял мать и отправился к своей мечте один. Первым делом он добрался до деревни матушки, оттуда направился в порт. В той деревеньке он был небольшой, пахнущий солёным кислым потом и рыбой. На берегу стояли различные по размерам лодки, почти все рыбацкие. Виктор искал работу, чтобы добывать себе пропитание честным трудом, и ловля рыбы была тем самым способом, чтобы не голодать и быть в море. Двенадцатилетний измождённый мальчик два дня подряд получал отказы от рыбаков в просьбе о работе, слишком слабым он выглядел. Чтобы держаться на ногах и не попрошайничать, Виктор драил полы в ближайшей таверне, за что получал квас и хлеб. На третий день он вновь пошёл на берег, ища того, кто возьмёт его в помощники. От своей цели упрямый парнишка отказывался отречься и вновь и вновь по кругу, слушая насмешки, бродил между рыбаками. Выслушав очередные отказы, он уже направился обратно в таверну отдирать от пола грязь и рыбью чешую, как услышал громкий бас: — Эй, белобрысый, а ну подь сюды, — Виктор с волнением обернулся и тут же поник. Звали явно не его, но рыбак, перебирающий сеть, широко улыбнулся и призывно помахал рукой. — Иди сюды, мальчишка, не боись. — Я не боюсь, — пробормотал Виктор и на всякий случай оглянулся. Кроме него, других мальчишек на берегу не было.       По всей видимости, этот большой бородач с неимоверно широкими плечами звал именно его, Виктора. Всё же сомневаясь, он направился к лодке бородача. Она была двухпалубной, носом уткнувшаяся в мокрый песок и гальку, с обшарпанными боками. Такой управлять одному человеку было сложно, и, словно в подтверждение мыслям Виктора, со второй палубы выглянула рыжая веснушчатая девчонка. С любопытством оглядев мальчишку, она показала ему язык и скрылась. Этот жест не задел Виктора, как было бы раньше, но сейчас он был слишком уставшим. Подойдя, он спросил: — Дядька, вы это мне? — А кому ж ещё?! Или ты других белобрысых тут видишь? — басовито поинтересовался бородач, хмыкнув и бросив сеть, облокотился о перила, чтобы цепким взглядом разглядеть пацана. Виктор нахмурился. — Дядька, я совсем не белобрысый, — покачал головой он. Видимо, бородач болел той болезнью, когда не различаешь цвета, о ней ему когда-то рассказывала матушка. Бородач, в свою очередь, удивлённо хмыкнул и спросил: — Парень, ты чё, хворой, да? Слыхивал о таком, не своими глазами не видал, — недоумевающий вид парня его повеселил, и бородач крикнул наверх: — Дочерь, а ну, принеси белобрысому своё зеркáло.       Почти сразу на берег спустилась рыжая девчонка и подала Виктору круглое в оловянной оправе зеркальце. Она как-то слишком обидно улыбалась, и мальчишка слишком грубо вырывал из её рук зеркало, что девочку только развеселило. Но когда он посмотрел на своё отражение, то позабыл обо всём на свете. Его чёрные, как смоль, волосы стали белыми, словно чистый снег. Ошарашенный, он сел на землю, и тут же его омыло накатившей волной. Девочка забрала зеркало и ускакала обратно. А бородач что-то сказал, но что, Виктор не разобрал из-за шума в ушах. Он сидел так около часа, пока не разобрал, что его желудок поёт, требуя еды. Выдохнув, он набрал ладонью воды от набегающей волны, умылся и заметил, что рыжая сидит рядышком, натянув на ноги коричневое платье в мелкий цветочек. — Тебе чего? — Папенька зовёт тебя кушать, — ответила она, улыбаясь. — Он беспокоится, что ты с ума сошёл. Ты действительно хворой? Не умеешь определять цвета? — Ничего я не хворой, — буркнул в ответ Виктор, съёживаясь от насмешливого взгляда. — Неделю назад у меня были чёрные волосы. Пока отец маму не убил, — в конце его голос сорвался, а с лица девчонки сошла усмешка, в васильковых глазах выступили слёзы. — Прости, — пробормотала она, опуская голову. — Пойдём, я есть хочу, — резко поднявшись, Виктор глубоко вдохнул солёный запах моря, впервые за несколько дней почувствовав себя лучше. Может это из-за возможности выговориться, может из-за надежды, что бородач возьмёт его к себе. Он оказался прав, бородач, как только закончился обед и девчонка мыла посуду, обратился к Виктору: — Значь так, кличут меня Щука, это по фамилии Щуков, так и зови меня Щукой. А это дочерь моя, Аделя. Мне нужон помощник, такой как ты. Сеть чинить, палубу драить, дочери, вон, посуду помыть. Когда приготовить чего. Смогёшь всё? — Виктор с готовностью кивнул. Огладив косматую бороду, Щука продолжил: — Это по первой поре, а потом научишься и рыбу ловить. Но знай, что мы с дочерью живём в море, на суше бываем, но не часто, токма когда буря. Далеко в море не уходим, потому что рыбу продаём. Если грезишь о большом море — опосля можешь уйти, я держать не буду. На этом всё. Если надумал, оставайся.       