cuore della morte

Утро в этот раз приходит серым. Свет через окно не освещает, а словно гасит комнату - тусклый, молочный, как будто солнце не проснулось. За окном снег продолжает идти, мягко и неумолимо, заваливая следы, укутывая землю в ещё одну холодную тишину. Хисын сидит за столом, не притрагиваясь к еде. Перед ним - чашка с едва тёплым травяным отваром, который они делают из засушенных листьев, собранных ещё осенью. На коленях тетрадь, где когда-то был чёткий, выверенный график вылазок, дежурств, распределения запасов. Теперь в ней пустая страница, и он просто водит по ней карандашом, не вырисовывая ничего конкретного. Когда Джейк заходит в комнату, он сразу замечает это состояние - замороженное. Не внешне, нет. Внутри. - Ты давно не ел нормально, - говорит он, присаживаясь рядом. Без осуждения. Спокойно. Хисын не отвечает сразу. Он выглядит так, будто его взгляд прошёл сквозь окно, через снежное поле, и дальше - туда, где уже ничего нет. Он устал. Глубоко, под кожей, до костей. Это не физическая усталость. Не от дежурств, не от тревоги за ребят. Это что-то, что просыпается с ним каждое утро и ложится с ним спать, а в промежутках жжёт всё внутри, как ржавчина, смешанная с медленным ядом. Он не помнит, когда начал чувствовать это. Может, осенью. Или, может, когда Сону однажды не вернулся по времени, и Хисын впервые всерьёз поверил, что кто-то из них может не дожить до утра. Или, может, когда понял: его сила больше не вдохновляет, а изматывает. - Всё нормально, - наконец говорит он. - Просто не выспался. Это ложь. Он вообще не спал прошлой ночью. Просто сидел у печки, слушая, как хрустит дом, как сыплется лёд с крыши, как шепчет себе под нос ветер. - Это не первый раз, когда ты так говоришь, - спокойно отвечает Джейк. - Я тоже не сплю. Только я знаю, почему. А ты? Хисын сжимает пальцы на тетради, карандаш ломается с сухим щелчком. Он даже не вздрагивает. Он боится ответа. Потому что ответ - пустота. Потому что он больше не чувствует себя частью этой жизни. Всё, что раньше двигало им - долг, любовь к группе, ответственность - стало чем-то далёким. Он действует по инерции. Потому что нельзя остановиться. Потому что если он остановится, они все рухнут. Громко и страшно. С невыносимой болью и залив все вокруг кровью. Он давно не чувствует вкуса еды. Или звуков - они будто через вату. Иногда тишина внутри такая плотная, что он боится, что скоро перестанет слышать даже себя. - Я просто устаю, Джейк. Это не лечится разговором. Джейк долго смотрит на него. Потом осторожно говорит: - Может и нет. Но молчание точно убивает быстрее. Хисын выдыхает. Не со злостью. Не с усталостью даже. А как будто из него уходит ещё немного жизни. - Ты знаешь, что самое страшное? - он смотрит на Джейка, и в его глазах нет ни страха, ни ярости. Только пустота. - Я иногда думаю, что если бы я завтра исчез - всё бы продолжилось. Без изменений. И это даже не обида. Просто факт. Джейк качает головой. - Это ложь. Но ты поверил в неё, и она сидит внутри, как гвоздь, - Он наклоняется ближе, голос становится тише. - Ты не сломанный, Хисын. Ты - изношенный. Разбитый. Но живой. А пока ты живой - мы можем что-то сделать. Тишина между ними становится плотной. Почти непереносимой. Хисын убирает тетрадь чуть дрожащими пальцами. И впервые за несколько дней - медленно отпивает отвар. Он всё такой же безвкусный, но тёплый. - Просто не оставляй меня одного, - шепчет Ли. - Пока я сам не вернусь. - Я рядом. Сколько нужно, - отвечает