Не раздумывая, Виктор согласился — это то, чего он желал. Он выйдет в море, пусть и на небольшой лодке, но появлялась возможность обучиться всему, что впоследствии пригодится, когда он купит свой собственный корабль. Поэтому мальчишка кивнул и пожал протянутую руку. — Виктор, — назвал он своё имя. — Вот и ладно, — бородач попросил дочь показать место, где мальчишка будет спать, а сам ушёл до вечера: продав рыбу, на вырученные деньги он закупился всем необходимым и выпил в таверне. Когда он вернулся, неразборчиво напевая песни, и уснул в своей каюте, Виктору пришлось заставить себя не сбежать в ту же минуту. Аделя, заметив его странный вид, тут же поспешила успокоить: — Ты не волнуйся за папашу, он не буйный, когда выпьет. И пьёт редко, так, чтобы напряжение снять. — Он тебя не бьёт? — Аделя подала Виктору чашку, в которую тут же налила чай, и рассмеялась на его слова. — Нет, папаша никогда не бил меня и маму не бил, — сев напротив, она откусила кусок от бутерброда с сыром, прожевала и добавила: — У меня тоже мамы нет. Она болела долго… А потом меня папа забрал в море, оставить-то меня некому было. Ты не переживай, — вновь повторила она, — папа совсем не буйный. Он только выглядит как медведь, а сам добрый. — Хорошо, если так, — вслух сказал Виктор, а про себя решил, что сразу же сбежит, если бородач хоть раз замахнётся на него. Аделю дядька не бьёт, но она ведь его дочь, а Виктор ему никто.       Но переживания были напрасны, отношения у троих людей сложились прекрасные. К Виктору Щука относился словно к родному сыну, Аделя хоть и имела насмешливый вид и подшучивала над парнем, оказалась очень доброй, понимающей девочкой. Когда Виктор предложил ей место на своём будущем корабле, она долго смеялась. Но в конце концов согласилась. У девчонки была своя каюта, как и у Щуки, а Виктор ютился в гамаке в крошечной кладовой и отказывался уходить оттуда, слишком ему нравилось засыпать, покачиваясь вместе с кораблём в такт морским волнам. Тогда из кладовой убрали все бочки с запасами, заколоченное окно освободили от досок, привинтили к полу стол и стул и небольшой шкаф для одежды. На следующие четыре года это стало домом для Виктора.       Первое время он помогал на кухне Адели, учился чинить сеть, отдирал с лодки полипы, красил её, обучался управляться с вёслами и парусами. Его личной заботой был якорь, и первый год руки кровоточили от натёртостей и мозолей, солёная морская вода и влажный воздух не способствовали скорому заживлению, каждая мышца в теле ныла, а по ночам, когда он ложился спать, спину взрывало от боли, но все эти трудности Виктор переживал стоически и ни разу не пожаловался, чем и снискал громадное уважение Щуки. Аделя была старше Виктора на год, хоть и казалась внешне младше него, и с взрослением парнишки Щука пристально наблюдал за их отношениями, будучи не против, если бы между детишками завязались отношения. Виктора видеть в зятьях он бы отказался, даже желал этого. Но парнишка относился к Адели как к сестре, не больше. Его интересовала только та романтика, которую могло предложить лишь море: необъятное, каждодневно меняющее цвет, настроение, направление, лишь оно манило Виктора, зазывало и притягивало, словно сирена заплутавшего моряка. Каждое утро он выходил на палубу, чтобы встретить первые лучи солнца, и не уходил спать, пока оно не скроется за горизонтом. Он уже сносно предугадывал погоду, различал созвездия, стороны света и в тайне считал себя отличным моряком, понимая, для остальных он тянет лишь на юнгу. Это его не расстраивало, парень планировал купить собственный корабль, где он сразу же станет капитаном. Но капитан должен был быть образованным, поэтому он требовал от Щуки научить его различным наукам. Щука больше всего знал о море, меньше разбирался в других науках, но не отказывал парнишке. А сходя на берег, каждый раз после удачной торговли, покупал для него различную научную литературу, чтобы тот самообразовывался.       Когда Виктору исполнилось шестнадцать, его привычный мир рухнул второй раз. Щука простудился и сгорел за неделю. Умирая, он держал плачущего парня за руку и умолял не бросать его дочь. Вытирая слёзы, Виктор клятвенно заверял не оставлять Аделю одну, и лишь когда дядька сделал свой последний вздох, упал ему на грудь и не сдерживаясь, завыл во весь голос — Аделя, никогда не унывающая веснушчатая девчонка, обещавшая ступить на корабль Виктора вместе с ним, умерла за два часа до Щуки, от той же простуды. Хоронил их Виктор на корабле — он принадлежал Щуке, и парень не имел на него прав. Уложив отца и дочь рядом, разбил на палубе масляный фонарь, поджёг и долго наблюдал, сидя вдали на небольшой лодочке. Лишь утром следующего дня он отправился в ближайший порт, чтобы вновь найти работу. Тех денег, которые он скопил за время работы с Щукой, хватило бы разве на такую же небольшую двухпалубную лодку, что не соответствовало мечте Виктора. Нужны были ещё деньги. Всё, что он умел и хотел, — это ходить в море. Из-за возраста парень планировал устроиться на торговый корабль юнгой. Но и этим планам не суждено было сбыться. Он попал на корабль, флаг которого он презирал — пиратский. Случилось это по причине, которую Виктор никак не мог предугадать, даже предположить, что это вообще может случиться, — он влюбился.       Произошло это на второй день после его появления в порту Морнуло. Распустив длинные, белоснежные волосы, он умывался в уличной бочке, в которую за ночь набежала дождевая вода. Обливая шею холодной водой, он вдруг услышал за спиной нетрезвый голос: — Эй, красавица, не хочешь вступить в мою команду? Не переживай, мои парни воспитанные джентльмены, они тебя не тронут. Будешь моей сестрёнкой. Виктор, будучи один на улице, обернулся, готовый послать пьяницу куда подальше. Перед ним стоял, пошатываясь, высокий блондин с бутылкой рома в руке. Встретив взгляд изумрудных глаз, подёрнутых лёгкой поволокой, Виктор, чувствуя себя куда-то проваливающимся, ответил: — Хорошо. Блондин чуть прищурился и хохотнул. Махнув рукой, отчего часть выпивки пролилась, он, отчего-то радостный, выдал: — Да ты не сестрёнка, ты братишка. Айда в мою команду, братишка, — не изменил своего решения он, протяжно выдохнув, осел на землю и, опустив голову на грудь, засопел.       Растерянно оглядевшись, Виктор вновь ополоснул лицо, собрал волосы в небрежный пучок, с трудом отобрал из цепких пальцев бутылку, отшвырнув её. Потом поднял парня на плечо, радуясь его худощавости, и понёс его в ближайшую гостиницу «Пьяный краб» для опознания.       Пришёл в себя тот уже к вечеру в своей каюте, хрипло попросив воды. Виктор тут же подал кружку. Охая, парень поднялся, в несколько жадных глотков осушил её, потом, прищурив один глаз, рассмотрел Виктора и спросил: — Ты кто? — Я твоя сестрёнка, — последовал ответ, и блондин, не отводя ошарашенного взгляда с гостя, поднёс кружку к носу и понюхал её содержимое. — Вроде вода, — всё неуверенно произнёс он. — Я что, сплю? Или ты сумасшедший? — А ты не помнишь? Утром ты предложил мне стать твоей сестрёнкой и пригласил на корабль. Я еле нашёл его, тебя никто не хотел признавать. Видимо, сильно ты достал свою команду. — Утром? — переспросил блондин, почёсывая щетину на щеках. — Утром. — А, я тогда уже пьяный был, — ещё раз оценив Виктора, он протянул руку. — Эгрис, капитан «Мары». — Виктор, — Эгрис оценил крепкое рукопожатие широкой улыбкой. — Виктор? Необычно, — заметил он. — С морским делом знаком? — С двенадцати лет, — на вопросительный взгляд ответил: — Сейчас почти семнадцать. — Эх, молодёжь, — Эгрис закинул руки за голову и потянулся. — А мне уже сорок два.       