Джейк. - Просто... дыши. Этого пока достаточно. И в этой утренней серости, в этой глухой, непробиваемой депрессии - хотя бы одно плечо остаётся рядом. Пусть Хисын и не чувствует сейчас, что достоин тепла, он всё ещё в доме, среди своих. И иногда это - единственная нить, что держит человека на земле. К вечеру снег почти перестаёт, оставляя после себя мягкую тишину и вязкую, липкую серость. Сону закутывается в шерстяной шарф - тот самый, что когда-то подарил ему Рики в одну из их первых зимних дней на ферме. Он выходит на двор с ведром, чтобы собрать свежий наст. Воздух плотный, неподвижный, будто мир затаил дыхание. Он замечает Хисына сразу. Тот сидит на крыльце, неподвижно, как статуя. Ни сигареты, ни блокнота, ни привычного взгляда, сканирующего горизонт. Просто тень на фоне дома. Сону замедляет шаг. Не потому что боится подойти, просто чувствует: в это состояние нельзя вторгаться резко. Слишком хрупко, слишком надломлено. Он садится неподалёку. Между ними только дыхание и слабый хруст снега. - Всё нормально? - спрашивает он спустя пару минут, не глядя в лицо друга. Хисын не отвечает. Не сразу. Он кивает, но движение резкое, почти неосознанное. Сону видит: в этом теле что-то гаснет. Не снаружи. Внутри, медленно, как огонь, на который не хватило воздуха. - Ты стал меньше есть, - спокойно говорит Сону. - И спишь, так будто извиняешься за это. - Я просто думаю, - коротко отвечает Хисын. - Много дел. Сону улыбается, но в этой улыбке - тревога. - Мы все думаем. Но ты будто утонул в этом. Он поворачивается к нему. - Я помню, как ты нас собирал по кускам, когда мы только прибыли на ферму. Как держал, когда у нас всё рушилось. И никто из нас не хочет, чтобы ты стал тем, кого нужно теперь спасать. Но, хён... может, пришло время позволить? Хисын отводит взгляд. Его пальцы сжаты в кулак. Не из злости. Просто чтобы что-то чувствовать, хотя бы боль от отросших ногтей. Сону не давит. Он молчит ещё немного, потом поднимается. - Если тебе просто нужно помолчать - я рядом. Если хочешь поругаться - тоже найду время. Не геройствуй. Здесь никто не требует этого от тебя, - Ким уходит, оставляя после себя только лёгкий запах снега и цветочного аромата духов, которые нашел во время вылазки еще около двух месяцев назад. Хисын остаётся сидеть, не двигаясь. Внутри клокочет глухая боль, но слова Сону не исчезают, не растворяются. Они впитываются в него, как снег в тёплую ладонь. Медленно. Без обещаний. Но с шансом. Он закрывает глаза. И впервые за многие дни разрешает себе просто сидеть. Не думать. Не считать до десяти в попытке успокоить бешено колотящиеся сердца. Не держать всех на плечах. Просто быть. Быть тут и сейчас, чувствовать себя плохо, принять боль в груди и в голове от бессонницы. За его спиной дом полный людьми, которые ждут его и любят как свою семью. Которые переживают за него не потому, что лидером больше стать никто кроме него не в силах, а потому что Ли Хисын их друг. Каждого из шестерых парней. Вечер тянется, как размокшая верёвка - тускло, лениво, с нотками холода, просачивающегося сквозь щели в окнах. В доме пахнет хлебом - сегодня Джейк пёк сам, немного пережарил низ, но всё равно получилось съедобно. Сону с Рики прибираются в кладовке, тихо переругиваясь вполголоса. Чонвон читает вслух из какой-то потрёпанной книжки, но без особого энтузиазма - скорее, чтобы заполнить тишину. Хисын снова уходит во двор. Не говорит зачем, не берёт с собой ничего, кроме куртки. Джей замечает это краем глаза. Опять. Он выжидает пару