Только сейчас, когда Эгрис сказал о возрасте, Виктор присмотрелся к нему более внимательно: в уголках глаз морщины, тонкие губы обветрены, кожа лица и шеи огрубела от ветра и солёного воздуха, а руки покрыты многолетней мозолистой коркой. У Виктора тоже были мозолистые руки, но не настолько, но это оттого, что Эгрис провёл на море гораздо больше времени. Пока капитан потирал голову, пытаясь вспомнить вчерашнюю ночь, парень продолжил разглядывать его. Длинные ноги в кожаных широких штанах, узкая талия опоясана красным кушаком, точно такой же носил и Щука, это чуть снизило хороший настрой парня. Эгрис же, не вспомнив ничего, помассировал поочерёдно правое и левое плечо, встал и направился к выходу, поманив за собой парня. — Идём, будем знакомиться с командой.       И снова Виктору повезло: пираты Эргиса добродушно приняли в свои ряды юнгу с длинными, до самого пояса, белыми волосами. Они даже без разрешения распустили его пучок, чтобы потрогать их, цокая и предлагая парню продать их за немалые деньги. Не оценив шутки, Виктор вновь соорудил пучок, исподлобья оглядев команду. Это только развеселило их. Со временем трудолюбивый парень окончательно пришёлся им по душе, его стали считать семьёй. Забот на корабле у Виктора было не так много, самый молодой, он был словно младший братишка, которого не хотелось заваливать работой. Но он не отлынивал и всегда делал то, что от него требовали, чем заслуживал отдельное уважение. В те дни, когда море было неспокойно, Виктор со всеми спускал паруса, поднимал якоря, закрывал люки и двери, ведущие на открытую палубу, накрывал чехлами ящики с ружьями и бочки с порохом. В дни, когда море было спокойно и особо не было работы, вызывался помогать на кухне и помогал каждому, несущему вахту, поэтому отдельно для Виктора её не назначали, парень и так работал почти каждый день. Беспокойство парня о том, что он теперь в пиратской команде и ему придётся нападать на мирные суда, почти улетучилось, когда они взяли на абордаж первый торговый корабль — это было правительственное судно, маскирующееся под рыболовное, поэтому в море оно вышло без особой охраны. Но у Эргиса были особые связи, через которые он и узнавал такие особенности. Естественно, пираты напали на судно, отобрав несколько жизней и всё имущество: специи и шёлк. Впоследствии их продали на чёрном рынке и на эти деньги существовали. Тогда Виктору и объяснили, что мирные суда и мелких торговцев, как и рыбаков, пираты Эргиса не трогали. Это успокоило совесть Виктора.       Единственная проблема, которая осталась, — это сам Эргис. Ещё при первой встрече парень понял, что его влекло к этому мужчине. И совсем не так, как к Щуке, которого он считал за отца, но это влечение, лёгкой дрожью охватывающее при каждой встрече, совсем не напугало. Он даже не стыдился его, не скрывал, и вскоре все до одного в команде догадались обо всём и посмеивались между собой. Но подшутить, даже по-доброму, никто не решался, глядя в чистые, волнующие глаза парня. С годами ни чувства, ни желание, ни взгляд в сторону Эргиса у Виктора не изменились, и пираты даже начали сочувствовать ему. Потому что Эргис, умный мужчина, тоже знавший о чувствах своего подчинённого, относился к нему как к братишке. А когда перепьёт, как к сестрёнке. Так к Виктору и прилипло прозвище — Белая Лисица. В одном из портов пираты Эргиса пили с другой командой, и капитан, поднявшись, разбив стакан, обратил на себя внимание: — Всем присутствующим, — даже будучи пьяным, он не терял способности внятно разговаривать, — я хочу представить свою любимую сестрёнку, — Виктор устало сжал переносицу, а предприимчивый сосед по столу тут же стянул с него ленту и подтолкнул вверх, заставляя подняться. И когда все обратили на него внимание, Эргис раскинул руки в стороны и кивнул: — Посмотрите на неё. Красавица какая. А взгляд? А? Какой взгляд? Прожигает!       