минут, потом тихо встает, накидывает куртку и выходит следом. Снаружи темно, только тусклый свет фонаря над входом освещает серое пространство, в котором почти ничего не видно - только спину Хисына, прислонившегося к перилам. Он будто сливается с деревом, с тенью, с чем-то не-живым. Джей неторопливо подходит и встаёт рядом. - Что, решил превратиться в мебель? - фыркает он, поднимая бровь. - Ты так часто тут стоишь, что я уже думаю повесить табличку «Вешалка». Хисын не смеётся, но губы едва-едва дёргаются. - Тут лучше, чем внутри, - отвечает он тихо. - Там шумно. - А ты сам не из тихих, если что, - бурчит Джей, опираясь локтями на перила рядом. - Помню, на первом курсе ты с такой скоростью командовал нашей дурацкой баскетбольной командой, что мы все чуть не упали от перегрева. Особенно когда кричал на меня за каждый фол. Хисын вздыхает. Это почти усмешка. - Потому что ты вечно прыгал вперёд, не глядя, - говорит Ли, пиная снег под ногами. - И до сих пор прыгаю, да? А ты до сих пор всех спасаешь, даже когда сам выгораешь в хлам, - Джей бросает на него взгляд, но не с укором, а с тихой, почти незаметной заботой, укрытой под хрипловатым голосом, - Ты выглядишь так, будто тебя кто-то вывернул и повесил сушиться, - добавляет Джей. - И я не имею в виду твой ебучий свитер с этими звездами, который ты растянул, потому что колени в него прячешь. Молчание. Но не глухое. Просто тёплое. Они давно не говорят прямо. И не нужно. У них - свои способы. Хисын опускает голову, смотрит на снег под ногами. - Я... будто потерял что-то. В себе. Не знаю, когда. Просто... тишина внутри. Не отдых - пустота. Джей не отвечает сразу. Он вытаскивает из кармана мятую, подсушенную мандариновую кожуру и кладёт на перила. - Пахнет солнцем, - говорит он. - Думал, может, это хоть немного напомнит, что это всё не насовсем. Он не смотрит на Хисына, но чувствует, как тот сдвигается чуть ближе. Не впритык, просто чтобы не быть в одиночестве. - Я не умею говорить как Джейк, - продолжает Джей. - Не умею «быть рядом» как Сону. Я умею... ну, максимум - не дать тебе превратиться в ходячее бревно. - Ты умеешь больше, - хрипло отвечает Хисын. - Ну, разумеется. Я ведь ахуенный, - ухмыляется Джей, но без яда. Просто потому что если не смеяться, то провалишься. Потом снова тишина обволакивает. Они стоят рядом, плечом к плечу, как и тогда, на первом курсе, в университетском спорт зале, когда вокруг орали, и мяч катился в стену, а Джей просто сказал: «Ты слишком серьёзный. Но я рядом. Так что расслабься хоть немного». Хисын впервые за много дней чувствует: не один. И пусть боль внутри не уходит, она становится тише. В доме тихо. Слишком тихо для вечера, ведь обычно кто-то гремит у плиты, Рики жалуется на холод, Джей стонет, что снова порвал шнурки. Но сейчас только слабое потрескивание дров и напряжённое молчание. Хисын стоит в дверях гостиной и смотрит на всех. Они сидят кто где - на полу, на старом диване, на подоконнике. Он не просил их собраться. Просто встал посреди комнаты и сказал: «Мне нужно сказать». Ни у кого не было вопросов. Все поняли. Он держит спину прямо, как всегда. Но в этой прямоте в этот раз не привычная уверенность, а надрыв. - Я… - начинает он, и голос хрипит. - Я давно должен был поговорить. Обо всём. Джей отрывается от стены, скидывает ногу с подлокотника кресла. Чонвон напряжённо смотрит на Хисына. Рики ерошит волосы. Сону уже прижал колени к груди, будто заранее чувствует, что будет больно и готовится морально к тому, что сейчас их лидер потеряет привычный панцирь и покажет свою настоящую сущность. Слабую, такую, которая есть у каждого. Хисын вдыхает, потом выдыхает. Медленно, будто каждое слово вырывается с боем. - Я устал. Не от вас. От себя. От этого мира. От того, что каждый день - это выживание, но не жизнь, - он проходит в центр комнаты. Руки дрожат. - Я давно не хожу на вылазки не потому, что боюсь зомби. Я… боюсь, что если снова увижу, как кто-то из вас пострадает, я не выдержу, - он смотрит на Джея и Рики. - Когда ты упал на штырь, Джей… когда ты, Рики, потом не мог говорить от боли в голове... я... я подумал, что всё. Что всё это зря. Что я плохо спланировал. Что я отвёл вас туда, где вы могли погибнуть. Что если бы я сам пошёл, то все было бы иначе. Я себя ненавижу… - Прекрати, - резко говорит Рики. Он отрывается от стены, на которую опирался и сделал шаг вперёд. - Это не твоя вина. Мы сами согласились. Это был наш выбор. Никто не винит тебя в том, что произошло или что происходило. Никто из нас не ждет, что ты будешь сильным или героем. - Но я должен был! - срывается Хисын. Голос взлетает, ломается. - Я должен был вас защитить. Это всё, что я умею. Всё, на что ещё способен. - И это ты называешь «умением»? - откликается Джей, глухо, с болью в сердце. - Жить, будто тебя нет? Ты нас защищаешь или отдаляешься? Хисын замирает. И вдруг просто падает на колени, как будто из него выбили воздух. - Я не знаю, как по-другому, - выдыхает он, закрывая лицо ладонями. - Я не знаю, как не нести всё это. Я так боюсь вас потерять. Всех. Больше, чем себя. Сначала - тишина. Потом слышен всхлип. Тонкий, почти неслышный. Сону. Он сидит в углу, плечи мелко дрожат. Слёзы стекают по щекам, но он не вытирает их. Просто плачет. Молча. Как будто давно ждал, что кто-то скажет это за него. Чонвон сжимает край рукава, нос втянут, но он быстро отворачивается, будто что-то рассматривает в полу. Джейк прикрывает глаза рукой, делая вид, что чешет переносицу, но под пальцами блестит влага. Даже Джей, зарыв лицо в ладони, хрипло выдыхает сквозь зубы: - Придурок ты, Хисын. Но… ты наш. Он подходит, усаживается рядом, толкает плечом, почти шутливо, но остаётся сидеть - рядом, близко. Через секунду рядом с ними оказывается Сону, потом Джейк. Рики тяжело опускается с другой стороны. Чонвон садится последним, касаясь плечом к плечу. Никто не говорит больше. Но всем ясно: это - не разлом между ними. Это - сближение. Хисын всхлипывает, и кто-то - кажется, Джей - почти незаметно сжимает его запястье. Просто, чтобы он знал: не один. Больше - не один со своей болью. Хисын всё ещё сидит на полу, сгорбившись, будто пытается спрятаться от собственного тела. Он судорожно вдыхает воздух, но тот будто не проходит в грудь - только царапает изнутри. Щёки мокрые от слёз, ладони всё ещё прикрывают лицо, но теперь больше не от стыда, а потому что разрешить себе чувствовать оказалось больнее, чем терпеть. - Я больше не могу, - хрипит он, глотая слёзы. - Я просто... больше не могу. Джей делает движение, чтобы приблизиться, и резко шипит сквозь зубы, когда бок вспыхивает адской болью. Он рефлекторно хватается за него, стонет, опускаясь на одно колено. - Чёрт... - вырывается у него. Он пытается выровнять дыхание, но глаза непроизвольно слезятся от боли. - Блять, опять зашевелил... Чонвон немедленно подлетает к Паку, удерживая того на предплечье, смотрит прям в глаза напротив с немой просьбой «аккуратнее». Хисын резко вскидывает голову, будто его ударили по затылку. Смотрит на него. И