Уже одурманенные алкоголем пираты видели ссутулившуюся хрупкую девушку, стыдливо прикрывшую лицо рукой — в этот момент Виктору действительно было неловко, — с волосами, красивым белым полотном укрывающими её спину. Пока пираты Эргиса тихо посмеивались над ситуацией, их капитан продолжил свою речь: — Она как лисица, — тут он замолчал и несколько раз оглянулся по сторонам. — Белая лисица, — уточнил кто-то и Эгрис расплылся в радостной улыбке. — Да, она белая лисица, — и с этими словами опустился на скамью, задремал, любовно прижимая к себе пустую кружку.       С того момента Виктора только так и называли — Белая Лисица. Сначала со смехом, а потом все привыкли, и парень сам представлялся этой кличкой, раздражаясь, если кто-нибудь, кроме Эгриса, звал его по имени. Свою кличку он оправдывал: со временем все, среди всех, кто ходил в море под парусом, он слыл умным, хитрым, изворотливым, не прощающим обид — обидчику он мстил неожиданно, так, что смерть была бы предпочтительней. А уходил от погони он словно настоящая лиса, обманными манёврами. Казалось, что само море благоволит этому парню, ни разрушительные погодные условия, ни подводные мели, ни незнакомые места — ничто не могло напугать Виктора, когда он становился за штурвал, становясь словно непоколебимая гора, все остальные словно вдохновлялись им и работали слаженно, упорно, без малейшего опасения. Потому что их вёл надёжный, несгибаемый, взрослый не по годам юноша. И за ним хотелось идти. Это и увидел в нём Эгрис, изначально решивший воспитать из парня отличного капитана.       Прошло четыре года, прежде чем они заговорили о чувствах Виктора. До этого ему приходилось невыносимо сложно смотреть, как в каждом порту капитан тащил к себе в каюту других мужчин. Парень успокаивал себя словами, что это всего лишь развлечение на одну ночь, но ревность обгладывала всё внутри, хоть он и не имел на неё права. Как-то, в который раз затащив капитана в каюту, Виктор услышал виноватый голос: «Я не сплю со своими подчинёнными, чтобы на утро не было неловкостей», — и под храп надолго замер на пороге, уткнувшись головой в косяк. Была обида, негодование, отчаяние. Хотелось разбудить Эгриса и вытрясти из него ответы, и вдолбить в светлую голову, что… — Мне не будет неловко, дурак. Да пошёл ты, — поникший Виктор ни с чего вдруг почувствовал невероятную злость. Впечатав кулак в стену, он выбежал наружу и долго приходил в себя на палубе, радуясь, что почти все были на суше, опустошая таверны от алкоголя — если бы кто-то был рядом, Виктор не смог бы удержаться от ссоры и драки. А портить отношения с пиратами, которых он считал семьёй, не хотел.       Но с того дня он перестал ловить и провожать Эгриса взглядом, теперь он не выражал ничего. Каких усилий и переживаний это стоило Виктору, не знал никто, но то, что он почти не спал, догадывались все по его тёмным кругам под глазами. Эгрис, поглядывая на парня, посмеивался, но с течением времени всё больше мрачнел. Привыкший к вниманию Виктора, к тому, что этот красивый, цветущий парнишка вытаскивал его из различных передряг, когда, проведя по полгода на море, Эгрис пускался во все тяжкие: напивался до свинства, приставал к мужчинам, кое-кого даже удавалось затаскивать в постель, чтобы на утро наткнуться на обжигающий ревнивый взгляд. Когда он натыкался на тех, кто пытался вколачивать зубы Эгриса внутрь черепной коробки, из ниоткуда, неизменно появлялся Виктор и утаскивал его, иногда даже с боем. Эгрис хохотал и называл себя принцессой, пока Виктор тащил его на корабль. Нет, парнишка не перестал вытаскивать его из неприятностей, но что-то в нём изменилось, и этого чего-то стало не хватать Эгрису. Напрасно он пытался вывести того на ревность, напрасно ловил его волнительный взгляд, напрасно стремился вывести на откровенный разговор. Виктор лишь непроницаемо смотрел, он стал немногословен, а синяки под глазами становились всё больше и темней.       Так и ходили они по палубе, оба мрачные, неразговорчивые, избегающие друг друга. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но одним вечером Виктор постучался в каюту Эгриса. — Капитан, я бы хотел поговорить. — Входи, Виктор, — он сидел на кровати, снимая сапоги. Бросив их рядом, поднял глаза. — О чём ты хотел…       И без слов понял — Виктор собирался сообщить о своём уходе. Только не мог решиться сказать это вслух. Сцепив пальцы за спиной, он шагнул вперёд и с минуту стоял, потупив взгляд. Ему было тяжело произнести слова, они застряли в горле пудовыми камнями и тянули его куда-то вниз, в тёмную бездну, в которой он окажется, когда уйдёт с этого корабля, оставив свою семью. Эта черта — нерешительность — раздражала Виктора, он никак не мог избавиться от неё, ведь кто захочет пойти за нерешительным капитаном? Выругавшись сквозь стиснутые зубы, он посмотрел на капитана и наткнулся на потерянный, настороженный и неуверенный взгляд. Виктор опешил и забыл все слова. Он вновь почувствовал себя подростком, не понимающим намерений взрослого перед ним. А когда неуверенность сменилась твёрдой решимостью, парень сделал шаг назад, наткнувшись спиной и головой о косяк. Дрожь колючей, холодной волной пробежалась по всему телу, когда капитан в два шага преодолел расстояние между ними и с силой прижал его своим телом к стене. « — Капи… — Но ему не дали договорить, заткнув грубым, долгим и болезненным поцелуем.       Одеревеневший, словно не он мечтал об этих сухих губах ночами, он не пришёл в себя, даже когда Эгрис отпрянул назад, надрывно дыша. Убрав ноющие от боли руки из-за спины, и вспомнив, что ему так же необходимо дышать, Виктор открыл рот, чтобы жадно заглотнуть воздух и раскашлялся. Не дожидаясь, пока он оклемается, Эгрис запустил пальцы в манящие своим необычным цветом волосы, и зашептал, касаясь обветренными губами виска: — Морской дьявол точно тебе благоволит, потому что я не понимаю, как у тебя это получается.       И Виктор раз за разом покрывался мурашками от горячего дыхания, а затуманенный, жаждущий взгляд вызывал у него одновременно ликование и, отчего-то, стыд. Сердце забилось в трепетном предвкушении, когда Эгрис, потянув за волосы, заставил задрать голову, а правой рукой уверенно, даже нагло, начал шарить по телу, быстрыми движениями расстегнув и стянув рубашку на пол. Это случилось настолько быстро, что Виктор застыдился — он не умел так шустро расстёгивать пуговицы, и побоялся, что Эгрис будет недоволен его медлительностью. — Ты ведь большой мальчик, понимаешь, что будет дальше? — Виктор кивнул. — Хочешь уйти? — он попытался в ответ покачать головой, но Эгрис не стал ждать и вновь накрыл его губы властным поцелуем, бесцеремонно проникая языком в рот нисколько не сопротивляющегося парня.

***

      Лисица потёр пылающее лицо сухими ладонями. До сих пор воспоминания об их первой ночи вызывали смущение, даже некий стыд. Он и сам не понимал, из-за чего. Эгрис тогда был очень внимателен, несмотря на грубость ласк, а при пробуждении смотрел настолько огненным, довольным взглядом, что Лис сконфуженно спрятался под одеялом. Его счастье длилось всего два года, а потом Эгрис рассказал о своей болезни. Которую он специально запустил, так как не желал дожить до старости и бороздить моря дряхлым дедом. Поэтому и не хотел отвечать на чувства Лисицы. Что побудило Эгриса передумать, он не знал и был благодарен за короткий миг, который они провели рука об руку, пока Эгрис не исчез, просто уйдя однажды утром, не попрощавшись. Он сам так хотел, и осиротевшая команда, почти в полном составе, осталась под командованием Белой Лисицы.       В дверь каюты постучали, и проёме показалась голова рыжего юнги. Он радостно улыбался, принеся Лисице хорошие вести: — Капитан, на горизонте корабль Мэй! — Иду, — соскочил на пол обрадованный Лис.       Вот кто всегда поднимает его настроение, так это Санву Мэй — озорная, чуть вздорная девица, сочетающая в себе черты всех его любимых людей: васильковый цвет глаз её был совсем как у Адели, доброта и ответственность за своих людей, как у Щуки, безбашенность, как у Эгриса. Она стала для него ярким солнцем, освещающим его глубокую яму безысходности и меланхолии, его любимой сестрёнкой, его спасением. И он надеялся, что девушка искренне привязана к нему, а не к его волосам, которые она при встрече неизменно начинала перебирать. Хохотнув, Лисица решил, что не против и такого расклада, и поспешил на палубу, заслышав звонкий голос сестрёнки.