тут будто весь воздух в комнате исчезает. Он таращится на Джея, которого поддерживает Ян, и его глаза становятся пустыми, как дно колодца. Дыхание сбивается, он начинает задыхаться, судорожно хватает воздух ртом. Руки дрожат, потом он хватается за горло, будто не может вдохнуть. - Хисын? - Чонвон мгновенно бросается вперёд. - Эй! Эй, посмотри на меня. - Он не может дышать! - вскрикивает Джейк. Он уже рядом, опустился на колени, пальцы дрожат, не зная, куда тянуться - к спине? К рукам? Страх читается даже в голосе. - Это паническая, это паническая! - Сону пытается говорить быстро, но его самого трясёт, он вспоминает, как сам не мог вдохнуть во время приступа месяца два назад. - Ему нужно... нужно... - Контакт, нужен контакт! - Рики без слов встает за спиной Хисына и аккуратно касается его плеч. - Хисын, слышишь меня? Ты не один, ты здесь. Это не тогда. Это сейчас. Мы с тобой. Хисын не слышит. Он захлёбывается собственным дыханием, грудная клетка поднимается и опадает с пугающей скоростью, взгляд стеклянный, будто он не видит их вообще. В глазах - ужас. Не тревога. Ужас. Кислорода абсолютно не хватает и легкие начинают гореть. - Хисын, блять, - сипит Джей, пробираясь ближе, стиснув зубы от боли. Он хватается за Хисына одной рукой и смотрит прямо в глаза. - На меня смотри, слышишь?! Смотри на меня! Это я! Джей! Пак Чонсон! Я с тобой, я здесь! Его голос срывается, но в нём железо. Настоящее, тёплое. Хисын моргает. Первый раз. Потом второй. Его пальцы срываются с горла, но он всё ещё дрожит, как в лихорадке. Джей не отпускает. Трясёт его за плечи. - Ты не виноват, хён. Ни в чём, слышишь? Ни в чём. Мы все живы. Мы здесь. Из-за тебя. Потому что ты держал нас. И ты всё ещё держишь. Не смей исчезать. Не смей. Ты – все что есть у нас. Наш лучший друг и хён, который всегда готов прийти на помощь и подставить свое плечо. Мы любим тебя, Ли Хисын. Каждый, - Джей старается говорить как никогда уверенно, держать лицо, чтобы не выдать гримасу от резкой боли в ране. - Я... - хрипит Хисын, голос почти не его. - Я так... боюсь. Я не могу... Он сжимается в комок, как будто хочет исчезнуть. Джей тянется, несмотря на боль, и просто прижимает его к себе. Не важно, как сильно ноет рана, не важно, как тело просит упасть. Важно одно - Хисын не должен провалиться. - Я тоже, - шепчет Джей. - Все мы. Но бояться - это не слабость. Это то, что делает нас живыми. В комнате снова тишина. Но теперь в ней не пустота. В ней - дыхание. Судорожное, рваное. Тёплые ладони, которые не отпускают. Голоса, что не кричат, но держат. Сону аккуратно кладёт руку на руку Хисына, нежно, будто держит что-то хрупкое. - Я думал, ты железный. А ты такой же, как мы. И это... нормально. - Лучше так, чем молчать и гнить изнутри не от укуса твари, а от собственных мыслей, - шепчет Сонхун, чуть отворачиваясь, чтобы никто не заметил слёз в уголках глаз. Рики опускается рядом, обхватывает Сону за плечи. Тот прижимается лбом к его щеке. Все двигаются ближе, как будто у них одно дыхание, один пульс. Чонвон шепчет: - Мы - твоя спина, Хисын. Даже если ты падаешь, мы подставим руки. Всегда. Хисын плачет. Тихо, как будто сам не верит, что может. Он не держит лицо, не сжимает кулаки, не уходит в себя. Он остаётся с ними. И впервые за всё это грёбаное, зловонное, изматывающее время - ему становится чуть легче. Потому что он не герой. Он - человек. А человек может не выдерживать. Может бояться. Может падать. Но никогда не остаётся один, если рядом - те, кто его держат.